Май будет

      До моря они, конечно, не доехали. Восемнадцатая армия отчаянно дралась за Кубань — и несла чудовищные потери. На соединение с Армией эскадрон прибыл третьего августа — а шестого уже пришло сообщение, что потерян Армавир. Фашисты наступали на Майкопском направлении — там был большой нефтепромысел, — с тем, чтобы дойти до побережья и окружить соединения Северо-Кавказского фронта. Ставка отреагировала мгновенно: отдала приказ предотвратить прорыв немцев к Туапсе.       «Если противнику удастся захватить Туапсе, советские войска на Кубани окажутся в весьма плачевном положении. Мы не можем допустить, чтобы здесь образовался котёл». — обратился к ротным полковник Гуровой. С этих слов для Четвёртого сабельного эскадрона началась оборонительная операция на реке Белая. Их определили в состав Семнадцатого казачьего кавкорпуса. Бойцы без передыху рыли себе окопы, минировали берег, мастерили заграждения — и снова перестали шутить. Белая была быстрой, но узкой и мелкой речкой — защиты она давала, как козёл молока.       На вторые сутки подтянулись молодые от Приморского края. Их пытались неловко беречь — больше оставляли с коноводами, отряжали к поварам. Игорь пресекал эти инициативы — в бою свои, матёрые, ему были нужнее свежими, чем новички.       Штаб эскадрона сначала хотели расположить в старом, явно бывше-господском доме, но он был слишком приметный. Выбрали простую избу. Хозяева уже давно её оставили, так что пришлось забрать побитые окна сеткой. Четыре человека взводных заняли собой всю комнату — четыре пары ушей слушали инструктаж. В избе сильно парило. Грому хотелось быстрее разделаться с болтовнёй и скинуть с себя гимнастёрку.       — Ждём сшибки. Сначала танкисты, потом мы. Из-за танков, по возможности, не высовываемся. Вперёд не лезем тем более. Не лезем — значит, не лезем, Муруга. А не как в прошлый раз.       Младший лейтенант Муругин, норовистый пацан с примесью армянской крови, чуть сдвинул брови. Но кивнул отрывисто, чётко.       — Просачиваемся по флангам, как только танки завяжутся друг с другом. По возможности, кидаем в гусеницы зажигалки. Потом на пехоту. Сразу ППШ. Крепко проследите, чтоб бойцы их удобно взяли. А то кто-то умный к сёдлам пытался приторочить. Если будут лошади — валим сначала их. Не будут, идём на пехтуру. Нарочно в смотровухи не стреляем. Попали — хорошо, нет — хер с ними. Ясно?       — Так тоооочно, — хором отозвались взводные. Им тоже было жарко. Голоса прозвучали нестройно.       — Хорошо б. Я говорю — вы доводите до личного состава. А не как всегда. Каждый раз одно и то же талдычу ведь, — Игорь поочерёдно глянул подчинённым в лица. — Теперь батарея. ПТР у нас только в окопах. Никаких кустов, травы и прочей залупы. Время позволяет. Свободны.       Потирая шею, Гром очень медленно засел за карты и документацию. Настроение у него было поганое и без бумажек: с утра он здорово полаялся с контрразведкой. А всё потому, что свои парни, из пластунов, принесли известие: в тылу видели красновцев. Чекист Заседкин, имевший привычку по поводу и без повода плямкать губами, среагировал вяло: ну, красновцы, и красновцы, мол. Стреляйте предателей, если увидите. Игорь согласился бы с ним, если б не тысячи казаков в частях армии. Пока будут идти бои, красновцы не сунутся близко, но что произойдёт, если фронт откатится ещё дальше к морю? Начнутся дикие волнения. Особенно здесь, на Кубани. Игорь потребовал от Заседкина послать запрос на переброску партизан — те отлично орудовали по тылам и порой здорово выручали. Заседкин отмахнулся.       — Не твоего это ума дело, — сообщил он Грому, позёвывая, — куда там кому партизан посылать. Они, может, уже послали давно. А таким, как ты, докладывать точно не станут.       — Таким, как мы, — злобно ухмыльнулся Игорь. Заседкин устало, почти ласково, хмыкнул в ответ. Понимающе так.       После этого разговора у Грома в голове зудела одна мысль: если казаки массово побегут, Приморская группа умоется кровью. Красновцы были как чума — где замечали одного-двух, начинал потом расти и пухнуть гнойник дезертирства и предательства. Кровь — не водица. Так любили говаривать казаки. Что ж, в одном Заседкин не ошибался: ломать над этим голову следовало командирам не Громова полёта. Не по Сеньке это была шапка.       Только так и так комплекта в эскадроне недоставало. Постоянно приходилось назначать бойцов в нештатку, и даже молодые не поправляли дела. Отделения управления как расформировали зачем-то в начале войны, так и не спешили возвращать.       Игорь сел за стол, отметил на карте место, где видели предателей и просмотрел несколько рапортов. Жалея, что их нельзя сжечь. Он со всем рвением ладил бы сейчас вместо этого дзоты с бойцами. Но даже на фронте никуда нельзя было деться от проклятой макулатуры. Он и так слишком много спихнул на писаря.       — Можно? — в дверь сунулась рыжая Разумовская голова. Гром мгновенно и с изрядным облегчением сгрёб рапорты в корявую стопку.       — Можно Машку за ляжку, — автоматом буркнул он, но потом поправился: — Заходи, штаб ведь.       — Спим тоже тут? — Сергей оглядел крошечное помещение, проводил глазами муху, что упрямо бодала оконную сетку.       — Там ещё закуток есть. Шконки там поставили, — Гром хмыкнул, — почти хоромы.       — Да я к тебе. Хотел попросить, чтобы ты, если будет время, раздал взводным вот эти памятки.       Игорь взял у него брошюры. Повертел в руках. Он очень ценил в Сером способность сразу отвечать на ещё не заданный вопрос.       — Там краткое руководство для кузнецов. Я заметил, что много животных хромает. Не чистят копыта им, так куют.       — Сделаю.       Доказывать, что ковалям попросту некогда, Гром не стал — в том, что касалось лошадей, Разумовский всегда становился упрям и зол; нельзя сказать, чтобы это было плохо.       Сергей сел напротив, снял фуражку и устало взлохматил свой полубокс. Игорь же наконец стащил с себя гимнастёрку — мокрую почти насквозь.       — Чего? — поднял он бровь, заметив, что Разумовский пристально за ним наблюдает.       — Да… — отмахнулся тот, будто с досадой, — нашло философское настроение. Честно говоря, я думал, что ты на линии.       — Я сам думал. — Гром развалился на стуле, больше всего на свете желая оказаться на Дону. Там, где бьют в ноги холодные, сильные ключи и играют на воде блики довоенного солнца.       Серый понятливо покосился на макулатуру. Потом долго молчал — была у него такая привычка, слишком глубоко и надолго падать в свои мысли. Привычка, с фронтом неуживчивая, а вон как — Разумовскому и не мешала, вроде.       — Может, это к лучшему, — наконец заговорил он. — С час назад уже видели бомбардировщиков. Сам знаешь, если долго гоняться за смертью, она, рано или поздно, решит, что убегать незачем. А я, — Разумовский вскинул глаза в упор и вдруг, секундным движением, сжал ладонь Игоря через стол, — не хочу, чтобы ты погиб.       Его изломавшиеся брови, этот жест и горячечный взгляд отчего-то заставили Грома вспомнить про цыгарку.       — Все там будем, — отшутился он и поспешил отгородиться от Сергея безопасным облачком дыма. — Не в курсе, что там с хавкой на ужин?

***

      На совесть отстроив вместе со всеми оборонительные, эскадрон засел в жидком лесочке на правом берегу Белой. Работа сабельного была стрелять, рубить и рвать линию фронта — и Игорь упрямо придерживался такого порядка вещей. Он предпочёл бы погибнуть в седле, чем трястись в окопе, гадая, поцелует ли пуля, или пролетит мимо.       — Тащатся, — осклабился Епифанцев, сплёвывая через дырку в зубах. Злобный гул танков и чужой авиации был слышен, ясен красен, и без него.       — Наши все готовы? — мрачно спросил Игорь, в который раз поправляя подпругу у Агатки. Про себя же отстранённо отметил, что хоть всю жизнь воюй, перед боем всегда будешь как скипидарный. По Епифанцеву это читалось на раз-два.       — Тк точно. Мы зараз, как отмашку подашь.       — Подержи лошадь.       Не в состоянии просто ждать, Гром подобрался к краю лесочка, посмотреть. Фашисты подходили к Белой медленно, но неотвратимо. Вот они только показались на горизонте — в такие моменты порой думается, что марш будет идти бесконечно долго, что расстояние ещё есть. В какую-то секунду в голове это превращается в больное «вот бы этот миг стал вечностью, только б не стреляли, только б не добрались». А потом мысль растекается внутри, лопается кровянистым пузырём, и сучьи шеренги оказываются в полукилометре, в трёхста метрах, в ста, в пятидесяти…       … Берег утонул в сизо-красном мареве в считанные минуты. Тут же полезла в гортань гарь — липкая, тяжёлая, разрывающая нутро надсадным кашлем. Пузатые немецкие «трёшки» подползали к реке почти с ленцой, плюхались в воду, рыча и громыхая. Белая была не рубеж, так, одно названье. Но минёры не подвели — первые фашисты подорвались в фонтанах воды, камней, копоти и дыма. Сражение началось.       Гром вернулся к лошади. Верная Агата уже так привыкла к постоянному рыку смерти вокруг, что просто стояла, опустив морду и изредка поводя ухом. Планы командования изменились резко и, по мнению Игоря, странно: теперь эскадрон должен был идти во фланговую и прорываться к немецкой пехоте без щита танкистов. У Игоря внутри, как и обычно перед атакой, звенела туго натянутая пустота. Эта пустота была трудная: побуждала побыстрее начать, скорее врубиться в ряды врага, лишь бы только она исчезла. Он точно знал; с первым убитым фашистом пустота сменится красной, слепой яростью. И тогда будет уже некогда думать. Лишь убивать.       Гром поднял эскадрон на-конь, как только «трёшки» сшиблись с «тридцатьчетвёрками» влобовую. Перед тем не забыв лично проверить, как выполнен приказ насчёт ППШ. Бойцы горячили себя и лошадей — а Игорь до рези всматривался в гибель впереди. Уговаривал пустоту подождать немного.       Он нашёл глазами танк Овчинникова — на борту его, белым по болотному, улыбалась надпись «Танюха». Плотный угольный дым над рекой то рассеивался, то снова скрывал «Танюху» из поля зрения.       — Башню береги, — каламбур получился на славу. Жаль только, Овчинникову было не слыхать. Впрочем, услышать тут было сложно даже самого себя.       «Танюха», взлаивая, стеганула ближний танк фашистов — раз и другой. Удачно; тот загорелся, встал, кипятя мелкую, зачерневшую воду реки. Овчинников тут же повернул дуло к следующему врагу.       Гром следил, то и дело поднимая губу. Из центровых танков строя с обеих сторон посыпались миномётчики. Тактика не новая, но — всегда действенная.       Над головами, низко, так низко, что угадывались звёзды на бортах, ринулись в сечу, закувыркались истребители. Игорь вцепился в один из них взглядом — на того чёрной стаей навалилось сразу четыре «фоккера». Они почти тут же подбили ему крыло, но, — это читалось в яростной, надрывной песне его полёта, — пока только одно, только одно крыло, и ещё не до конца… Это был «Илюшка», вёрткий, но не слишком прочный истребитель. Фашисты погнали его, уже раненого и дымящегося, с присущей фрицам основательностью. Он, вихляясь, отгавкивался от них короткими, злыми очередями. Какое-то нутряное чувство подсказало Грому, что пилоты «Илюшки» хотят забрать всех четверых охотников. Любой ценой.       Вот им прошило уже оба крыла. Самолёт закашлял, из последних сил сохраняя высоту. Фашисты почти догнали его, почти поравнялись. Игорь следил за обречённым истребителем неотрывно, сжимал пальцы на луке седла. «Илюшка» стремительно терял скорость. Его шкивало, занялся пламенем хвост. Слишком простая, страшная гибель.       Фрицы просчитались в одном: они слишком рано забыли, кто такой русский лётчик. И кто такой — русский человек. «Илюшка» резко сиганул вверх, прыгнул изо всех своих полудеревянных силёнок, сплёвывая с хвоста чёрный дым. И угостил обоих пилотов ливнем свинца в головы. Двоим оставшимся он не позволил сманеврировать — в ушах у Грома бахнул взрыв. Таран получился почти сквозной и захватил обоих врагов.       Советский истребитель завершил свою песню; расцветил небо чудовищным огненным цветком. А двое героев внутри него покрыли себя неувядаемой — посмертной — славой.       Игорь стиснул зубы, снова глянул на реку. Свои дрались за каждый сантиметр с тем мёртвым ожесточением, какое бывает, когда ясно, что тут не победить. Фашисты подрывали и сминали «тридцатьчетвёрки», всё ближе подбираясь к оборонительным. Пора было начинать.       Эскадрон вылетел на немцев с левого фланга. Сразу же щедро полил из ППШ ближнюю огневую точку. Одна поганая башка, вторая, третья, — Гром намечал цели машинально. И тут же снимал их. Лавы сбоку немчура не ждала: серые хари, круглые от ужаса глаза и рты, вопли. «Козакен, козакен!» — панически заблажил было какой-то молодой фриц совсем рядом — слова его тут же припечатало пулей. В этот раз пулемётчики во главе с Черкасовым подготовились. И сзади поддержали достойно.       Агата летела вперёд, летела так, будто отрастила пару крыльев. Пустота внутри оборвалась вместе с первой гадючьей жизнью, которую Игорь забрал в этот день. Забрал, квитаясь за тех ребят в «Илюшке» и за тысячи таких же, которых он не знал, но горячо и сурово любил.       Мимо свистанула трассирующая — Гром так и не понял, как ему повезло пригнуться в седле в это мгновение. Где-то за левым плечом взвыл Аксёнов; голосом страшным и жалким.       — Ох, ноооженькаааааа… — неумолчно, тоскливо тянулся в голове у Игоря этот вой. Аксёнов давно перестал, а звук оставался потом ещё долго. Так оно часто на передовой случается.       Первого гада в ближнем Гром свалил баклановским. Удар получился ровнёхонький, почти учебный: сабля на миг блеснула, поймала в клинок солнце, и Игорь обрушился на фрица наперевес сверху. Фашистская туша бухнулась под копыта, рассечённая от шеи до середины груди. Второго убила Агата: окованное копыто отшвырнуло его почти на метр, утопило его поганый длинный нос в каше из мозга. Лошадь была сейчас с Громом одно целое — когда они подзавязли во вражеской пехтуре, она сразу завертелась змеёю, разбрасывая фашистов, расчищая путь. Кто-то справа вскинул автомат — Игорь нырнул Агатке за бок, вспомнил казачьи уроки. Неудавшегося стрелка он мстительно достал из револьвера по ногам.       В арьегарде шёл пулемётный взвод на тачанках — не такой маневренный, как всадники, зато не оставляющий шанса всем, кого те пропустили. Гром слышал пальбу батарейцев на периферии восприятия. Хорошо бы, чтоб фрицы лётчиков на них не послали…       Следующего врага он подрубил в горло — неудачно, струйка чужой крови брызнула точно в глаза. Игорь был слепым целое — очень длинное — мгновение. А когда отёрся, то увидел Епифанцева. Казак промчался мимо и, по-медвежьи ревя, отсёк одетую в каску голову немца. Удар получился такой мощи, что тело фашиста ещё стояло, пока башка описывала в воздухе кровянистую дугу. В ладони фрица осталась так и не брошенная граната.       А жеребец Епифанцева, рослый Суслик, ходивший раньше под седлом у Димы Дубина, понёсся сквозь немецкий строй дальше, топча и сминая не хуже танка.

***

      Восприятие в бою всегда фрагментарное. Время же — наоборот, растянутое, оно становится клейким, шумным и алым. И потому, когда грохот взрывов и пальба со всех сторон прекращается, кажется, что за считанные минуты были прожиты годы. Расплескавшаяся ярость уходит не сразу. Но когда уходит, то вместо неё остаётся только усталость и дотла выжженная пустыня там, где было прежде всё человеческое. После первого сражения и убийства душа возвращается долго. С каждым следующим — уже полегче и побыстрее. Но всё равно не целиком.       Когда рокот боя поутих, Гром тут же понял, что они увлеклись. Гул стонущей от взрывов земли остался слишком, слишком позади. Кто-то из своих подстрелил зазевавшегося немецкого пехотинца. Игорь замутневшими глазами смотрел, как фриц, уже в смерти, сучит ногами. Всё равно как тот петух, который без головы ещё пяток метров пробегает. Летнее солнце палило нещадно. Хотелось ни о чём не думать. Хотелось пить.       — Нутк, дырку-то мы им, значица, проковыряли, а? — Епифанцев сошёл с коня и любовно похлопал животное по шее: — Добрячий зверь.       Игорь развернул Агату в ту сторону, где небо розовело и харкалось дымом. Нехотя разлепил губы, спаянные солёной коркой. Укус боли от этого усилил в нём нежелание разговаривать.       — Точно. Только вот что-то за нами не идёт никто.       — А хто тама, пехтура?       — Да, должны были. Взводных ко мне. С открытой местности валить надо.       — Энто мы, штоль, ко фрицам в гузно залезли? — казак сдвинул опаленные брови. — В одного, так выходит?       Игорь молча сплюнул на чёрную, пропаханную гусеницами землю.       Епифанцев присвистнул, качая головой. Слова тут же стали лишними. Прорываться обратно сейчас равнялось самоубийству. Оставалось только ждать и кусать немцев сзади. Радовало одно: к диверсионным эскадрон приучился как надо.       — Раненых собирайте! — прорвался сквозь стоны и редкие выстрелы знакомый голос. Гром сморщился и от души сматернулся. Место Разумовского было за грудью красного фронта, а не здесь, не с ними, в фашистской заднице. И какого, спрашивается, чёрта, полез, у кого разрешение добыл?       Вопреки этим мыслям, где-то внутри Игоря заворочалось одобрение. И, чтоб её, радость.