Май будет

Кончится битва Скрипнет калитка Вернулся б до мая Сойду же с ума я

      В июле тысяча девятьсот сорок второго года Девятая армия вырвалась из окружения у Миллерово. Окопались под Сальском. Встали намертво; и у солдат, и у командиров в головах засело одно: передышка. Хотя бы небольшая, лишь бы не на фронте. Локальные стычки с немецкими разъездами казались бы настоящим спокойствием, если б не летуны.       С воздуха бомбили не то чтобы часто, но всегда ощутимо. Причём, что немцы, что, сослепу, свои. Зенитная батарея Шестьдесят Шестого уцелела и вяло огрызалась на проносящуюся в небесах смерть. Остальные, измочаленные бесконечными боями, немного выдохнули.       Бойцы, завшивевшие было до черноты, наконец обрились и отмылись. Особо смелые сразу стали проситься на побывку в Сальск; истосковались по женщинам. Командиры внешне вздыхали и матерились — внутренне посмеивались. Закрывали глаза только на тех солдат, кто исправно и честно караулил местный железнодорожный узел. Там фрицы, хоть и без особого рвения, всё же иногда атаковали.       Вечером двадцать четвёртого числа майор Гром и другие полкомы получили из штаба армии приказ готовиться к переброске. Жалкие огрызки Девятой теперь переходили в подчинение к Восемнадцатой. Штабные заверяли, конечно, что это формальность. В реальности же от «армии» осталось хорошо если два полка; от конных дивизий — треть всего личного состава. С таким количеством делов не много навоюешь.       В вечернем лагерном воздухе плыл дым от костров и цыгарок — недавно был захвачен хороший груз немецкого табака. Игорь не знал, как поделили его в других эскадронах и ротах; то, что перепало его парням, раздавал Епифанцев. А значит, досталось всем и поровну.       Гром спрыгнул вниз из кабины, сонно оглядел ходы траншей, змеями стелившихся по полю. От тряских полуторок Игоря всегда морило, и он не любил их. Куда лучше было бы поехать в штаб верхом, но ездил не он один, а и пехотные, и танкисты, и всякие прочие мотострелки. Их Гром не любил тоже.       Тёплый и липкий вечер ещё не принёс прохлады. Зато принёс комаров. После многочасового нудежа в штабе хотелось спать. Вместо этого Игорь, досадливо мотнув головой, отправился на обход бойцов. Такую привычку он завёл с того дня, как получил майора, и ещё ни разу не пожалел о ней. Он знал почти всех своих парней, они знали его, и с удовольствием делили по вечерам свои бесхитростные радости, горести и истории. С простыми красноармейцами Грому всегда было проще, чем с комсоставом. Наверное, поэтому никто из его эскадрона до сих пор не дезертировал.       Ещё, конечно, потому, что Игорь не позволял бойцам слишком часто думать. Он не жалел ни себя, ни их. Знал, что стоит хоть чуть ослабить контроль, и люди вспомнят, как они устали.       Так что в «простые» дни, когда не появлялся фашист, эскадрон занимался. Батарейцы разбирали и драили своих Максимов, Зосек и Емель, по утрам кудрявый эскадронный химик Тер-Григорьянц повторял с красноармейцами рхбз-нормативы.       Дуреющие от жары, натуги и резины казаки отчаянно матерились, особенно те, кто постарше. Молодые трунили; они химзащиту освоили легко и давно.       Больше всего времени, как и положено у кавалеристов, конечно, занимали лошади. Гром сам показывал личному составу, как надрессировать животных. Чтоб узнавали хозяина по свисту, чтоб умели ложиться, не боялись спускаться в траншеи. Чтоб спокойно прыгали через рогатки и ежи.       Под руководством Епифанцева эскадрон осваивал джигитовку. Лёгкие, шустрые донцы владели ею с детства, остальным приходилось трудно. Гром учился вместе со всеми. Становиться и стрелять в седле, мгновенно сползать лошади под брюхо на ходу, фланкировать и рубить баклановским ударом, притворяться мёртвым, откидываясь коню на круп. Это было сложно, но Игорю нравилось. А из Епифанцева получился как отличный замком, так и добрый учитель. Грому был по душе его весёлый, норовистый характер, валкий ум, помноженный на опыт. Епифанцев никогда не ершился оттого, что Игорь намного младше. Когда нужно, молчал. Если советовал, то умно и по делу.       «Батя», — промежсобойно звали Коляшу Епифанцева парни. Игорь почувствовал, почему, когда тот начал его учить. Епифанцев умел разъяснять предмет на той тонкой грани, что отделяет отцовскую муштру от менторской.       После смерти Дубина эту кандидатуру на роль замкома встретили за как само собой. Игорю, правда, назначение Епифанцева стоило большой грызни с комендантом. Но своего казачуру он отвоевал и не жалел.       Совсем другое дело был Цветков. Беспокойный, вечно недовольный — по мнению Грома, совсем не подходящий на место политрука. С тех пор, как армия встала под Сальском, Цветков отнимал у Игоря гораздо больше времени, чем следовало. В основном, потому, что почти сломался. А ещё – потому что напрямую подчинялся скорее НКВД, чем полкомам.       После второй Ростовской операции — неудачной и кровавой — было окружение под Миллерово. Потеряли пропасть людей, техники, многие обезумели. Всё это, вместе с постоянным голодом, вшами и блохами, с бесконечными неделями без сна под огнём и танками, сделало своё дело. День ото дня бойцы мрачнели. Гром часто стискивал зубы, слушая по вечерам тоскливые песни о милушках и доме. Всем было ясно, что Красная Армия сдаёт рубежи. Все знали, что фашист осадил Сталинград, что Ростов в оккупации, что Ленинград давно пухнет с голоду. Дезертиров пока удавалось отлавливать, но люди изнемогали. Если в сорок первом думалось, что к зиме война кончится — теперь стало казаться, что она навечно. И политрук Цветков, вместо того, чтобы искоренять уныние, сам стал вести опасные разговоры.       Его-то уверенный, злой голос Игорь и услышал теперь. Цветков собрал вокруг своего костра изрядный комитет. Прежде чем зайти в круг света, Гром остановился и прислушался.       — Это мировая война, братцы. И длиться она будет до тех самых пор, пока не останутся на земле два самых последних человека, и не кинутся они друг на друга, и один другому шею не перегрызёт! — политрук так размахивал руками, что из его кружки туда-сюда плескал чай.       — И что ж это за человек будет, а, Цветков? — громко спросил Игорь. — Уж не ты?       Слушатели тут же повскакали с мест, вытягиваясь по стойке. Цветков, если и смутился, то не подал виду. Поднялся с нарочитой ленцой.       — И вам здравия желаю, тарищ майор.       — Так что, ты, что ли? — повторил Гром.       — А хоть бы и я. Но это в том случае, если не останется таких доблестных красных командиров, как вы, конечно.       Игорь остро почувствовал, что бойцы обратились в слух и ждут от него ответки. Нужно было бить, бить быстро. И он ударил:       — Если продолжишь костры с наветра палить, не то, что последним не останешься — следующим будешь.       — Разрешите? — тут же подал голос кто-то из хитрожопых. Гром кивнул.       — Затушите, и вольно. Кроме Цветкова.       Дураков не нашлось, бойцы рассосались мигом.       — Садись, — почти дружелюбно оскалился Игорь и устроился рядом. Лицо политрука, и без того длинное, вытянулось сильнее. Один на один он тут же растерял всю наглость.       — Ты, товарищ мой дорогой, прекращай мне тут философию разводить. Боевой дух им поднимай вон, внушай любовь к отечеству. Мне воины нужны. Солдаты, а не умствующие да разумствующие. У нас в эскадроне беглых не было, пусть так и остаётся. Понял?       — Куда уж тут не понять, — внезапно окрысился Цветков, — куда не понять, товарищ командир. Сдохнем мы все, вот что. И подыхать будем опять во вшах и в говне. Сожрёт нас фашист и не подавится, когда в котёл заберёт. Вон, взят Ростов, а сколько народу зря положили? Мать моя умирает, сёстры уже погибли. Жена не знает, как сына кормить. И за что — за это я дважды Ростов отбивал? А, командир? За это?       Они долго глядели друг на друга, майор и лейтенант. Губы у Цветкова дрожали от ненависти. Потом задрожали уже от страха. Понял, что наговорил и на какое наказание. Игорь имел сейчас полное право с потрохами сдать его чекистам.       — Ты, Костя, вот что, — Гром наподдал сапогом по мокрым углям. Говорил он специально помедленнее, чтобы Цветков как следует проникся моментом. — Ты сейчас успокоишься. Успокоишься, и варежку свою наперёд законопатишь. И в славную красную победу поверишь, и во всемогущую партию, засранец. Как в мать родную, как в ваньку-встаньку в своём утреннем белье. А если забыл, чем политруки занимаются, запроси брошюрок у коменданта. Быстро вспомнишь. Усёк?       Игорь дождался быстрого кивка, потом — лихорадочного «тктчно, тарищ майор» и поднялся.       В висках билась тупая боль, в груди тлел гнев. Сон теперь ушёл, а усталость нет. Гром хотел было пойти и потренироваться с саблей, чтобы успокоиться. Но прикинул и отправился на коновязь, к Агате. С тех пор, как уехал Разумовский, у него осталась только она, и ещё, может быть, Епифанцев. Но Епифанцев был шумлив и дурашлив. Так что майор выбрал молчаливую подругу-лошадь.

***

      Младший комвзвод Роман Аксёнов родился в хуторе Семёновском. Гутарил он на казачий манер, но казаком не был. А был просто рослым и грубоватым парнем типично-крестьянской внешности. Лицо у него напоминало кирпич, в котором кое-как проковыряли два глазка, да налепили нос-курдюльку. Гром по-своему выделял его. Часто посылал за почтой, зная, что тот не станет вскрывать конверты.       — Разрешите, тарищ командир? — Аксёнов вытянулся у входа в землянку, хлопнув задниками сапог. — Бумазейка вам туточки.       Игорь махнул рукой. Заходи уже, мол.       — Много было фрицев по дороге? — спросил он, когда нарочный подошёл к столу, протягивая письмо.       — Да ить порядошно, тарищ командир. Колонна цельная прошла, мы коней, того, в перелесок зашкерили. Фашисты мимо проползли, мы посидели трошки, а после — оп, полёвка немецкая на пароконной. Отстала, значит.       — Взяли? — спросил Гром, улыбаясь.       — Как за милого! — оживился Аксёнов. — Кашевар ихний не то штоб нас приметить — охренеть не сообразил! А харч у них тама, у стерьви, мазёвый.       — Ладно, иди. А то и не попробуешь.       — Есть, тарищ командир! — нарочный бодро взял под козырёк и по-уставному развернулся на пятках.       Гром перевёл взгляд на письмо. Оно лежало перед ним, светлый прямоугольник на тёмной столешнице. Лежало — как ядовитая змея. Война вбила под шкуру привычку морщиться перед тем, как распечатывать конверты — в любом из таких, вместе с последним письмом, могла быть вложена похоронка.       Почту Игорь мог получить от двух человек: от Юльки или от Разумовского. От Юльки не получал уже слишком давно. В сорок первом он вообще не знал, что с ней и жива ли она, потому что очень долго ждал данных. Письма на фронт доходили трудно, многие терялись. Пока Гром выяснил, при какой комендатуре числился Юлин партотряд, прошло почти полгода. Он послал ей несколько коротких записок. Коротких — потому, что писать что-то пылкое не сильно умел. А про войну рассказывать казалось ненужным, да и не хотелось. Хватало того, что она сама, девчонка, ползала по вонючим окопам. От осознания, что она где-то там, в полях, Игорь готов был идти на каждого из фашистов хоть с голыми руками. Такая жгучая, чёрная и бессильная поднималась внутри ярость.       Поэтому, не зная толком, что могло бы её порадовать, Гром просил бойцов придумывать для неё стихи. Выбирал только те, что казались ему неплохими и со спокойной душой приписывал в конце несколько строк от себя.       Ответ он получил только на первое из писем. Юля бодрилась. Писала, что с приходом весны стало легче, с юмором описывала, как подстриглась, и как часто ей приходится играть роль рыжего мальчишки, чтоб фрицы поверили. Подробно рассказывала про несколько партизанских вылазок, которые имели успех. Без имён и названий, конечно. Ещё писала, что, пожалуй, сразу же, на месте, свалится от счастья, когда его, Грома, обнимет.       Письмо было весёлым, но некоторые буквы плыли в круглых светлых пятнах. Игорь спрятал его на груди и больше не доставал.       Разумовский писал чаще. У него был ровный почерк и ровные, по-врачебному аккуратные, мысли. Строчил он охотно; переписка явно давалась ему легче настоящего общения.       Иногда его почта напоминала фронтовую сводку, но Гром всегда читал её с интересом. Ответы Серёге получались у него подлиннее, чем письма к Юльке. Но уже наоборот, больше про войну. Про лошадей, про бойцов, что Епифанцев теперь помощник…       Благодаря долгой переписке, ветврач и майор узнавали друг друга всё лучше, всё крепче ковалось меж ними взаимное товарищество. Как-то оно само собой вышло, что, запретив себе думать о Юле, письмам от Разумовского Игорь теперь радовался сильней.       Получив одно, Гром, правда, чуть обалдел. Но потом понял, что Серый, по ходу, перепутал конверты, потому что письмо было рифмованное и любовное, а кончалось подписью «Твой Сергей». Читать Игорь не читал, кроме первых строк. Но потом про себя подсмеивался. Рыжий-то не промах оказался. Тихоня-тихоней, а девку завёл, значит. В своём ответе Гром не преминул подколоть товарища на эту тему. Было забавно, что всезнайки из наркомата пропустили или допустили такую ошибку.       Бумажки от Серёги Игорь иногда доставал. Разумовский был друг, а не Юля, за него и душу хватало иначе. Как за бойца.       Гром узнал его почерк на конверте, что принёс Аксёнов. Когда вскрыл его, то сразу же встряхнул. Похоронки не было. Игорь с известным облегчением свернул самокрутку.       «Друг мой майор, — чёткие, очень мелкие буквы. — Я не знаю, как долго будет идти письмо, но буду надеяться, что всё-таки без проволочек. За стихи извиняться не буду — ты понял… (конец этой фразы был тщательно затушёван в ровный чёрный прямоугольник).       Я долго не писал, и долго не получал ничего для себя. Объясняю: было не до корреспонденции. Всю зиму и весну, пока не сошёл лёд, я лечил лошадей на одном направлении. Поставляли продукты блокадникам. Что там происходит, подробно рассказывать не хочу — ты и без меня, наверняка, слышал. Если коротко — в городе уже съели всех кошек и собак, на улицах полчища крыс, и они с лёгкостью могут свалить и убить даже взрослого, настолько люди ослабели. О детях вообще молчу. То, что мы видели с тобой в ноябре, кажется мне сейчас мирной картиной в сравнении с тем, что я видел и слышал там, когда удавалось эвакуировать кого-то из населения. Но я не перестаю верить в силу нашего оружия…»       Тут Игорь пропустил несколько патриотических строк, обязательных для каждого из писем. Упаднические настроения чётко фиксировались политконтролёрами, и это ни для кого не было секретом.       «Сейчас я в госпитале, значительно ближе к дому, чем прежде. Неудачно пользовал одного упрямого мерина, зазевался на открытом пространстве, получил пулевое в ногу. Но это ничего, поправляюсь. Лежу целыми днями, все книги, которые можно было выпросить, уже прочёл, и немецкие тоже. Близко тут ни с кем не познакомился, мне всегда было непросто сходиться с людьми. Наверное, как и им со мной.       Тем чаще вспоминаю о вас. О тебе, о Коле, об Алексашке. Надеюсь, никто не ранен, и у вас всё в порядке. Хотелось бы вернуться в эскадрон.       Вчера я пил чай в канцелярии. Удалось узнать, что на ваше направление выписывают много литеров. Я сразу же затребовал у коменданта назначение. Есть надежда, что его одобрят, и меня пришлют обратно к вам.       P.S. Не давай Агате слишком много сахара, сейчас уже лето. Так что лучше запроси у фуражиров свёклы.

С.Р.»

      — Запроси свёклы, — обрадованно буркнул себе под нос Гром. — Вот приедешь, чёрт рыжий, запросишь сам.