без рук

      Антон зажимает зубами ключи от машины, копаясь в поясной сумке, перекинутой через плечо, и даже пытается говорить что-то параллельно. Антону и самому параллельно: и на пандемию, и на элементарную гигиену. Ему так удобно — он, кажется, вообще всегда что-то держит во рту, стараясь не занимать руки, ведь — а вдруг халявный пивас прилетит от кого-то? Как тогда его в свои лапищи хватать? Вот то-то же.       Дима пытается выхватить ключи изо рта, но он же коротышка — не допрыгнуть ему, ещё и Шаст отклоняется, смеясь и всё-таки доставая из закромов сигаретную пачку. Все Димины увещевания, что зубы вообще-то не вечные, Антон игнорирует тоже: какая в жопу разница, если есть и сам Позов, и Криворотов, который любой кривой рот сделает нормальным, были б деньги. А деньги есть — он же селеба, в конце концов.       Ключи во рту заменяются сигаретой, и её Шастун тоже закусывает, щёлкая капсулу. В этот момент Арсению хочется самому щëлкнуть его по лбу чем-то тяжёлым: слишком всё это выглядит провокационно. Конечно, Антон не пытается никого провоцировать, потому что просто не умеет: он прямой, как палка, что физически, что эмоционально, и нет в нëм ни интриги, ни способности к намëкам, но Арс чувствует разрастающееся внутри желание подойти и выдрать изо рта Шастуна всё, что там есть, желательно вместе с этими его зубами, которым он готов даже пожертвовать свой член. Это вообще странное что-то: Попов не то чтобы сильно страдает от болезненных воздействий, но и фанатом их не является, по большей части терпит просто, а тут готов ощутить укус вот этих самых зубов на самой чувствительной части своего тела. Издевательство какое-то.       В голове очень ярко вспыхивает картинка, как Антон садится перед ним на колени, а потом вот так, в своём любимом стиле «Без рук» берёт в рот его член. Кажется, Арс краснеет.       — Всё, пацаны, я поехал! — Антон открывает машину, наконец, всем по очереди пожимает руки, похлопывает парней по спине, затягиваясь и выдыхая дым уголком губ, как будто он пират или мент в засаде. Но даже это не мешает ему оставаться максимально эстетичным, и это тоже Арсения бесит, потому что — он отлично понимает каждую девочку-фанатку в возрасте от 13 до 73: Шастун очень красивый, а бисексуальность в жопу не засунешь, туда бы что-нибудь другое. Хочется поговорить об этом уже с Антоном, но всё, что между ними есть, — это неловкие полунамеки Арсения и непробиваемая тупость Антона. Арс понимает, что «тупость» — это, скорее, неумение распознавать тонкие ассоциативные вариации «по касательной», но поделать с собой ничего не может и поговорить словами тоже — слишком сложно, слишком просто. Заебало.       Антон бросает на друзей взгляд из машины, машет рукой, опять что-то держа во рту, и Арс чертыхается почти вслух: господи, тебе что, соски в детстве недодали, сколько можно-то уже? Серёжа смотрит на него странно и ухмыляется, Дима не обращает внимания, Стас залипает в телефон, и ситуация почти нормальная, если не учитывать степень Арсова недоëба и уровень злости на себя и Антона.       Всë это сильно осложняется тем, что им скоро ехать в тур: количество часов, проведённых вместе, а иногда и совсем наедине, станет зашкаливающе огромным, а Шастун вряд ли откажется от своей привычки всё тащить в рот. Почему он это делает и почему это так Арсения волнует — это уже второй и третий вопросы. Первым всё ещё остаётся: «И что, блять, со всем этим делать?».       Арс вздыхает тяжело и тянется за телефоном: такси на Ленинградский ему никто не вызовет, а, если он завтра не явится на досъемки, в Ленфильме его потом сожрут. И явно не так, как ему бы хотелось.

***

      — Арс, Арс, а когда ты прилетаешь? Или ты на «Сапсане»? Может, встретить тебя надо? — Шастун позвонил с самого утра, непонятно вообще зачем, как подорвался-то в такую рань (хотя справедливости ради стоит вспомнить, что у него сейчас и проектов больше, чем у них с Димой и Серёжей вместе взятых, и что спит Антон нормально только в туре — потому что при любой возможности отрубается).       — Антох, а это обязательно выяснять в 9 утра единственного выходного дня перед туром? — нет, Арсению, конечно, очень приятно подобное внимание, тем более что он со своей гиперфиксацией на Антоне Андреевиче Шастуне практически смирился, и осталось для полного принятия только его фотографию поставить на заставку телефона — а лучше совместную, благо репортажи с концертов пестрят их взаимодействиями. Жизнь тоже, но не так ярко, к сожалению. Арс не удерживает печальный вздох в трубку и осекается тут же. — Я и сам доберусь, тем более, мне к Серёже ехать, а тебе не совсем по пути, вроде как.       Шастун смеётся в трубку и бубнит что-то типа «Ну я и так понимаю, что к Матвиенко, и предлагаю все равно», но Арс уже не слышит этого совсем: в ушах шумит, а с организмом происходит что-то странное, потому что Антон говорит и опять что-то тащит в рот, судя по невнятной речи, буквально: то ли перехватывает зубами ремень сумки, то ли подкуривает сигарету, и эта картина — как у Шастуна во рту что-то, что не его член, Арсения иррационально вышибает из нормального состояния. Хочется попросить Антона включить видеосвязь, чтобы посмотреть на это, но кто они такие?       — Спасибо ещё раз, Шаст, но я правда сам доберусь, — говорить сложно, в горле застревает ком, а в паху — необъяснимое возбуждение. Чёртов Шастун, разбудил, а ему теперь дрочить. Спасибо, действительно. От всей души, ёпта.       Арс тащится в душ, потому что Антон, на самом деле, позвонил вовремя: ему собирать шмотки на несколько недель тура, пока не появится возможность ненадолго вернуться на съёмки по графику, ему завтракать, ему ещё ехать на Московский и трястись в Сапсане (хотя «трястись» — это Арсений охуел просто, на самом-то деле, но переехать в Москву не позволяет гордость и брошенная когда-то фраза, что ему там и делать-то особо нечего), ему к Матвиенко ещё добираться, и дай Бог, не через все московские вечерние пробки, а через половину хотя бы. Ему предстоит длинный день; спасибо Антону, что он его хотя бы начал с улыбкой, когда увидел, кто звонит.       Это странно, конечно, но в 38 лет Арс чувствует себя, может быть, на 25 максимум, и ему очень хочется орать от счастья, что эти странные чувства на него снизошли, что с ним, вот таким необычным и «ебанувшимся, а никто и не заметил», может происходить что-то такое обычное и распространённое, как влюблённость в коллегу, друга, давнего знакомого. Ему непривычно, что это чувство вообще к нему приходит, потому что — давно это было в последний раз, он тогда женился вообще, но, как показала практика, всё это может быть не навсегда, и это осознание ударило больнее тяжёлого бракоразводного процесса. Арсений всё же во многом идеалист и искренне верил, что такое большое чувство должно приходить на всю жизнь, а оказалось, что и он сам, и его любимая женщина могут просто остыть, перегореть, расхотеть быть рядом. Это никак не отразилось на чувствах к дочери, конечно, потому что она всё же отдельный человек — и часть его самого, в каком-то смысле, но всё-таки принимать тот факт, что любовь — совсем не такая вечная, как в известной французской песне, было больновато.       Возможно, благодаря этому осознанию, сейчас он так просто принимает в себе и чувства к Шастуну тоже: знает, что это тоже может пройти. Обстоятельств, которые этому поспособствуют, слишком много: они в России, где гомофобия практически закреплена законодательно, они медийные личности, которым прохода не дают в прямом смысле этого слова, — приходится уже пару лет перемещаться исключительно с охраной от выхода до двери машины, чтобы остаться в целости и сохранности, они, в конце концов, совсем разные: Арсений — бисексуальный мужчина, который наконец перестал этого стесняться, а Антон — гетеросексуален настолько, что даже про девушку свою говорит, что «с ней прикольно трахаться». Арс кривится от воспоминаний о том подкасте, жалея Иру немного совсем: ему было бы неприятно, если бы любимый человек говорил о нём исключительно в таком ключе. Это, кстати, ещё одно обстоятельство, из-за которого Арс выбирает не распаляться в сторону Шастуна слишком сильно — признания у того, конечно, так себе.       Арс смеётся сам над собой, пока настраивает воду в душе, потому что — ну что это такое, влюблённость в Шастуна выросла в нём фактически из дурацкого желания получить от Антона минет без рук, желания невыполнимого, но такого жгуче-сильного, будто в грудь засунули облитую бензином тряпку и подожгли, а она там горит теперь, никак не потухнет. Ему в голову приходит, в целом, закономерная мысль, что можно подрочить на эту фантазию, и тогда она должна его всё-таки отпустить; и странно, что эта мысль не приходила ему в голову раньше.       Он уже стоит под струёй воды, отфыркиваясь и стирая горячие капли с лица, и возбуждение внутри нарастает на ком воспоминаний о только закончившемся разговоре, на картины, вырванные из памяти, на эту дурацкую сторис, в которой Антон жрёт мороженое (Арсений не удержался и сделал запись экрана, потому что невозможно было не), наслаивается на богатое воображение, в котором Шастун уже опустился перед ним на колени и смотрит потемневшими глазами, сцепляя руки за спиной в замок и подаваясь вперёд. Картинка вспыхивает перед глазами так ярко, что хочется зажмуриться, да только это не поможет, и Арс тянет руку к члену — а им уже можно как битой в бейсбол играть, — пытаясь хоть как-то кулаком сымпровизировать подобие минета. Получается плохо, но фантазия справляется на отлично, и ему хватает нескольких минут для того, чтобы кончить и ухватиться за стену, потому что ноги больше не держат нормально. Голова гудит, и единственная мысль, которая бьётся в сознании: «Не помогло, теперь хочется ещё сильнее». Арсений матерится про себя, воет в глубине души от безысходности, шагает обратно под воду, чтобы смыть сперму и ощущение неправильности происходящего, старается выкинуть из головы хотя бы придуманный образ голого Антона на коленях. Получается откровенно хуёво.

***

      — АрсеньСергеич, ты выпадаешь, — Матвиенко зевает сам, но всё равно обращает внимание, что лучший друг спит на ходу, — у нас как бы концерт вечером, ты хоть в самолёте поспи, ладно?       Они сидят в бизнес-зале Домодедово, ожидая посадки на самолёт до Казани, им лететь всего полтора часа, и это что-то смехотворное: за последние дней десять он едва ли нормально спал хотя бы одну ночь. Ебучий (и не ебущий) Шастун снится с завидной регулярностью, а сам сейчас храпит в соседнем кресле, свернувшись креветкой в очередном безразмерном худи, и хочется ему капюшон поправить, а потом поцеловать в лоб, чтоб спалось крепче (свечку за упокой ставить пока не хочется, но такими темпами…). Арс бесится сам с себя и чувствует, что вечерний концерт пройдёт на истерике, да и завтрашний в Ульяновске наверняка тоже: им ехать потом на арендованном автобусе, а не на их привычном туровом, часа 4, вымотанным, потным и грязным, а ещё ночное заселение в гостиницу, потому что надо же выспаться перед выступлением, а ещё наверняка что-то пойдёт не так — Оксана, конечно, отличный менеджер, но за других людей отвечать не может… Попов сам себя накручивает до состояния «Я пружинка, нажми и выбью глаз», но поделать с этим ничего не получается: у него уровень желания хотя бы просто подрочить уже с Антоном вместе зашкаливает до красных значений, но сделать-то этого никак нельзя. Он снова внутри себя вздыхает и заставляет себя отвернуться от замотанной в кокон фигуры: всё равно толку от рассматривания особого и нет.       Их рейс объявляют спустя минут 15, и все потихоньку встают, потягиваются, не спеша двигаются к выходу на посадку: бизнес-класс в приоритете, им ни в очереди стоять не придётся, ни толкаться в толпе, и Шастун опять хмыкает своё «Селебы», в ответ на что Дима коротко смеётся. Арс проверяет посадочный талон, паспорт, лезет в сумку за аирподсами, чтобы сразу после взлёта включить музыку и отключиться от реальности, когда Антон толкает его в плечо и, смеясь, говорит:       — Арс, подержи, пожалуйста, документы, замок заело, — и тащит угол сумки в рот, прикусывая, вместо того, чтобы одной рукой держать его, а второй тянуть «собачку» вверх.       Арсений застывает, заглядывается, замирает совершенно, потому что это уже похоже на осознанную провокацию: рядом Стас, Дима, Серёжа, Оксана, Марина, ещё несколько человек из команды, но Антон почему-то конкретно к нему обратился, а теперь вроде как стреляет глазами. Это невыносимо и необъяснимо совсем; Арс досматривает представление, трясущейся рукой протягивает отплëвывающемуся от неприятного привкуса Шастуну паспорт и шагает прямо к стойке, лишь бы побыстрее сбежать. За ним следом идёт Марина, обсуждая какие-то юридические вопросы касаемо будущих концертов, и он искренне благодарит Вселенную, что отделался так легко.       Вселенная его не слышит: место Антона оказывается соседним, и это уже действительно похоже на какое-то издевательство, потому что Шастун бесцеремонно вытаскивает у Арсения один наушник, громогласно заявляя, что забыл свои, поэтому слушать музыку они теперь будут вместе, ведь «Мы же друзья, да, Арс?». Попову хочется скрипеть зубами от этой непосредственности и наглости, но ничего с этим поделать он не может: у Антона не просто образ мальчишки, он сам по себе такой — простой, открытый, делает, что вздумается, говорит, как скажется. Именно понимание этого и помогает выдохнуть и забыть о том, что было в аэропорту: Шастун на провокации и намёки просто неспособен, это очевидно каждому, кто с ним хоть раз взаимодействовал, а значит, Арсений просто оказался ближе остальных. Хотелось бы, конечно, оказаться ближе остальных к телу, а не к паспорту, но это тоже неплохо, в целом, и Арс смеётся про себя, докручивая шутку до однополого брака где-нибудь в Финляндии. И тут же бьёт себе мысленный щелбан: будто одного «брака» было мало.       Они так и летят полтора часа с парой наушников на двоих, и Шастун заваливается ему на плечо, посапывая во сне, и Арс пытается не романтизировать, не накручивать и не шевелиться на всякий случай, потому что Антону пора бы и выспаться. В какой-то момент Арсений задрёмывает сам, опуская щёку на макушку Шастуна, и ему от этого ощущения необъяснимо тепло, но подумать об этом он уже не успевает.       Ладонь кто-то мягко сжимает, и Арсений открывает глаза под тихое: «Арс, просыпайся, мы почти приземлились». Он спал, кажется, минут сорок, и этот сон, в котором Шастун дремал у него на плече, едва ли вообще понимая, как он на него улёгся, хочется оставить себе навсегда, упаковав в ментальную коробочку приятных воспоминаний, и никогда не доставать, чтобы не потерять. Но нужно просыпаться, тем более что мимолëтное прикосновение уже пропало, а значит, сам Шастун уже, скорее всего, потихоньку собирает конечности в кучу и планирует выходить из самолёта в первой десятке пассажиров.       Второй наушник оказывается уже в кейсе, когда Арс тянется убрать свой, и лицо у него в этот момент, кажется, слишком недоумëнное, потому что Антон смеётся и тихо говорит:       — Он мешался, и я убрал сам, чтобы тебя не будить, — он выглядит немного виноватым, но это, скорее всего, просто домыслы Арсения: с чего бы Антон испытывал вину? — Ты же всегда убираешь кейс в карман толстовки, ну и…       Арсений бездумно кивает, и шестерëнки в голове крутиться отказываются.

***

      Они отыгрывают концерт на каком-то космическом совершенно уровне: Шастун заряжен, кажется, больше остальных, и Арсу остаётся только пялиться на него восхищëнно, не всегда собираясь с мыслями для своих реплик, но, кажется, заряд, полученный утренним перелëтом и фантомным ощущением чужой руки на тыльной стороне своей ладони, заканчивается ровно к последней минуте выступления. Это удивительно, на самом деле, потому что никто из них так и не поспал нормально: Серёжа и Дима держатся на энергетиках и удивительным образом не ловят тахикардию, а ведь никто тут не молод, Арс заливался кофе полдня, пока они расхаживали площадку и чекали звук. Один Антон поймал где-то шило в жопе и скакал весь день, как заведённый, на что остальные только закатывали глаза, а Арсений про себя шутил, что лучше бы в жопе у Шастуна было не шило.       Усаживаясь в автобус, Арс вслух радуется тому, что кресла широкие, а ехать всего 4 часа, и пусть они будут в Ульяновске в три часа ночи, но и в дороге поспать можно, и в отель заселиться. Серёжа поддакивает что-то про сон на нормальной кровати и ворчит, что в этот раз у них очень странно начинается тур: самолёт, автобус, самолёт, но Стас, Оксана и Марина только машут руками, мол, сами знаем, что проебались, но уже что есть. Позов, кажется, поддерживает ребят, но Арсений этого уже не особо разбирает: он ушёл в конец длинного автобуса, подальше от людей, располагаясь на двух креслах предпоследнего ряда.       — Арс, я сяду с тобой?       Голос раздаётся очень близко, а речь кажется не совсем четкой, и Арсений чертыхается про себя: господи, Шастун, только тебя с твоими оральными фиксациями не хватало. Он разворачивается, полный решимости послать Антона подальше, чтобы они оба могли поспать спокойно, но, стоит Арсению только увидеть эту картину, дар речи теряется.       Шастун стоит рядом, держа во рту чупа-чупс.       Он не перестаёт сосать чёртову конфету, даже не прикасаясь к палочке руками, пока сам копается в карманах и выуживает оттуда всевозможные бумажки и чеки, оставшиеся, кажется, ещё с незапамятных времён. И на Арсения не смотрит, пока сам Попов пытается собраться с мыслями, чтобы чётко и вразумительно послать кое-кого обнаглевшего в край в правильном направлении.       — А? Они там хотят в какие-то стикеры-хуикеры играть, а я не высплюсь, если они орать будут, а ты вот, нашёл место, где тихо, — Шастун наконец поднимает взгляд и смотрит по-щенячьи совсем. Арсений сдаётся.       — Да, садись, только не храпи, Бога ради, — он и сам не знает, зачем говорит это: Шаст не храпит практически, только когда у него нос заложен, и как человек, который периодически спит с ним в одном номере, Арсений об этом в курсе.       Антон кивает, как будто даже радуется, что разрешили, и Арс в очередной раз думает, что даже в тридцать лет Шастун умудряется оставаться совершенным ребёнком, несмотря на все эти его проекты, шоу, количество ребят, которые считают его своим наставником и учителем. Это тоже удивительно и в голове не особенно укладывается, зато в ходе этих размышлений Попов не очень улавливает, когда ему на плечо снова укладывается голова уже спящего Антона.       «Ну и ладно, пусть спит, — Арс старается убедить себя, что ничего необычного сейчас не происходит, но этот чертов леденец, который Антон в итоге разгрыз, никак не идёт из головы, — ему нужно, а тут и правда тихо».       Под эту мысль и укачивающее движение автобуса он засыпает и сам, не осознавая, что его руку кто-то перехватывает в свою.

***

      Отель приятный, персонал не пытается с ними заигрывать или фотографироваться, прекрасно осознавая, что люди после четырёх часов дороги и посреди ночи пошлют их в известном направлении и будут правы, и Арс даже не думает о том, что второй раз за сутки он засыпал и просыпался на одном квадратном метре с Антоном, а ещё — об ощущении чужой кожи, которая так обжигает его ладонь.       Позов и Матвиенко зевают во весь рот, пока Антон пропадает куда-то вместе с Оксаной, которая, вообще-то, должна заниматься их расселением: да, они взрослые люди, но зачем-то же у них есть администратор. Стас с остальными ребятами из команды что-то тихо обсуждает, кажется, вопросы звука с прошедшего концерта, но никто всё ещё никуда не торопится, и Арс задаётся вопросом: они что, спать все не хотят?       — Ребят, а чё никто спать не торопится-то?       Он задаёт вопрос в пустоту, потому что ответа не ждёт особо в принципе, как и на все свои размышления последних дней, но в этот момент как раз возвращаются слишком уж активный Шаст и сонная, замотанная Оксана с ворохом ключ-карт.       Суркова раздаёт пластиковые карточки, Антон неконтролируемо широко улыбается, пока все расходятся по номерам, а затем догоняет уже уходящего Арсения, касаясь плеча:       — Нас снова вместе поселили, прикол, правда?       Арс кивает: голова не соображает ничего, и в мозгу все перемешивается в кашу из автобусного сна, чужой руки на плече, желания принять душ и завалиться спать часов до 12 дня, благо концерт только в 7 вечера, и он только один. Шастун убирает руку, продолжает говорить что-то смешное, пока они едут в лифте на нужный этаж, почти ведёт клюющего носом Арсения к двери, открывает ее своим ключом.       — Проходи, располагайся тут, выбирай, где будешь спать, я пока схожу умоюсь и душ приму, — Попову кажется, что Антон опять ведёт себя непривычно и неуверенно, хотя казалось бы — сто раз уже ночевали в одном помещении же, но голова и правда отказывается работать нормально, поэтому Арс действует, как сказали: бросает рюкзак рядом со шмотками Шастуна, стягивает толстовку, падает на застеленную кровать у окна.       Он борется со сном, потому что в душ просто необходимо: хочется смыть с себя все сегодняшние перелёты, переезды, тревоги, волнение, усталость. Ещё хочется подрочить, чтобы снять эмоциональное напряжение, а делать это в кровати при Антоне или в ожидании, пока он выйдет из душа, конечно, очень на грани адреналинового шока, но всё-таки неэтично. Поэтому Арс заставляет себя сесть, вытащить футболку и чистые трусы, когда Шастун вышагивает из душевой с зубной щёткой во рту.       — Арс, — слова снова похожи на кашу, но это мешает понимать Антона меньше всего, — подай футболку, пожалуйста.       И если до этого момента Арсений фокусировался только на том, что рот у Шастуна в пене от зубной пасты, а электрическая щётка имеет подозрительно фаллическую форму, то теперь он замечает, что Антон ещё и в одних трусах. Он уже явно принял душ, потому что торс покрывают редкие капли, волосы мокрые и вьются, как у чëртового ангелочка с картин Рембрандта, но — и нет, Арсению не кажется, он уверен, — взгляд подозрительно темнеет, цепляясь за открытый рот Арса, его же обнажëнное по пояс тело и стискивающие покрывало пальцы.       Шастун ничего не говорит, и Арсений ему благодарен очень, потому что безнадёжный стон, который уже почти срывается с его губ, удаётся удержать. Это, конечно, ни от кого из присутствующих не укрывается, но делает ситуацию чуть проще, и Антон, наклоняясь, выдёргивает из спортивной сумки первую попавшуюся футболку, пока Арс пытается прийти в себя хоть немного. Получается откровенно хуёво, и тот факт, что за дверью Шастун находится, похоже, в близком к его состоянии, вообще никак не помогает.       Осознание того, что Антон тоже — тоже, мать вашу, — возбуждается, когда видит (или представляет) Арсения голым, дёргает струны души, выдавая нестройное «трунь» вместо «трусь», воодушевляет, заставляет размечтаться о чём-то большем и всё-таки начать анализировать последние сутки, в которых было слишком много неуловимо романтичных моментов. Это смешно, но Арс даже не пытается притворяться взрослым и сознательным — нет, сейчас вперёд вылезает та часть личности, которой лишь бы приключений на одно место найти.       Антон выходит из душа окончательно уже одетым в футболку, вытирая отельным полотенцем волосы и сразу же — лицо, но не смотрит на Арсения, и Попов, конечно, стухает: показалось. А если и нет, то, наверное, Шаст пока не готов к этому вот всему, там же заморочек, скорее всего, выше него самого навалено, и смысл в это лезть? Тем более с таким запросом, мол, хэй, братан, давай ты мне отсосëшь, только руки убери, чтоб не мешали. Так себе подкат, даже в «Первое свидание» не зашёл бы, а уж в этой ситуации и подавно. Арсений выдыхает, берёт чистую одежду и пытается утихомирить сам себя.       Нихуя у него не получается, конечно же, тем более что мысли в покое не оставляют: Шастун был в этом помещении пару минут назад, а ещё за пять минут до — был здесь же абсолютно голый, и сейчас тут все запотевшее, потому что Антон горячий, сексуальный, желанный… Арс ловит мысль за хвост и выкидывает из своей головы — ну вот ещё, не хватало превратиться в героиню дешёвого любовного романа, где член называют жезлом и он горит обязательно. Потому что пока горит только его жопа — от собственной эмоциональности, впечатлительности и тупости.       Он выкручивает вентили смесителя, настраивая воду, и сам себя выкручивает тоже: Арсений, ты же взрослый человек, вам пора поговорить. Как минимум потому, что твои эмоции скоро выйдут за допустимый край реальности, и не факт, что ты сможешь удержать их в себе и ничего не испортить. Ни себе, ни людям.       Вода обжигает поначалу, шумит вокруг, и Арс сам себя уговаривает всё-таки задать Шастуну все стоящие перед ним вопросы до тех пор, пока самый неразрешимый не встал между ними чьим-то возбуждëнным членом, когда слышит, как открывается дверь душевой кабины. Он поворачивается, уже прекрасно осознавая, что произойдёт через секунду, но удивлëнно вздрагивает всё равно, когда голый Антон протягивает указательный палец, запечатывая таким образом его губы, и говорит:       — Помолчи немного, ладно? — Арсений кивает, мычит согласно, чтобы понятно было наверняка, пока Антон, кажется, дышит слишком глубоко даже для вечно волнующегося себя. — Останови меня, если тебе что-то не понравится.       Он внимательно следит за тем, чтобы Попов всё-таки кивнул ещё раз, подтвердив своё согласие на всё, что будет происходить дальше, а затем медленно, плавно, проходясь губами по ключицам, груди, цепляя пальцами соски и немного выкручивая, царапая ногтями бока и сжимая затем бёдра, опускается на колени.       У Арсения шумит в голове, и вода шумит рядом тоже, и он мотает головой отрицательно, потому что — колено же, Антон, а пол кафельный, жёсткий, мокрый, пойдём; он перехватывает ладонь Шастуна со своего бедра, переплетает пальцы и тянет наверх, второй рукой не глядя закручивает воду.       — Ты разве не этого хотел?       Антон звучит почти разочарованно, а Арс не находит в себе сил говорить вообще, только мотает опять головой из стороны в сторону, мол, нет, ты что. Он бы и руками замахал, да только одна из них занята, и второй он тоже хватается за Шастуна, поднимает наконец того с колен и тащит за собой в комнату.       Он прекрасно помнит, что в номере никакой мебели, кроме кроватей да прикроватных тумбочек: они тут на несколько часов, а кресла и диваны сну никак не способствуют, поэтому всё в этот раз максимально просто и лаконично. А ещё Арсений точно знает, чего всё-таки хочет, поэтому и ведёт Антона поближе к закромам Родины — и собственному рюкзаку, в котором таскает необходимое на всякий случай.       Он усаживается на той кровати, которую выбрал для себя, пропитывая водой, кажется, всё постельное бельё и матрас вместе с ним, потому что никто ему полотенца не захватил из душа, а Шастун падает перед ним на колени снова, теперь уже — не притормаживая ни на секунду.       — Кошмар, Арс, какой ты долгий, просто ужасно, — Антон целует внутреннюю часть бедра Арсения, разводя его ноги шире, пока сам Попов пытается упереться руками в кровать поудобнее и прогибается от ощущения мокрого языка на коже следом за губами, — как можно так долго соображать, расскажи мне, пожалуйста.       Арсений и рад бы, да получается только громко стонать и мычать, пока Шастун вылизывает ему кожу внизу живота, опять на внутренней стороне бёдер, спускается языком к мошонке, но к члену не прикасается — ни руками, ни ртом.       — Антон, — Арс хочет выгнуться так, чтобы попасть членом кое-кому медленному по губам, но его удерживают за бёдра и смотрят хитро и ни разу не покорно.       — Чего ты хочешь, мой хороший?       Арс захлёбывается собственным стоном: в какой момент эта ситуация стала настолько неловкой? Он уже начинает раскручивать в голове, что всё это абсолютно неправильно, им ещё работать потом, а они в итоге просто потрахаются и всё, на этом — всё, и в мыслях он доходит даже до закрытия шоу, когда Антон с тяжёлым вздохом выпрямляет спину, оставаясь сидеть на коленях, тянет Арсову ладонь к своему лицу, мягко прикасается губами, пока Попов пытается сфокусироваться и сформулироваться.       — Арс, не загоняйся, — Антон говорит тихо, почти шепчет, едва касаясь губами костяшек пальцев, — мы поговорим, обязательно, но, пожалуйста, давай чуть попозже, потому что я и так еле-еле держусь.       Арс думает: по тебе, Шастун, и не скажешь, вон ты какой связный весь, многословный, — но ничего не говорит, потому что мысль вышибает из головы вместе со всеми возможными словами, даже междометия не задерживаются, когда Антон притягивает его к себе за ту же руку ближе, останавливается совсем близко к губам и просто дышит, не преодолевая оставшееся расстояние.       — Что, этот намёк ты тоже не поймёшь? — усмехается совсем незаметно, но в голосе сквозит необъяснимая сейчас печаль, и Арсений решает, что она ещё и неуместна, и целует — настолько решительно, насколько может вообще.       Это ни на что не похоже, да у Арсения и нет сил сравнивать, если честно, потому что всё, о чем он может думать сейчас — он целует Антона Шастуна, и Антон Шастун ему отвечает. Так легко и просто, как будто всегда так было, и это приятно, это кружит голову и немного сводит с ума, и Антон всё-таки даёт ему вдохнуть хоть немного, отстраняясь и опускаясь бёдрами на свои колени снова, глядя снизу вверх.       — Так как ты хочешь?       Арсений чувствует, что краснеет, но всё-таки выдавливает из себя почти шёпотом, потому что это желание рвётся из него не одну неделю, да и не один, как он сейчас понимает, год:       — Без рук.       Шастун усмехается, снова опускаясь лицом к паху, надавливает Арсу на грудь, чтобы тот расслабился и сел удобнее, разводит колени ещё шире, устраиваясь между ними, а потом размыкает губы и проходится по стволу, едва касаясь кончиком языка, не поднимая глаз, но сцепляя собственные руки за спиной.       — Ну без рук так без рук, — произносит он, выдыхая горячий воздух на чувствительную кожу, и Арсения почти подбрасывает.       Антон снова облизывает его, на этот раз уже широкими мазками, снизу вверх, и Арс скулит сквозь зубы, потому что — мало, хочется больше, хочется видеть и чувствовать, что в этом прекрасном рту что-то действительно достойное, а не ключи, зубные щётки и чупа-чупсы. И когда Шастун всё-таки захватывает головку губами, медленно обводя языком по кругу, все ещё сцепив руки в замок и не поднимая взгляда, Арсений полноценно стонет, даже не стараясь быть тише.       Сложно сказать, что он чувствует по этому поводу, потому что Антон берёт глубже, плотнее смыкает губы, втягивает щеки, укладывает член себе на язык, медленно двигается ниже, расслабляя горло, и у Арсения не остаётся шансов быть хоть в каком-то подобии осознания реальности, на самом-то деле. И когда Арс чувствует, что Антон дальше просто не сможет, Шастун поднимает всё-таки глаза, перехватывает взгляд и, не отрываясь, зацепившись как будто собственными расползшимися зрачками за Арсеньевы, так же медленно движется губами по члену вверх.       Все это хуже и лучше порно одновременно; взгляд Антона совсем не такой, каким Арсению представлялся: Шастун здесь всем руководит, и хер бы с тем, что прямо сейчас он находится снизу, ещё и позволяет собой управлять, — текущая по подбородку и члену слюна, капающая с яиц на покрывало, длинные пальцы, которыми Антон всё-таки хватается за его бёдра и удерживает от слишком резких движений вверх. Шастун никуда не торопится, делает всё медленно, не пытается ни в скорости с кем-то соревноваться, ни в глубине, и Арсу хочется зарыдать от безысходности, потому что хочется уже хоть чего-то более-менее определённого и понятного; пока же всё это похоже на издевательство и сдавливание пружины — чтобы вверх ее рвануло посильней.       — Антон, — Арсений не выдерживает очередного медленного движения вниз-вверх, кладёт руку на чужой затылок, путаясь пальцами в мокрых завитках волос, тянет голову вверх, наклоняется сам, — давай как-нибудь там… — он смущается, не в состоянии продолжить фразу, целует Шастуна, сжимая пальцы в кулак в его волосах, слышит, наконец, что-то, отдалённо напоминающее стон тоже, чувствует вкус собственной смазки на языке, и это волнует и возбуждает ещё сильнее, хотя казалось бы, куда.       — Как-нибудь — как? — Антон всё ещё держит себя в руках, отрывается от его губ, но в глаза смотрит внимательно и не отстраняется далеко. — Что ты хочешь, Арс?       Арсений хочет спрятаться и не отвечать, потому что ему стыдно из-за своих желаний и чужих действий; он пытается увести взгляд в сторону, но Антон удерживает его за подбородок, снова целует в уголок губы, ведёт губами по скуле и прижимается к виску.       — Не стесняйся, пожалуйста, это же просто я, — удивительным образом такие простые слова помогают: может быть, потому что Антон говорит их каким-то особым тоном, а может — потому что это действительно просто он. — Чего ты хочешь?       Арсению всё ещё стыдно, но он очень тихо шепчет «Тебя», ощущая себя совершенно по-идиотски и немного — поехавшим от гормонов подростком, когда выпутывается из рук Антона и, пошатываясь, идёт к рюкзаку, наклоняется и вытаскивает из бокового кармана бутылёк смазки; не успевает разогнуться, когда чувствует укус в правую ягодицу, охает от неожиданности, чувствует, как его перехватывают за живот чужие руки, помогая встать прямо и прижимая к груди, а в бедро упирается чужой стояк.       Они замирают так на какое-то время: Шастун обнимает Арсения, сцепив руки на животе, целуя в плечо и шею, Арс откидывает голову назад, открывая больше кожи и пространства для касаний, переплетает пальцы свободной руки с пальцами лежащей на его животе ладони. Это всё ещё не очень похоже на реальность, но, кажется, это действительно происходит, и остаётся в это только поверить — тем более что верить в происходящее хочется изо всех оставшихся после длинного дня сил.       — Приятно, что ты готовился, — Антон наконец прерывает молчание и шепчет на ухо, тяжело и часто дыша, — но давай сегодня не будем торопить события, ладно?       Он разворачивает Арсения лицом к себе, чтобы поцеловать снова, и Арсу кажется, что он никогда во время секса столько не целовался: для Антона поцелуи как будто важнее самого процесса. И всё это очень интересно и приятно, конечно, но они оба возбуждены, и Попов уверен, что не только он сам готов взорваться от происходящего, поэтому он медленно, но настойчиво шагает обратно к кровати, заставляя Антона идти спиной.       Они падают в постель, отрываясь друг от друга на несколько секунд, и Арс выпускает наконец из правой руки смазку, сразу укладывая ладонь Антону на щёку и проводя кончиками пальцев вверх, по скуле, уводя за ухо, немного почëсывая. Шастун жмурится от удовольствия и почти мурчит, а потом перехватывает руку, целует каждый палец в отдельности, и — тянет указательный в рот.       Арс уже видел сегодня кое-что погорячее этого, но дыхание всё равно перехватывает: почему-то это кажется интимнее минета — необъяснимо, но факт, и Попов расплывается от эмоций, пока Антон выпускает первый палец и захватывает второй. Он так увлекается этим процессом, что сам прикрывает глаза и выдаёт нечто среднее между стоном и урчанием, когда Арсений, всë так же затаив дыхание, нашаривает за спиной смазку и вкладывает бутылëк Антону в левую руку, ту, которая не удерживает его запястье.       — Антон, я не могу больше, правда, — в голове снова шумит, но уже не от волнения или тревожности, даже не от усталости, и Арс хотел бы не звучать так жалко, но как получилось.       — Да, я понял, иди сюда, — Антон укладывает Арсения на спину, усаживаясь между разведённых ног, льёт смазку себе на руку, и Арс отмечает про себя, что он точно знает, сколько им понадобится — смазка не капает на постель, не растекается по ладони, а когда Антон размазывает её по его члену, не стекает ниже и не липнет там, где не нужно.       Шастун двигает рукой резче, чем Арс привык дрочить сам себе, зато снова много целуется и позволяет закинуть ноги себе на поясницу, прижимаясь ближе, а потом — обхватывает одной рукой не только член Арсения, но и свой, и Арс благодарит Вселенную, что у Антона большие ладони и длинные пальцы, которые вообще позволяют это всё провернуть. Ощущается всё происходящее очень странно и всё ещё как будто не совсем реально, но, когда Антон ускоряется, сжимает пальцы чуть сильнее, дышит громко и быстро, впиваясь пальцами второй руки Арсению в бедро, реальность неожиданно накрывает его с головой. Арсений кончает, больше мыча что-то невразумительное, чем издавая порнушный стон, но Антону, кажется, достаточно и этого: его оргазм накрывает практически следом, он разжимает ладонь и медленно ложится на спину, пытаясь уместиться рядом на полуторке.       Осознание случившегося приходит к Арсению спустя несколько минут тишины, и он дёргается, пытаясь отползти от Антона подальше на довольно узкой кровати и не лечь на мокрую и холодную ткань сбившегося покрывала. Шастун нехотя поворачивает к нему голову, протягивает всё ещё испачканную в сперме руку:       — Арс, всё в порядке?       Его голос звучит хрипло и расслабленно, и Арсений чувствует, что напряжение и испуг потихоньку покидают его: Антон пришёл к нему сам, они оба этого хотели, Шастун даже уточнял, чего он хочет конкретно и хочет ли вообще, а значит, всё в порядке, даже более чем. Нужно только обсудить произошедшее, а не бежать куда-то — хватит, набегались, взрослые же люди, в конце концов.       — Да, пожалуй, — Арсений садится на кровати, тянется к тумбочке, достаёт влажные салфетки и вытирает свой живот и руку Антона, — только нам, кажется, надо об этом поговорить.       — Поговорим, Арс, обязательно, — Шастун зевает, открывая свой невозможный рот, и Арсений краснеет кончиками ушей, вспоминая, что всё-таки получил, что хотел. — Ты мне расскажешь про все свои тайные желания, а я тебе — про свои, только давай утром?       — Прям утром, Шаст? — Попов всё ещё сидит, возвышаясь над Антоном, и теперь только гладит его по животу кончиками пальцев, ощущая, как напрягаются мышцы.       — Арс, тебе же вроде почти сорок, да? — Шастун снова лениво приоткрывает один глаз, поворачивая голову и улыбаясь, словно сытый кот. — Ты же не потянешь все мои сексуальные потребности, ты в курсе?       Арсений смеётся в ответ и тянет Антона на себя, вставая с кровати: им нужно перелечь на сухое и чистое, и да, о многом надо будет поговорить. Антон обнимает его со спины, пока Арсений пытается убрать покрывало со второй кровати, и тихо говорит, дыша куда-то в затылок:       — Я обязательно всё тебе расскажу, но знай, пожалуйста, что я по уши влюблён в тебя уже довольно долго.       Арс замирает на несколько секунд, а потом разворачивается в руках, ощущая, как чужие руки сжимают его бока, укладывает свои ладони Антону на шею, прижимается лбом ко лбу:       — Наверное, я тоже, Шаст.       Им ещё очень многое придётся обсуждать, и Арсений с лёгким содроганием представляет, как Шастун вытягивает из него все постыдные, но такие возбуждающие фантазии, задавая наводящие вопросы, интригуя, предлагая попробовать что-то новенькое. Он предвкушает даже, как Оксана со Стасом закатывают глаза на просьбу селить их вместе во всех городах этого тура, старается не думать про Иру, надеясь, что с этим Антон тоже разберётся и с ним поделится. А ещё им надо обсудить, в каких они теперь отношениях, как им согласовать графики, с какими трудностями придётся сталкиваться... Арсений чувствует, что опять загоняется и накручивает, и насильно себя притормаживает: всё обсудят, только — чуть позже. Прямо сейчас у них есть несколько часов, чтобы выспаться, и довольно узкая для двух взрослых мужчин отельная кровать, и Арсений тянет Шастуна вниз, чтобы улечься, прижимаясь спиной к чужой груди и чувствуя дыхание и прижимающиеся в лёгком поцелуе к макушке губы.       Они со всем разберутся. Словами и желательно без рук.