Проблема отца и детей

Шорох струящихся одежд, блеск роскошных седых волос в ореоле нимба, блаженная улыбка, прекрасный взгляд глаз, в которых отражаются мировой океан и сочность всей флоры мира. Всевышний прохаживался по своему замку где-то между земной мантией и пылающим ядром, раздумывая, стоит ли подтолкнуть Эволюцию к созданию милых тварей наподобие утконосов и ехидн, или сначала лучше предложить проложить новую ветвь в семействе рептилий и воссоздать придуманных людьми драконов. Бог хмыкнул: ему нравились деятельные приматы, которые считали себя главным видом на Земле. Всего каких-то тройку-пятерку тысяч оборотов планеты вокруг жаркого шара Солнца назад люди думали, что огнем и природными стихиями управляют отдельные божки, а не один Абсолют. Всемогущий не стал их разубеждать, наоборот, делегировал свои обязанности между хтоническими существами и отдал часть сил Смерти, Природе, Судьбе и прочим страшным старухам, которые теперь правили людьми, которые ожидали от своего Создателя невидимого надзора. Так Бог стал Всевидящим. Хотя на деле Самый Самый хотел спокойно жить в окружении своих детей-ангелов и внуков-демонов, в спокойствии и гармонии со Вселенной. Та была такой же, как и Он, — настолько старой, что сама не помнила, когда и как возникла, помнящей все произошедшее, настоящее и грядущее. Бог вздохнул. За последнее время люди научились ходить на двух ногах, добывать огонь и почти сразу научились использовать электричество. Все-таки не зря неделю создавал эту крошечную планету: и подопечным жилье, и себе — укромное местечко для тихой жизни. Правда, неудобно получилось: люди все еще верили, что Атлантида затонула, хотя она всего лишь переместилась на предназначенное ей изначально место — центр ядра Земли. В замке посреди роскошных садов жил Бог, пара архангелов на пенсии и куча чертей, переехавших вслед за своим повелителем — Люцифером. Утреннюю Звезду Всемогущий любил по-отцовски, простив ему предательство по истечении срока давности. Да и каким бы подлецом Светоносный не был и какие бы формы не принимал, то соблазняя малышку-Еву и подбивая на грех, подарив ей плотское желание и сподвигнув на занятие любовью с Адамом. И хотя сначала Бог сильно расстроился, после он понял, что идея-то не плоха. Поэтому, объединив две черновые вероятности Земли в одну, Всевидящий создал Эволюцию, вместе с которой они помогли крошечной клетке выжить в воде, чтобы та развивалась, преобразовывалась, дала потомство и погибла, дав тем самым решение всем пробелам в своей идее о создании существ, которые уже миллионы лет спустя сами же назовутся глупым словом «ученые» и решат считать себя живыми, потому что дышат, питаются, гадят и размножаются. Бог хохотнул. Все-таки люди — это что-то с чем-то, они не уставали его удивлять. Сам он вообще хотел делать людей поштучно, из глины, как самого своего первого мальчика — Адама, но тут сынок-Люцифер подсобил и показал, что детей можно делать не только из горной породы и отражения этих самых детей, чтобы были не только такие, как Адам, но и такие, как Ева. Тут Бог загрустил, вспоминая, что сам же свою кашу и заварил. Не стоило тогда брать подношения Авеля. Или нужно было взять и подношения Каина, хоть тот и даровал плоды с земель своих, брат же его пролил кровь лучшей твари из своего стада, чтобы попросить прощения за грех родителей своих. Вот только Всемогущий был не в обиде на первых людей. Сначала — да, но потом он простил и их, и Люцифера, который решил так подшутить над своим отцом в отместку за то, что Бог стал уделять меньше внимания своему падшему сыну, переключившись на новую игрушку — Эдемский сад. И плоды на древах в том саду до сей поры являются амброзией на вкус лишь потому, что наблюдая за грехопадением Адама и Евы, Денница решил самоудовлетвориться на корни древа того. Фыркнув, Бог решил проведать сыновей, раз уж вспомнил несносного Люцифера. Дом Всемогущего был обставлен в стиле «минимализм», как бы сказали люди. За усладой для глаз можно и в Эдеме прогуляться. Главное, что было в белокаменном дворце буквально посреди Земли — врата в Рай и в Ад, откуда можно было сразу попасть к детям и внукам или проведать человеческие души. В Рай можно было зайти через дверь рядом с кабинетом, где Бог любил придумывать идеи, которые можно было бы подкинуть Эволюции и Судьбе, и просто отдыхать, проход в Ад был в подвале, где всегда лежал запас воды, которую Иисус по просьбе отца в любое время мог превратить в вино, а вот вход в Чистилище был на заднем дворе, потому что оттуда вечно несло гарью и крики мученников доносились на пару десятков шагов вокруг. Вспомнив и про второго сына, Всевышний решил сначала проведать Спасителя. Иисус любил спокойствие и не любил всю присущую его образу атрибутику, предпочитая в свободное время читать не Библию, которой он почти стеснялся, хотя ее автор, сам Бог, хоть и нанимавший «святых авторов» — гострайтеров, на которых можно было положиться, — считал свое творение почти биографическим, хоть и не лишенным пафоса. Зато Мессия после возвращения к Отцу предпочитал читать то, что популярно на Земле спустя две тысячи лет после Вознесения. Бог даже как-то попытался вникнуть в увлечение сына, и даже прочитал пару миллионов книг, заинтересовавших научными концепциями, особенно теистическим эволюционизмом, удивляясь догадливости своих созданий, и полюбил произведение Дуранте ди Алигьеро дельи Алигьери и классику двадцатого века, а поэзией любой земной эпохи Всевышний мог зачитываться на недели. Но потом Бог прочитал «Пятьдесят оттенков серого», а после и всю трилогию, усомнился, нужно ли было прощать Еву, Адама и Люцифера заодно, если Грехопадение привело к такому. После прочтения четвертой части, написанной от лица мужского персонажа, Всемогущий пару лет просидел в своем кресле и отошел от задумчивости, лишь когда Иисус принес ему бокал вина. И все-таки никакой философский камень не способен делать такое вкусное вино, хотя бы потому, что камень обычно делал золотое — люди считают его белым. По вкусу напоминающая гранатовое вино, «кровь» Иисуса приятно кислила на языке и однозначно была любимым напитком Господа. Дверь в покои сына была закрыта, но Бог был еще и Всеслышащим, поэтому удивленно вскинул седые брови, скривив губы под густой длинной бородой, услышав мольбы о пощаде. Не осмелившись войти в комнату сына без стука, тем не менее, Господь посмотрел сквозь дерево двери на покои сына. Книжные шкафы вдоль стен, письменный стол со свитками бересты, пергамента, папируса и даже бумаги. Куча стилосов из кости, птичьих и узорных стеклянных перьев, пластиковых и металических ручек, чернильницы, пресс-папье в форме вставшего на дыбы единорога — Бог хмыкнул, глядя на плод воображения человеческих художников, которые не сумели со слов очевидцев точно передать облик носорога. Но тут Всевышний продолжил блуждать взглядом по комнате сына и, вдохнув, забыл выдохнуть. Дыхание — глупая человеческая привычка, совершенно необязательная для существа его порядка. На ложе — совершенно обычной кровати из недорогого человеческого мебельного магазина с простым изголовьем из досок, хоть и довольно просторной для одного, — слишком близко для дружественной беседы расположились двое мужчин. Один, с наслаивающимися друг на друга тонкими шрамами от плети на смуглой коже спины, и второй, загорелый, с веснушками на голых плечах и перьями на лопатках. Бог понимал, что его собственные сыновья сейчас воплощают похоть, смертный грех, но не мог им помешать, осознавая, что все, мальчики-то выросли. И то, что происходит за закрытыми дверями, совершенно не защищающими от всевидящего взора, его, Творца, не касается. Улыбнувшись, впервые за последнюю сотню лет, Господь развернулся и направился к выходу из дома. Совсем скоро Белиал все-таки отвлечется от своих прекрасных внуков, которых у него с избытком благодаря плодовитым сыновьям — принцам Ада Ситри и Вассаго, которые были счастливы переехать в человеческий мир и растить там потомков смешанной крови. Всевышний нет-нет да посматривал за полудемонами-получертями Вассаго, которые всячески пытались прижиться в человеческом мире. Но им всегда помогали сыновья Ситри и его мужа Базина, которые благодаря деду-русалу и его партнеру-водяному легче приспособились к жизни на Земле, как это когда-то сделали совсем юные Адам и Ева. Сам Агриэль, которого теперь дедушкой называли чаще, чем Превеликим Королем Ада, заслуживал кары небесной еще с того дня, когда позволил Люциферу использовать себя в качестве сосуда и охмурить бедную Еву, прикинувшись змеем-искусителем, подлец. Но видя, как он и его супруга — граф Маракс — счастливы в новой для себя роли, Бог не злился. Он истово радовался за них и неистово завидовал, как совершенно не подобает Творцу. Но если грех зависти он себе отпустил, то мысли о собственном одиночестве не отпускали. Он есть Все, но это не значит, что он самодостаточен. Когда дети освободятся от своих неоспоримо важных деяний, Всевышний позовет их отведать амбросии с вином: сколько бы Дионис не слал нектара со своего Олимпа вниз, в дом Всевышнего, Бог всегда предпочитал этому пресному эликсиру бессмертия напиток, который в процессе трансмутации создавал Иисус. И сядут Господь, Мессия и Сатана. Обсудят, когда быть Второму Пришествию, на что Иисус в который раз ответит, что у такого важного события нет дедлайна, на что Люцифер смешливо подколет, мол, это ему нужно свои перышки подчищать и быть красивым перед работой — совращением душ, а Христу не пристало телиться и ждать подходящего времени. В такие моменты Иисус обычно начинает или молиться, или материться: стоит ему обратиться к Богу или употребить обсценную лексику, как Люцифер зашипит рассерженной кошкой и захлопает лебедиными крыльями за спиной, превращаясь в настоящего херувима. Обиженного, надувшего губы херувима, сердито смотрящего на своего названного брата. Кажется, Богу пора прекращать так точно прорабатывать то, что было, есть и будет происходить, потому что тогда Судьба не дает воли Случаю, а без него жизнь становится логичной последовательностью. А Бог любит случайности. Их, посиделки с другими богами и правителями Ада, прогулки по Эдему и сыновей. В Господе во плоти много от бессмертного и всемогущего существа, он верный друг и Отец всем людям, а еще он отличный отец своим детям, в воспитании которых умудрился допустить ошибку. Или дети просто выросли? Хмыкнув, Бог все-таки перенесся в Ад, который находился по соседству с его домом — тоже в земном ядре, в самом пекле. Творца заметили издалека, и подросшие рогатые демоны тут же кинулись в его сторону, отходя от своего дьявольского дедушки, и облепили Бога со всех сторон, называя дядей Тео. *** — Люси, хватит, прошу, — Иисус шептал и прогибался, стараясь избежать проникновения проклятой вещицы, взятой из человеческой лаборатории. — Ты сам принес сюда клизму, ну вот кто тебя просил, — Люцифер не обиделся на детское прозвище от младшего брата, лишь продвинул смазанный елеем (знал бы отец, куда ушло взятое из его кабинета освященное масло!) наконечник озвученного инструмента в податливый вход в тело брата. Внутренний демон брал верх. — Это резиновая груша, она мне для получения философского камня нужна, — Иисус резким движением обернулся церез плечо, откидывая тяжелую копну завивающихся кольцами темных кудрей, и заглянул в бесстыжие небесные глаза, на дне которых тлело жидкое золото последней утренней звезды. Денница как есть. — М-м, а зачем тебе какой-то камень из старых змеехвостых петухов, если можно просто использовать свои силы? — Дьявол сдавил упругое основание груши, и вода ощутимо потекла внутрь, вызывая дрожь. Мессия пытался сконцентрироваться на чем угодно, лишь бы не думать о ласковых руках, поглаживающих поясницу, и пластиковом наконечнике внутри. — Я не стану этого делать, — воспротивился Иисус, вкрикнув, стоило острым зубам брата сомкнуться на его плече. Его вело. — А если так? — чертов Люцифер опустил руку под живот, сжимая мягкий член. От уверенной хватки на собственном достоинстве Христос вскрикнул. И он не понимал, стоит ли в этот момент, как и подобает сыну Господа, ненавидеть Сатану — персонификацию зла, или поддаться желаниям и попросить не томить, а просто по-человечески трахнуть. Словно в первый раз. — Пожалуйста, хватит, — в любой другой ситуации мужчине хватило бы разумности сдерживать Силу и не сотворить Чудо, но одно дело — по просьбе матери пополнить запасы вина на свадьбе, и совершенно другое — сдержаться, когда тебя так убедительно просят отпустить себя. — Нет, — просто и совершенно по-детски возразил Люцифер и вернул использованную не по назначению резиновую грушу, вымазанную в священном масле, на стол рядом с кроватью. Иисус сжал ягодицы и вздохнул. Вода была внутри и ощущалась чужеродно. — Сыграем в шашки? Христос хлопнул пушистыми черными ресницами и кивнул, натягивая стянутые до бедер брюки на покрытый отпечатками чужих умелых пальцев зад и садясь прямо. Денница непринужденно достал из ящика в письменном столе деревянную доску и фишки, уселся напротив, раскладывая клетчатое поле для игры посередине кровати. Оба мужчины играли как ни в чем не бывало, сделав вид, что все то, что было парой партий ранее, просто не происходило. Даже эрекция у обоих пропала — ну совсем невинная игра двух братьев без попытки разнообразить и без того нескучную интимную жизнь. После очередной победы, на этот раз давшейся не так легко, как три предыдущие, Иисус почувствовал, что что-то не так. В голову заполз расслабляющий туман, заставяляющий дышать поверхностно и часто. — Вот черт, — выпалил заалевший Мессия, заторможенно отмечая, как зашипел Люцифер, у которого при произношении бранных слов из тела исходит нечистая сила, обычно доминирующая, из-за чего плоть тут же захватывает падшая, но все еще мощная половина, утратившая сияющий нимб, но не огромные белые крылья. Таким Иисусу Люцифер нравился ничуть не меньше привычного: Дьявол был невероятно красив. Большие глаза в обрамлении длинных ресниц, темные брови вразлет, полные вечно изогнутые в усмешке губы, безволосый упрямый подбородок, золотые кудри, неаккуратно обрезанные по плечи (зная флегматичность Люца, можно предположить, что срезал их сам хозяин своим же боевым мечом). Сатана был настоящим ангелом, изнутри и внешне, чьи огромные пышные от перьев крылья вызывали почти детский восторг. Рожденный и проживший всю земную жизнь в осознанных лишениях, Иисус умел радоваться и восхищаться мелочами. Как сейчас, когда его губы расплылись в улыбке, стоило увидеть такое красивое и одновременно ненавистное лицо брата рядом со своим. — Ну что? Накрыло? — Люцифер довольно улыбнулся, поглаживая Христа по кудрявой короткой бородке, как кота. Тот в ответ потерся щекой о ладонь. Покорный и расслабленный Иисус вызывал (или воскрешал из мертвых?) похороненные когда-то чувства. Привязанность, восторг, умиление, радость, может, даже любовь. Не ту любовь, которую он испытывал к отцу — та была возвышенной и словно не давала забыть о субординации. Отец всегда будет Отцом, Творцом, Всевышним. И пусть Люцифер все еще его любимый ангел, он успел предать доверие самого Бога. С Иисусом иначе. Он мягкий, податливый, мечтательный. Он любит людей, просит отца прощать их. Светоносный тоже полюбил людей, но иначе: не за положительные качества, а, наоборот, за внушаемость и грешность. И пусть грехи можно искупить, это даже к лучшему: искупив один, можно тут же нагрешить снова. Водить человечество за нос и играть на их чувствах Люцифер мастер с тех пор, как одурачил первых людей. Ненадоедающая зависимость, которая помогает разгрузиться после тяжелого рабочего дня в Аду. Дьявол одернул себя. Как можно думать о каких-то людях, когда у самого в руках лучший из них, так еще и пьяный в стельку. Изучал силу чудотворства Люцифер, естественно, из своих нечистых побуждений. Чтобы, например, влить в кишечник одного святого воду, которую он, отвлекшись, превратит в вино. Иисус и воду-то редко пил, предпочитая заместо нее употреблять в пищу много фруктов и овощей, которые хотя бы не превращались в процессе пищеварения в спирт и не вызывали жуткое похмелье. Ведь чтобы сопротивляться непроизвольному Чуду, нужна была концентрация. Которую Мессия в азарте игры потерял. — Делай со мной, что хочешь, но не останавливайся, — пьяный и возбужденный Иисус потянул Люцифера к себе за плечи, целуя в губы. Дьявол уже привык к мягкости бороды мужчины, к повышенной волосатости груди и ног, к дорожке волос от живота до курчавого паха. Для любителя женщин и безволосых человеческих ипостасей падших ангелов, получивших возможность заниматься плотскими утехами, Люцифер с удивительным восторгом относился к смуглому, жилистому и невысокому Христу. И пусть на его теле есть жуткие незаживающие шрамы, сердце и душа его чисты — и лишь ради него, падшего ангела, чужого для всех и каждого, ненавистного всему человечеству, кроме небольшой группки сатанистов, пай-мальчик и любимый сын их отца готов пойти на грех и заняться сексом. Причем главной проблемой является то, что секс этот происходит вне брака, но было бы как-то странно просить самого Бога благословить на брак Князя Тьмы и Спасителя Мира. — Ты бы хотел, чтобы мы обвенчались? — пьяным был Христос, а бред почему-то нес трезвый, как намерения Творца, Денница. — На Земле есть церковь Сатаны, там бы ты мог сам нас благословить, — Иисус весело рассмеялся, непонятно почему смущая самого Дьявола, олицетворение порока и разврата. — А потом ты бы принял облик человекоподобного козла и пронзил меня своим могучим посохом посреди пентаграммы на полу. — Я тебе что, друид или волхв, чтобы посохом пронзать, — Денница испытывал удушливый стыд от собственного смущения. И кто его смущает? Тот, кто вряд ли при жизни хоть раз с женщиной возлег, а с мужчиной и подавно. И именно с ним хотелось, чтобы время, неподвластное никому, остановилось. Чтобы жар сильного тела вечно пробирался под кожу, а губы опаляло горячее дыхание. — У тебя волшебный член, любимый, — израненное нутро Люцифера замерло. Сложно сказать, какая часть откровения брата вызывала больший отклик. Многие восхищались его постельными достижениями и способностями, но именно от этой бесстыдной пьяной похвалы сердце екнуло где-то под сотни раз сращенными ребрами. А от обращения крылья распахнулись во всю ширь, сшибая кучу свитков со стола и ударяясь о книжный шкаф, чудом не ломая полки. Такого книгочей Иисус бы не простил. — И я люблю тебя, брат, — прошептал Дьявол в шею, целуя солоноватую от пота кожу. И все равно было сладко. И безумно, адски горячо, словно он снова падал с небес, ускоряясь и сгорая в атмосфере, но в этот раз он горел изнутри наружу, и выжигало его не трение, а то невыразимое словами, что хотелось показать, разделить на двоих. — Ты сделаешь со мной то, что делал со всеми теми чертями и ангелами? — задорный смех пьяного сына божьего был бархатистым и обволакивающим, но чувствительный Люцифер почувствовал его горечь, печальное послевкусие. — Глупый. Как с ними у нас с тобой никогда не будет, — слыша тяжелое дыхание и не имея нужды поднимать голову, чтобы прочувствовать взгляд мужчины, Денница стал подниматься поцелуями вверх, оставляя яркие следы вдоль шеи, словно пытаясь поймать заполошный пульс губами. — С тобой всегда будет иначе. Ярко. Сладко. По любви. Губами по острому кадыку, названному людьми в честь «яблока», которое хитрохвостый Велиал «скормил» Еве, которая подбила Адама сделать то же, что сейчас с Иисусом делает Люцифер. И пусть в обоих сюжетах участвовал сам Сатана, сейчас было несравнимо лучше. Потому что он любил эту грубую кожу, любил эту шею с колющейся щетиной, любил грудь, прижатую к его, в которой билось раненным демоном сердце. Дьявол просто любил: и плоть, и кровь, и душу этого мужчины. Кажется, впервые в жизни, если его существование ею является. Чужие губы проявили инициативу и прижались к его. Чувствуется хорошая работа учителя: Иисус не целовал, он выпивал грешную полудемонскую душу и взамен наполнял собой. Он кусал, посасывал в губы, отрывал от себя, оттягивая за волосы, чтобы заглянуть в глаза, вырвать сердце и собственными руками прижать его к капкану, защелкивая зубья. Он убивал. И пусть он не был жесток как те, кто до полусмерти избили его, а после заставили тащить на себе тяжелый крест, на котором он и испустил дух, не приняв обезболивающее. Но Денница в этот момент был так же, как и любимый тогда, решительно против сопротивления: он хотел отдаться, пусть и не жестокости, чтобы искупить человеческие грехи, а страсти. Отдаться без остатка, чувствовать каждой клеткой своего идеального, вечно молодого и совершенно здорового тела чужое, не такое нереальное, настоящее, дышащее сейчас тем же воздухом, но за столь короткую жизнь познавшее столько мучений. И Люцифер целовал. Губы, потрескавшиеся от напора его языка и зубов, загорелые до слезающей кожи плечи, ладони с гладкой звездой шрама, пушистую, как у чертика, грудь, впалый живот. Что две тысячи лет назад, что сейчас Иисус был истощенным и худым. И пусть он дома, во владениях отца, с ним, Люцифером, и все плохое позади, но он все еще несет свой крест, пусть теперь фигурально, но ноша от этого не менее тяжела. Любить людей и верить в них — значит, быть в тех еще токсичных отношениях. И как тогда, умерший, попавший в Рай и приведенный к отцу архангелами, Христос смотрел на него, на Сатану, само зло, и верил. Верил, что именно он, а не Бог, залечит его раны, поможет провести омовение и сотрет с лица стыдные слезы. Правильные решения могут быть болезненнее ошибок, пусть за них после и не стыдно. Тогда и был их первый поцелуй. Не любовный, просто прикосновение губ к губам: в Люцифере не было страсти, он желал лишь поделиться теплом. Чтобы потом, спустя сорок дней, встретить его на том же месте: усталого, но с той заразительной улыбкой, на которую нельзя смотреть, не улыбнувшись в ответ. Иисус Христос вернулся. Ушел, чтобы проповедовать и подарить надежду на свое возвращение. И теперь он всячески откладывал этот момент, потому что его ждали тут, в доме Бога, скрытом ото всех в глубине планеты. Ждали с распростертыми объятиями, горячим сердцем и нескрываемым желанием. И пусть Мессия не выглядит как холеный суккуб, соблазнительный инкуб или чопорный ангел, которого хочется завалить из принципа. Иисус другой. Родной, что ли. Он боится щекотки, любит финики и обожает самолеты, потому что верит в чудеса, или потому что любит высоту. Он восторгается крыльями Люцифера, и, как оказалось, не только ими. Он любит долгие прогулки по Эдемскому саду, где кормит уток зерном и вычесывает овец, лечит копыта турам. Он влюблен в жизнь и каждый день живет как последний. Он дышит по-настоящему, а не делает вид, чтобы его бессмертие не так сильно бросалось в глаза. И, Боже (пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, не телепортируйся сюда, это просто человеческое выражение, а не молитва или зов о помощи), как же хочется быть для него таким же. Быть ему под стать. Быть чистым, быть правильным. Не манипулировать, не лгать. Но он неисправим: даже сейчас Иисус пьян по его вине. И пусть Денница не помнит, каково это — испытывать стыд, пусть он черствый и часто думает исключительно половым органом. Главное, что сейчас ему сейчас хорошо. Видимо, это отец решил его так отблагодарить за хорошую службу во славу Рая и его армии. Божественным благословением. Потому что каждое касание чутких пальцев с шероховатыми подушечками было именно им. Происходил не секс, даже не занятие любовью. Это было откровение. Люцифер распахнул издевательски-белые, чистые, как в момент сотворения его самим Богом крылья. Он идеален, он есть квинтэссенция божественной любви. И если любовь такая, он не хочет любить. Тогда пусть будет зависимость, пусть он подсядет на Иисуса, как это по воле самого Дьявола делают героиновые наркоманы, а после, не найдя выхода себе и чувствам, стреляют себе дробью в лицо. Он не выстрелит, какой в этом прок бессмертному. Он будет целовать паркет под его ногами, песок, гладь воды, по чьей поверхности он будет ходить. Если любовь также лицемерна, как и обличье Люцифера, он лучше будет на цепи у ног своего Мессии. Плевать на все, лишь бы быть рядом. — Ты застыл и смотришь в одну точку, — Иисус улыбнулся и поцеловал запястье Дьявола, более светлое, чем предплечье, в пылу сражения обычно укрытое от загара металлическим наручем. Все херувимы — воины, но для Люцифера война стала не работой, а жизнью. Война с самим собой. Христос, запрокинув голову на подушку, обернулся в ту сторону, в которую смотрел его брат. — Хочешь прочитать «Маленького принца» или «Собачье сердце»? — прочитал на корешках у самого потолка Иисус, приподняв черную бровь. Густую, разделенную тонким шрамом. Люцифер улыбнулся и погладил ее большим пальцем, то ли приглаживая, то ли делая еще более растрепанной. — Ты в ответе за того, кого приручил, — улыбнулся Дьявол, прижимая чужую руку к середине своей груди, словно снова пробивая чужую ладонь гвоздем. Только в этот раз по-настоящему крепко. — Твое сердце так быстро бьется, — Иисус ласково улыбнулся, погладив ложбинку между двух плит налитых мышц груди. — Как птичка. Снаружи мягко, — шершавые подушечки нежных пальцев прошлись по бархатистой коже, — а внутри горячо и сердце так бу-бум, бу-бум, — Мессия улыбался, еле касаясь сосков Дьявола, и того словно разрядами тока пронзало. Это было слишком. — Ты моя большая птичка. — Для тебя буду хоть ангелом, — горько усмехнувшись, попытался то ли отшутиться, то ли сыронизировать Люцифер, склоняясь вперед, чтобы скрыть горечь поцелуем. Но рука на груди вдруг стала непреодолимой преградой. — Люси, — палец лег на приоткрытые в ожидании поцелуя губы, останавливая. — Ты ангел. Ты отличный ангел, который удостоился божественного прощения. Ты прекрасен. Не всем же быть хорошими и дарить женщинам радость материнства через непорочное зачатие, — брови Люцифера измученно надломились, словно он пытался сдержать смех из-за шутки, над которой нельзя по канонам морали смеяться. Ведь подробность-то автобиографическая. — Кому-то нужно убивать, чтобы защитить тех, кого любит и кому верен. Нужно идти на жертвы, чтобы жизнь продолжалась. По той же причине нужно заниматься любовью, чтобы функцию грехопадения не заменили ангелы и аисты, — на глазах Дьявола выступили слезы, и он не смог сдержать смех, чувствуя себя бесчувственным демоном до того момента, когда захохотал и сам Мессия. Как камень с души. — Хоть мы лишь мужчины, отдавшиеся во власть содомского греха, — большая ладонь огладила крупный аккуратный обрезанный член Иисуса, пройдясь большим пальцем по головке, вызывая дрожь в оседланных Люцифером бедрах и блеск в подернутых поволокой глазах. — Я не против попытаться заделать тебе потомка, хоть те давно уже живут на Земле. С тобой хочется попытаться, — привычно усмехнувшись, Дьявол слитным движением, оперевшись на руки по бокам от Христа, скатился по чужому телу вниз, прижимаясь к наполовину обнаженному мужчине, и оставил крепкий поцелуй на коже живота выше пупка. Иисус засмеялся от щекотки, а после застонал, когда оказавшийся в плену чужих губ член отозвался удовольствием во всем теле. Отвлекаясь от блестящего темного ствола, Люцифер стянул брюки с чужих бедер и тут же прижался обратно, расставляя ноги по сторонам от своих плеч, раскрывая себе доступ к самому сокровенному. Христос вплел пальцы в золотистые кудри на затылке Дьявола, вжимая того лицом в живот. Вскинув совершенно пьяный взгляд потемневших глаз вверх, ловя отражение чужих расширенных зрачков в свои, Люцифер, не поднимая головы, опустился вниз, слитным мазком языка опускаясь вниз, огибая член, лишь на мгновение зарываясь носом в темные колечки в паху, и, поцеловав промежность, лизнув мошонку и куснув особенно нежную кожу на внутренней поверхности бедра, коснулся языком входа в тело. Колечко мышц было горячим, пряно пахло елеем и на вкус было как вино, чьи капли нектаром оседали на языке. Проталкивание языка вглубь перемежалось со сладкими поцелуями и попытками поставить засос, чтобы после легко покружить самым кончиком вокруг, словно не он, Люцифер, только что зажигал звезды перед глазами. — Да возьми ты меня, черт возьми… — Иисус в исступлении сжал чужую голову своими бедрами, чертыхнувшись, и тут же в ужасе распахнул глаза. Положив ладони на его колени, Люцифер, облизнув мокрые покрасневшие до потери четкого контура припухшие губы языком, что только что дарил обжигающее удовольствие, приподнялся, и Мессия готов был поклясться, что увидел вокруг его головы ореол нимба, утерянного им в наказание за предательство Отца. Но видение пропало, стоило Иисусу моргнуть. Показалось. — Нет, — протянул Люцифер хрипло, с хлюпающим звуком змеем заглатывая чужой член до середины, насадился до основания, посмотрел на Иисуса снизу вверх, заставляя потерять дар речи, выпустил ствол изо рта, слизнув с губы тянущуюся до головки нить слюны, и закашлялся. Дьявол потянулся вверх, бесстыдно вылизывая чужой рот и превращая в соляной столб от собственной энергетики. Иисус понимал, почему никто не может отказать Дьяволу. Если он… такой, то это просто невозможно. Яркий, развратный, ласковый до потери пульса и жаркий настолько, что пульс учащается до несовместимости с жизнью. Когда этот огромный роскошный мужчина целует тебя, накрыв тенью своих огромных птичьих крыльев, и тянется за флакончиком священного масла, чтобы к твоему удивлению начать себя растягивать, потираясь членом о твой живот, насаживаясь на собственные пальцы и не выпуская твои губы из плена своих, невозможно оттолкнуть. Все слишком остро, слишком сладко, слишком слишком. Решив, что уже достаточно поработал пальцами, Дьявол вдруг переступил коленями через бедра Иисуса и встал в позу антилопы на водопое, выпятив зад вверх и опираясь на локти, а после и вовсе рухнул на постель, прижимаясь к влажным от пота простыням грудью. И вдруг чужой темный взгляд оказался очень близко. Зад Люцифера явно холодит остывшее от прохладного воздуха масло. — Не так, любимый, — поднявшись, Иисус склонился к большим ягодицам, касаясь губами окончания позвоночника, откуда, под ямочками на пояснице, у демонической ипостаси Люцифера рос хвост с треугольником на конце, и, опустившись ниже, припечатал поцелуй в самую лоснящуюся от елея сердцевину, почувствовав губами дрожь чужого тела. Ухватившись за ягодицы и в последний раз глубоко забираясь языком в жаркую глубину, Иисус перевернул разморенного Дьявола на спину. Розовый член прижался к животу, оголив блестящую головку. Облизнув ее, Мессия усмехнулся: он любит конфеты, и эта — не исключение. Покрытые золотистым пушком колени тут же податливо разъехались: настало время Люцифера быть в состоянии «делай со мной, что хочешь». И Иисус сделал. Смазал свой жаждущий член все тем же маслом, заранее прося прощение за такое богохульское отношение к святому атрибуту, и вошел в горячее сильное тело. И тут же понял, как ошибался. Он думал, что Дьявол виноват в грехопадении Евы и Адама. Теперь Мессия осозновал: Змий лишь подтолкнул к очевидному исходу. Так туго, так сладко, так жарко. И в голове набатом такой необходимый, охрипший до неузнаваемости голос: — Глубже, любимый. Сделай меня своим. И он делал. Двигался, словно чувствуя желания Люцифера, у которого пальцы на ногах, закинутых на плечи Иисуса, поджимались, а крылья вздрагивали, то укладываясь на простынь, то схлопываясь, образуя перьевой кокон, связывая и укрывая двоих от всего мира. Перья были повсюду, казалось, что в комнате идет снег, пока на кровати между двумя сынами Божьими разгорался пожар. Глаза в глаза. Одни чувства на двоих, один жар влажных от пота тел и выламывающее кости удовольствие, когда ты чувствуешь пульсацию чужого нутра в такт твоим толчкам вглубь, или это ты толкаешься, вторя чужому пульсу? Не разберешь. А после было она. Третья стадия цикла сексуальных реакций, наивысшая точка удовольствия. Иисус уже чувствовал ее много раз, чувствовал, как сжимает изнутри Люцифера, как пытается удержать в себе, чувствовал дрожь напряженного тела, а после и его тяжесть. Теперь он ощущал все то же самое, но с обратной стороны: все те же трепещущие длинные ресницы, тот же, только более громкий, стон, и на этот раз видимая, а не ощутимая внутри, струйка спермы, порционно, словно пульсируя в такт внутренним мышцам, цепко обхватившим член, как тиски, выстреливала на безволосые живот и грудь, поблескивая на напряженных сосках. Остро, пряно, почти больно. Не похоже на секс. Такое уже бывало с Иисусом. Дважды. После смерти и еще раз через сорок дней. Вознесение. Он дважды возвращался на Небеса. Он возвращался домой, туда, где ждут. Сначала к Отцу, а после к нему. К несносному, удивительно неуверенному в себе, сногсшибательно красивому, по-звериному сексуальному и родному до кома в горле и боли в груди. Мудрый, словно прожил вечность, и глупый как маленький ребенок. Жестокий демон и самый праведный ангел, пытающийся искупить вину, которую не принимает. Он весь — сплошное противоречие, комок из перьев и чувств. Люцифер, Князь Ада и самый умелый любовник и искуситель среди всех демонов, Денница, самый первый ангел с огромными белыми крыльями и кровоточащей раной в груди. — Ты смотришь на меня как Отец смотрел на Адама и Еву перед тем, как я их совратил, — под конец фразы губы Дьявола искривились в усмешке. И в этом весь он. — Потому что я люблю тебя. И теперь совратили уже тебя, — Люцифер хотел было праведно возгневаться, но его губы смяли в требовательном поцелуе, и слова стали не важны. Все стало неважно, даже понимание самой важности. Время остановилось, предоставив свою относительную бесценность двум существам, делящим кровать и дыхание на двоих. Один из них может ходить по воде, исцелять и делать воду вином. Другой олицетворяет зло, хаос и последнюю звезду, которая проводит всю ночь на небе и лишь утром, проводив все остальные, гаснет. Первый любит людей всем сердцем и страдал, чтобы искупить их грехи. Второй на эти грехи их толкал, не понимал ценность людей, и возомнил себя выше Бога, за что был изгнан с Небес. Тот, кто умер позорной смертью вместе с преступниками, и тот, кто есть свет. Тот, чье тело в шрамах и душа чиста, и тот, чье тело совершенно, да только нимб святого потух. Их связывает одно: желание жить. Начать сначала. Целоваться, сливаться воедино раз за разом, узнавать новое, узнавать друг друга и любить, любить, любить. *** Закурив подаренную Гелиосом сигару, Всевышний задумчиво наблюдал из своего гамака, натянутого между Деревом познания добра и зла, или, если коротко, Тем-самым-деревом, и Древом жизни, за собственными сыновьями. И решил для себя: мешать он не станет. Сыновья уже взрослые: одному почти две тысячи, второму столько, что сосчитать сложно. И пусть от них несет священным маслом на весь Эдем, Бог рад. Потому что эти, прости Вечность, идиоты сейчас сидят и так смотрят друг на друга… Даже сравнить не с кем. Такие разные, но такие одинаковые. И пусть грешно, пусть. Всевидящий почесал седую кудрявую макушку и скосил взгляд на барана, запрыгнувшего на спину, судя по рогам, такого же барана. Поймав себя на мысли, что наблюдает за спариванием двух полорогих парнокопытных, Бог отвернулся. Ну ладно, такое тоже естественно. Всевышний поджал губы и взъерошил усы сердитым выдохом через нос. Оправдания грешности собственных сыновей не находилось, если не ссылаться на Содом и Гоморру. Люцифер и Иисус, до этого вписывающие в блокноты данные о погоде в Эдемском саду для дальнейшего изучения Рая, Ада и Земли, и обсуждающие, как заставить старого петуха снести яйцо, чтобы из него вылупился змеехвостый цыпленок, с чьей помощью можно создать философский камень, обернулись на окликнувшего их отца. — Сыновья мои, дети Господа Бога, — заметив испуганные от официального начала речи взгляды детей, в чьих волосах застряли знакомые белые пуховые перья, из Бог совершенно не по-божественному фыркнул и начал более мягким тоном. — Мальчики, я знаю, что вы решили соединить судьбы друг с другом, — Христос с Сатаной в панике переглянулись. — И я решил, что, раз люди созданы по моему образу и подобию, то и я могу у них поучиться… — Иисус улыбнулся, довольный хорошими выводами отца, — …плохому, — продолжил Всевышний, и настало время Люцифера понимающе улыбаться. «Вот Дьявол. Мой,» — про себя фыркнул Христос и посмотрел на херувима так, что у Бога уголки губ непроизвольно поползли вверх. Какое счастье видеть счастье своих детей. — У людей существует кумовство. Почему бы не перенять традицию? Ну хорошо-хорошо, пусть это будет разовая радость, до этого я не давал вам каких-то существенных привилегий, потому что вы мои сыновья, — Всевидящий поднял руки ладонями вперед, словно пытаясь защититься от осуждения. Но его не было: мальчики лишь закатили глаза. И Бог решился: — Раз Эдемский сад — это наш дом, а, значит, мы находимся в святом месте, и перед вами сам Творец, — Христос и Люцифер непочтительно хохотнули, да и у самого Всевышнего вырвался смешок от абсурдности ситуации. — Значит так. Я, Создатель, Господь бог, Мир и главный на этой планете, от имени собственного благословляю тебя, сын мой Иешуа из Назарета, и тебя, сын мой Люцифер-Денница. Славою и честию венчаю вас. Аминь. Где-то над Олимпом от разряда молнии Зевс, Аид, Посейдон, Гера и Деметра, восседающие на своих тронах вокруг стола с доской для игры в петтейю, вздрогнули, переглянувшись. Недалеко Ра и Гор обсуждали свои птицелюдские дела, когда в помещение вошел синекожий Хапи, бог разливов Нила, и оповестил о том, что вода взбушевалась, знаменуя о важном событии, правда, о каком, пока непонятно. Зато где-то посреди Ада, в своей роскошной резиденции Белиал и Маракс попивали «Кровь грешников» — дорогое вино, подаренное когда-то хорошим другом Владом Третьим Цепешем, ныне демоном Ада — и праздновали венчание хороших друзей. Они заслужили свое счастье. Довольный Бог оставил своих сыновей, чтобы заняться своими старческими делами — пытаться понять, как работают эти странные плоские светящиеся электрические штуки, которые так любят люди. Пусть дети отпразднуют в уединении, потом все равно навестят своего старика, Небеса-то небольшие, всем Раем возрадуются. И Люцифер с Иисусом праздновали. Вот как Всевышний, обнявшись напоследок, ушел, так сразу. Предаваться страсти под Тем-самым-деревом было особенно прекрасно. Раскрасневшиеся и удовлетворенные, мужчины, лежа в тени раскидистого дерева, решили отведать его плодов. — Тьфу, — Христос, поморщившись, выплюнул твердую вяжущую мякоть. — Они кислые и одновременно приторные и горькие. Бр-р. — Ну, я же говорил, — Люцифер скривился, прикрыв один глаз, но стоически дожевал кусок и выкинул надкушенный с двух сторон плод куда-то в траву. — За такое из Эдема не изгнали бы и бессмертия не лишили. — За эту гадость — ни в жизнь, — Иисус, лежа на боку и прижимаясь к чужому животу своим, утонул в расплавленном золоте на дне счастливых глаз любимого и перевел взгляд на полные приоткрытые губы. Снова взгляд глаза в глаза. Христос хрипло выпалил: — Но отдать бессмертие за это — это отделаться малой кровью, — и поцеловал.