Май будет

      В вагоне висела духота. На соседних нарах дрых танковый ротный Овчинников — его дыхание до блевоты пёрло чесноком. Стук колёс мешался с всхрапами и ржанием лошадей по соседству. Всё это вместе никак не давало хорошо, вдосталь, поспать. Замотанный погрузкой, Игорь то проваливался в тяжёлую полудрёму, то снова выныривал из неё. Эшелон уносил его эскадрон прочь от родной Донщины. Бойцы сентиментально вздыхали, что, мол, к побережью бы. Гром к побережью не хотел.       Он видел море множество раз. Множество раз, и все — в сорок первом. Может, до войны оно и было красивым — Игорь его таким не застал. Он узнал море не Чёрным, по названию, а красным от крови и гибели.       Особенно хорошо помнился первый раз. Тогда уже началась Ялтинская эвакуация — было ясно, что Рейх вцепится в Крым и не отступится от него. В порту Игорь в тот день оказался потому, что там стоял и местный штаб.       Ялту уже периодически бомбили с воздуха, и народ паниковал. Копошились по пояс, а то и по грудь в воде, ждали лодки, пихались друг с другом, чтобы уместиться первыми. Гром видел, что судов для населения прислали мало. Видел белые лица матросов, которые забирали людей. Матросы кричали и махали руками, пытаясь добиться хоть какого-то порядка. В вышине, словно издеваясь, лениво трассировали мессеры. Как чёрные мухи в голубом, без облачка, приморском небе.       Игорь пошёл в штаб, а когда снова вышел, места на кораблях как раз кончились.       Последние лодки сидели в воде до полуборта — столько в них набилось народу. Матросы силой отрывали от планширей руки толкущихся вокруг людей. Стонущих, орущих, дерущихся, плачущих. Низенькая молодка в цветном платочке умоляюще протягивала в лодку младенца. Один из матросов, ревя, садил над транцем веслом — и вторцевую жиганул по лицу сухого, как былка, старика. Гром прыгнул в воду прямо с отмостки. Как был, в форме и с наганом, но все равно не успел. Окровавленный старик скрылся под мельтешащей людской массой и водой. А Игорь потерял фуражку.       Состав тряхнуло. Колёса стукнули и замерли — от толчка Игорь проснулся. Воспоминания перетекли в дремоту, и теперь он порадовался, что не успел уснуть крепко. Такие сны — о войне — не несли отдыха, а наоборот, высасывали из тела и духа последнее.       В соседнем вагоне оживились бойцы. Послышался гогот и крепкая весёлая матершина. Эшелон подошёл к станции, и всем не терпелось поразмять ноги.       Игорь и сам решил выйти. Хотелось покурить на свежем воздухе. От Овчинникова воняло страшно.       Снаружи, после жаркого вагона, показалось даже прохладно. Гомоня, повысыпали на перрон казаки и солдаты.       — Тарищ майор, оцените, каков ротозей! — давясь смехом, выкрикнул кто-то. В сторону Грома выпихнули красного, брыкающегося Арефьева.       — Отпустите! Пустите, сволочи, кому говорят! — орал Арефьев, но отбивался не слишком упорно. Было видно, что и сам он недавно хохотал до слёз.       — Ну чего у вас, балбесы?       — Да вот, дурко, хотел гопака дать и жопой в фонарь въехал! — наперебой зубоскалили бойцы, пытаясь развернуть Арефьева спиной.       — Полыхнуло ить у парняги!       — Занялся и носился по вагону, как кот ошпаренный, задница в огне!       — Ыхы-хыыыы!..       — А кабы того, газку б наподдал, зараз бы на линию послали заместо огнемёта!       Тут разразился такой вселенский вой и гогот, что Игорь с трудом сохранил суровый вид. Вся корма Арефьевских галифе была прожжена вчистую.       — Ржите-ржите, товарищи красноармейцы. Чтоб к утру нашли ему новую пару.       Смех поутих, но совсем не исчез. Гром не выдержал, впустил под усы усмешку.       — Послушал бы я, что вы интенданту скажете.       — Хооо! Скажем, обозлился на фашиста, да так, что аж пламя в кишку пошло!       Игорь отошёл от ржущего сборища, оглядел ночную платформу. Это была Краснодарская станция, и на ней, даже в ночной час, толпился народ. Гром проследил, как навстречу кривоногому широкому капитану бежит девушка с пшеничной косой. Как тот, расставив по сторонам руки, ловит её в прыжке, и как она виснет на нём с ногами.       Игорь отвернулся.       — Товарищ майор! Товарищ майор! — кричал кто-то. Гром глядел на серую цепь эшелона. Неопределённо досадовал, что в памяти нельзя сохранить запах. Он помнил только, что от Юли всегда пахло весной, но не помнил, почему ему так казалось.       — Товарищ майор! Игорь!       Гром, словно разбуженный конь, мотнул головой и поморгал. Повернулся на голос.       — Твою ж!..       Он стиснул Серёгу так крепко, что гимнастёрка затрещала в плечах. Отшатнулся, оглядывая Разумовского с головы до ног и обратно.       Сергей улыбался. Губы его чуть плясали на пепельном лице.       — Вот и свиделись, дружище, — сипло произнёс Игорь, снова обнимая его.       — Вот и свиделись… — эхом повторил Разумовский.

***

      — Туго было. И очень жутко. Зато там ходил один весьма любопытный слух… Вот помнишь, я про крыс писал?       Сергей говорил тихо. В медвагоне все уже спали, но там хотя бы не было Овчинникова. Гром коротко кивнул, отвечая на вопрос.       — Настоящее нашествие, — скороговоркой частил Разумовский, будто пытаясь рассказать весь год разом. — Люди так оголодали, что доходило даже до каннибализма. Те, кого удавалось вывезти в тыл, весили не больше пятидесяти кило, это, представь, взрослые мужчины! Когда я в первый раз увидел спасённых блокадников, то напился, Игорь. Про такое не показывают в кинолентах: как человек выглядит, когда умирает от голода. Женщины, дети — как будто на том свете заблудились, и кто-то их обратно вышвырнул по случайности! Хотя, казалось бы, с этой войной уже ко всему пора было привыкнуть…       Он коротко и шумно выдохнул.       — Так вот, крысы там так разгулялись, что ходить поодиночке по улицам было опасно — могли кинуться стаей и просто разорвать. Особенно лютовали по зиме. Один из раненых рассказывал, что наши пытались даже давить этих тварей танками — так вот, те просто запрыгивали сверху, и всё. И ехали так, верхом, как победители. Получается, тоже своего рода фашисты.       Игорь молча слушал его, смотрел, как он по своей вечной привычке ломает пальцы. Пытался определить, сколько раз за эти бесконечные месяцы Серый успел повисеть на краю. Выглядел тот неважно.       — И вот, когда я уезжал, то слышал, что в город собираются переправлять кошек! Вместе с продуктами. Уж не знаю, как, но были такие разговоры. Хотел бы я посмотреть на такой пушистый батальон.       О живности Разумовский мог говорить бесконечно. Игорь вспомнил подходящий случай и решил, что Серёге его рассказ понравится:       — Что там кошки. Кошка — зверь разумный. А представь себе пчелиную эскадрилью.       Разумовский вскинул на него глаза — они на полмгновения блеснули в темноте вагона.       — Встали мы как-то у одного хозяина. А у него пасека была. Мы тогда по тылам лазили в диверсионной, ну, и у меня с собой всего-то взвод один был. Устали — умираем, завалились спать. А гансы с раннего утра притащились. Слышим, уже окружают село, хреначат со всех сторон. Что сделаешь? Ну, мы в окно, к коноводам, лошадей расхватали и тикать. А фрицы, короче, разведка — на мотоциклах.       Выскакиваем мы на эту пасеку — а роща сразу за ней, только мы не успеваем нихрена, понимаем, что на открытом они нас покосят сразу. А на пасеке этой, брат, такая благодать — всё зелёное, кругом ульи, пчёлы гудят. Цветы растут разные. Я тогда подумал — если подохну, то хоть в хорошем месте таком.       И тут подлетает ко мне Красницкий. Не помнишь его? Коваль он был, в четвёртом взводе.       Сергей отрицательно мотнул головой.       — С Персиановки он был, и дедуля его там пасеку держал. Ну, он мне и орёт, мол, ложитесь, товарищ командир, и коней кладите. А сам впешки — и давай с ульев крышки срывать. Колотит по этим ульям, что дурной.       Мы легли. Агатка хрипит, боится, но лежит тоже. Тут как раз появляются из-за лесополки фрицы — и давай из автоматов шарашить.       Гром сощурил глаза, снова оказавшись в том дне, в том моменте, под пулями. В гуще яркой-яркой травы. Сергей смотрел на него внимательно и серьёзно.       — А потом вдруг слышим, что нарастает вокруг какой-то гул. И такой громкий, что стрельбу перебивает даже. Я решил, лётчики рядом — чёрта лысого. Это пчёлы разозлились. Мы затихарились, не движемся. А немцы-то нет! Что там за натюрморт вышел!.. Из всех ульев эти пчёлы повылетали, в одну такую чёрную тучу собрались, и прямо на упырей этих! Ты бы знал, как они орали! Побросали свои херовы мотоциклы, по земле там катались, ух, веселуха какая! Меня это зрелище так порадовало, что даже хотел не добивать сначала. Смотрел и смотрел бы.       — Вот оно, секретное оружие русских, — фыркнул Разумовский и покачал головой. — Занятная получилось история.       Помолчали. Откуда-то слева донёсся тонкий, визжащий всхрап. Вагон качало. Тусклый свет керосинки отбрасывал за спину Сергея большую чёрную тень, которая мельтешила и корчилась в такт дороге.       — Я очень рад, что снова с вами, — наконец проговорил Разумовский, глядя куда-то мимо Игоря. — Но мне бы так хотелось, чтоб эта ночь продлилась подольше! Чтобы мы просто сидели тут и говорили с тобой. А потом, когда сошли бы — нам сказали, что война окончена. И мы бы добрались до моря, смотрели бы на него и знали, что больше не нужно пригибаться от любого шороха. Я ведь море ни разу в жизни не видел. Говорят, оно очень красивое…       Он резко оборвался и уставился на свои руки, словно впервые видел их.       — Кончится не скоро, — морщась, ответил Игорь.       — Знаю. Но всё равно — так оно часто снится.