Поезд на Чаттанугу

      Они пришли рано — не было еще восьми. Традиционно не выспавшийся Пашка, прихрамывая, слонялся по квартире в пижаме и ныл, что не хочет в школу. А хочет какао. Андрей разбирал на кухне посудомойку и пытался донести до отпрыска, что с первым он помочь никак не может, а какао будет, едва только Его Высочество изволит сесть за стол.       Их было трое: двое незапоминающегося вида мужчин в серых куртках и полная, рыхлая женщина неопределенного возраста, похожая на вылезшее из кастрюльки тесто. Ангелина (как ее там?) Боровая. Отличная фамилия.       Прежде чем открыть дверь, Андрей посмотрел на часы: надо же! Некоторые просто горят на работе. О том, чтобы не открывать дверь непонятно кому в несусветную, в общем-то, рань, речи не шло. О людях с такими бумажками он уже был наслышан. Ничем хорошим сопротивление их — вполне законным! — требованиям ни для кого еще не закончилось. За спинами странной компании маячили офигевшие от раннего подъема лица понятых: малахольной старушки со второго этажа и мужика из квартиры напротив.       — Не бойся, мальчик, — сказала дама Боровая, складывая губы в неприятную гримасу, которая, по ее мнению, должна была изображать улыбку. — Не бойся. Теперь все будет хорошо.       Пашка посмотрел на нее как на идиотку.       — А на каком основании?.. — попытался все-таки вякнуть Андрей, всею шкурой ощущая собственную беспредельную, совершенно постыдную слабость.       Пашка держался молодцом, только пальцы маленьких детских рук нервно комкали край пижамной футболки с веселым дельфином. А вот отец у него… Отец подкачал.       — Про основания вам в соответствующих органах объяснят, — величественно уронила дама. — Вы пока пойдите, подпишите повестку. А мальчик переоденется.       — Мне нужен папа! Мне… самому трудно.       Ничего ему не было трудно — уже давно. Десять лет — это вам не три и не пять. Но сейчас Пашка играл мелкого, несамостоятельного ребенка, чего никогда бы не стал делать в обычных обстоятельствах — у них в семье такое было не принято. И уж тем более не стал бы давить постороннему человеку на жалость. Жалость от чужих он совершенно не выносил.       — Я тебе помогу. А папа… Он сейчас должен будет оформить кое-какие бумаги.       — Нет. Мне нужен папа. Папочка!       У Андрея сжалось сердце.       — Давайте я помогу ему, а потом подпишу? Много времени это не займет.       Дама посмотрела на него с отвращением — как на последнего извращенца-педофила, каким он, очевидно, уже и был — еще до суда и приговора — в ее глазах. Она даже готова была сама героически помогать Пашке с его… сложностями, но на дух не переносила детских истерик. А еще понятия не имела, как обходиться с тем чудо-приспособлением, которое следовало прикрепить к Пашкиной ноге.       — Хорошо. Только я буду находиться рядом.       Андрей уже хотел согласиться (спорить в их ситуации — себе дороже), но Пашка заартачился — на этот раз уже всерьез.       — Я — мальчик. И папа — мальчик. А вы… — он явно хотел сказать «девчонка», но вовремя поправился: — Тётенька. Тётеньки не должны смотреть, как мужчины переодеваются. Это некрасиво.       Дама пошла пятнами. Кажется, ее только что обвинили в непристойной страсти к подглядыванию за переодевающимися мужчинами. Андрей бы, пожалуй, засмеялся, если бы не пребывал в таком ужасе.       — Хорошо, — почти угрожающе пропела она, — но дверь я вам закрывать не дам.       — Спасибо, — кротко отозвался Андрей, следуя за хромающим куда больше обычного Пашкой в детскую. Как будто им есть, что прятать!       Кроме, разумеется, самого очевидного.       Глаза у Пашки, когда они остались условно наедине, быстро набухли горькими тяжелыми слезами. Конечно, он был сильным, его сын, но… Десять лет — это десять лет.       — Папа!..       — Тише, мой хороший…       Андрей осторожно, чтобы не видно было молча толпящимся за дверью надзирателям, погладил Пашкину культю. Кожа там давно огрубела от постоянного ношения протеза и мало что чувствовала, но это был их тайный, семейный знак, который означал: «Я люблю тебя любого».       — Делай, что они тебе скажут. Не спорь. Не плачь. Говори только правду. Не ври. Скрывать нам с тобой нечего — сам знаешь. И… будь готов. Я приду за тобой, — тихо шептал Андрей, уткнувшись носом в Пашкины колени.       — А вдруг они посадят тебя в тюрьму?       Когда начались первые аресты и массовое изымание детей из неполных семей, у них с сыном вышел довольно тяжелый разговор. Пришлось наплевать на то, что рано, на то, что психика еще — нежная и неустойчивая, и объяснять все подробно, буквально на пальцах, совсем-совсем ничего не тая. Андрей, всю жизнь проработавший в медицине, был уверен: незнание — самый страшный враг. Имея на руках правильно поставленный диагноз, с болезнью можно бороться.       Вот и теперь ответил честно, помогая закрепить на Пашкиной ноге привычно чпокнувший вакуумом протез. Модель была новая, сильно навороченная, еще не испытавшая на себе превратностей судьбы обыкновенного школьника, справили ее аккурат на Пашкино десятилетие. С ней, в отличие от предыдущих, более простых, у сына получалось не только ходить, но и бегать. И даже танцевать.       Андрей вспомнил, как счастливый, почти дочерна загорелый Пашка лихо отплясывал на краю бассейна этим летом в Крыму, и закусил губу. Еще не хватало и ему здесь разреветься! Потом, все потом. Когда останется один.       Пашка одевался споро. Косясь на приоткрытую дверь, снял пижаму, натянул чистые трусы и носки. Одеваться Андрей велел теплее — все-таки зима. Конечно, протез не мерзнет, но вот то, что выше — легко. Да и вторую, здоровую, ногу следовало беречь. Ребенок надел джинсы и водолазку, поверх — присланный из деревни бабой Нюрой свитер из козьей шерсти. Пашка его не любил, говорил, что колючий. Но сейчас даже слова не обронил против. Раз папа сказал: «Будь готов!», значит, следовало быть действительно готовым. Ко всему.       Не удержавшись, перед тем как выходить из детской, Андрей притянул сына к себе, жадно вжался носом в пахнущую карамельным детским шампунем макушку. (Пашкин любимый — с Человеком-пауком.) И черт с ними, с надзирателями! Неужели он даже попрощаться со своим ребенком не может по-человечески?       — Папа, не плачь, — сказал Пашка ломким голосом. — А то я тоже буду плакать.       Андрей послушно кивнул, прикоснулся к прохладной детской щеке губами. Из-за двери тут же донеслось возмущенное:       — Андрей Александрович!       — Я хочу попрощаться с сыном.       — Это не ваш сын. Именно поэтому мы здесь. И вы нарушаете правила! Никакого постороннего физического контакта. Только необходимая помощь.       «Будьте вы прокляты со своими правилами!» — злобно подумал Андрей. Но вслух ничего не сказал. Несколько раз глубоко вздохнул и принялся собирать Пашкины вещи в спортивную сумку — хотя бы на первое время: чистую пижаму, белье, футболки, джинсы, зубную щетку, пляжное полотенце, привезенное с моря (такое будет занимать гораздо меньше места, чем обычное, банное). Расческу, телефон. Книжку про котов-воителей. Пашка сосредоточенно складывал в ярко-красный рюкзачок школьные тетради и учебники. Все вместе выходило совсем нехило. «И как потащит?» — ужаснулся про себя Андрей. С другой стороны… Трое взрослых. Уж как-нибудь донесут.       Когда они наконец выбрались из детской в коридор, квартиру было не узнать. Андрей, конечно, не считал себя выдающимся аккуратистом, но за порядком по мере сил следил. Да и Пашка вносил свою посильную лепту в борьбу с домашним хаосом. Однако где там даже самому страшному хаосу, созданному двумя одинокими мужчинами, тягаться с обыском! Разумеется, ордер на обыск у этих троих тоже имелся. Не зря же приволокли понятых.       Диван в гостиной, с которого Андрей еще не успел снять постельное белье, напоминал поле битвы Темных со Светлыми возле крепости под названием Хельмова Падь: все вывернуто, выпотрошено, разбросано по полу. И шкаф с книгами. И полки с Пашкиными поделками. Что искали? Детскую порнографию? Похоже. Недаром компьютер и телефон тоже прихватили с собой. К-козлы! Хорошо, что Андрей все важное уже давно не доверял домашним электронным носителям. Кухня и прихожая, кстати, выглядели ничуть не лучше. Например, вот эта, вывернутая буквально наизнанку, банка с крупой… Ах да! Там можно было бы прятать флэшки. Или пакетики с наркотиком. Андрей же врач…       В глазах старушки-соседки читался неподдельный восторг. Будет о чем рассказать ближним! Мужчина из квартиры напротив, засунув руки в карманы, глядел в окно.       Оставив Андрея с Пашкой в прихожей, натягивать под присмотром дамы Боровой теплые зимние штаны, сапоги и куртку, служители закона с каменными лицами ринулись в детскую — точно именно там и таился наиболее забористый компромат. Андрей попытался взять себя в руки. Все равно эта квартира, в которой они прожили больше двух лет, была только временным пристанищем. А самой большой ценностью в ней — Пашка. Которого сейчас уводили неизвестно куда.       — Андрей Александрович, пока наши сотрудники проводят… досмотр, — ей хватило совести слегка запнуться перед последним словом, — распишитесь вот здесь. Это подписка о невыезде. Вы же понимаете, что при данных обстоятельствах…       Андрей кивнул. Он понимал. Не стоило «при данных обстоятельствах» устраивать свару! Пашка и так держался еле-еле. Его маленький, привычный детский мир стремительно рушился прямо у него на глазах. А папа даже не мог соврать, что «все будет хорошо». Папа просто не умел врать близким.       Под самый конец проверке подверглись Пашкины рюкзак и сумка. Изъяли телефон и дневник в виде дракона, куда Пашка записывал свои немудрящие детские горести и радости. Андрей иногда поражался: говорят, детей нынче от Сети даже силой не оторвешь, а его мальчик предпочитал читать старые книги, отпечатанные на бумаге, и писать в обычных тетрадках, а не на сенсорных устройствах. Несовременный Пашка.       Когда с обыском все же было покончено, Андрей уже чувствовал себя способным на убийство, но молчал. Пашка старательно смотрел мимо, закусив губу.       — Куда вы его? — решился спросить Андрей, когда сына вывели на лестничную площадку.       На что получил закономерный ответ:       — Это вас уже не касается. И не делайте глупостей, Андрей Александрович. Не усугубляйте свое положение.       Андрей кивнул. Куда уж ему… усугублять!       Пашка сказал:       — До свидания, папа.       Андрей откликнулся:       — До свидания, родной. Держись!       Дальше оставалось только стоять на площадке и смотреть, как вниз по лестнице уходит человек, которого Андрей любил больше всего на свете. Его сын. Маленький храбрый Пашка. Смотреть — и не сметь бежать следом. Ничего не сметь. Один из мужиков нес Пашкину сумку с вещами, другой — школьный рюкзак.       Мимо, грозно сверкнув на него очками, бодро рванула по лестнице соседка сверху. Видимо, ей не терпелось поделиться новостями со всем заинтересованным человечеством. Может, даже дать интервью одному из этих модных блогеров на Ру-тубе. А что? Тема приемных детей нынче, можно сказать, на пике. Ну и… ладно. До Пашки не доберутся, а ему… Ему сейчас не до чистоты собственной репутации.       Голова медленно наливалась свинцовой болью. У Андрея случались порой такие спонтанные приступы смахивающей на мигрень херни, связанные, как правило, с чересчур сильными переживаниями и утомлением. Таблетки не помогали. Средства народной медицины — тем более. Только спокойствие и сон. Спокойствие и сон. Да, это то, что нынче было особенно актуально.       Андрей устало потер виски. Спокойствие… только спокойствие…       — Закрывайте квартиру и пойдем ко мне пить кофе.       — Что?       Рядом стоял сосед: высокий, слегка сутуловатый, может, чуть помладше Андрея. Светлые волосы, широкие брови, руки — в карманах мешковатых джинсов. Ничем не примечательная внешность. Пройдешь мимо — второй раз не взглянешь. Как же его зовут? Андрей не помнил. Или не знал? Больше двух лет жизни дверь в дверь, а даже имя человека ему неизвестно.       — Вы сейчас в обморок грохнетесь, — сообщил сосед будничным голосом. — Прямо здесь. А в квартире своей — просто сдохнете. А я вам предлагаю попить кофе, немного прийти в себя. Или чай? Или водку?       — Только не водку! — почему-то испугался Андрей. С водкой он нынче не имел бы сил совладать — пошел бы к едрене фене вразнос. А у него… Пашка. И куча неотложных дел. В квартире убраться вот… — Я… Спасибо, но…       Сосед пожал плечами.       — Я только предложил.       Андрей оглянулся. То, что ждало его за распахнутой входной дверью, почему-то навевало мысли не о поле эпической битвы, а о кладбище. Надо, наверное, в школу сообщить, что Пашка сегодня не придет. Или с ними свяжутся органы опеки? Да и как сообщать-то? Телефон изъяли. А стационарного в этой квартире сроду не водилось. И компьютера нет — сообщение отправить. Суки!.. И на работу… На работу тоже следует позвонить, чтобы не искали.       — У вас есть телефон?       — Конечно.       Замирая от ужаса, Андрей прокрался к себе в прихожую, поднял с пола дубленку, пошарил по карманам. К счастью, карта-ключ обнаружилась там же, куда он ее засунул вчера, возвращаясь с работы. Всего лишь вчера, а казалось — совсем в другой жизни. Одну руку, помнится, оттягивал пакет с продуктами, а на другой висел счастливый Пашка, рассказывающий свежие новости школьной продленки. Что-то про Мишку, который жмот, и про Настю, которая ничего. Потом они вместе готовили ужин. Куриное филе, запеченное с картошкой и сыром. Если была возможность, Андрей предпочитал не злоупотреблять полуфабрикатами и доставкой.       — Андрей?       — Иду.       Квартира напротив была зеркальным отражением его собственной: две комнаты, кухня, совмещенная с туалетом ванная. Первым делом сосед подтолкнул Андрея именно туда.       — Умойтесь.       В ванной его окончательно накрыло. Он долго смотрел на свое отражение в зеркале и думал: «Кто этот мужик? Я его знаю? Выглядит скверно, ему бы к врачу». Потом стукнуло: «Это же я. А я и сам врач».       Еще вчера у него было все: дом, работа, сын. Да что там! Все это было у него еще каких-то жалких два часа назад. Он наклонился к раковине, щедро плеснул в лицо несколько горстей ледяной воды. Зачем-то прополоскал рот. Зубы тут же заломило. Это показалось правильным. Тупая зубная боль хоть немного да отвлекала от того, что происходило в сердце. «Андрюшенька, сердце — это просто мышца. Если она болит, нужно идти к кардиологу, а не маяться романтическими пиздостраданиями», — смеялся Лёня. Лёня знал, что говорил. Не случайно нынче его имя числилось среди имен самых молодых докторов наук в области кардиологии. Если учесть, насколько вообще тяжело в медицине с научными степенями… Впрочем, Андрей всегда точно знал, что Лёня — чертов гений. Первая пересадка клонированного сердца! Чертов гений, иначе не скажешь.       — Андрей, чай стынет!       — Иду.       На кухне, как и в ванной, чувствовалась пресловутая «женская рука»: яркие прихватки и полотенчики, шторы с рюшечками, нарядная посуда, цветок, напоминающий целую стайку темно-красных порхающих бабочек. Андрей когда-то знал его название (у мамы был такой же), но нынче забыл.       — Это кислица, — отозвался, словно читая его мысли, сосед.       — Откуда вы?..       — Вы на него уже минут пять смотрите.       Андрей покачал головой. Нет, это ни в какие ворота не лезет! Соберись, тряпка!       — Я вам сейчас свежего чая налью. Этот остыл. Или все-таки кофе?       — Кофе.       Андрей прислушался к себе. Похоже, боль, как ни странно, начала потихоньку отступать. Во всяком случае, та боль, что в голове. А сердце — всего лишь мышца. С ней, если что, к кардиологу. Но сначала — кофе.       Сосед кивнул и молча отправился к плите — варить кофе в начищенной до ослепительного блеска джезве из желтого металла. Андрей усмехнулся. Вот и еще один приверженец старинных традиций! Сейчас, когда, кажется, даже домашние кошки и хомячки умеют пользоваться кофеварками…       — Кстати, я Семен. Можно Сёма. Можно Сэм. И на «ты».       — Андрей.       — Я знаю, — улыбка, на мгновение блеснувшая на лице гостеприимного соседа, сделала его как будто светлей и значительно моложе. Сколько ему лет? Тридцать? Двадцать пять? А ведь сначала Андрей посчитал его почти ровесником.       Кофе оказался выше всяческих похвал. Куда лучше, чем у самого Андрея получалось сварганить при помощи не самой дешевой кофеварки. Какие уж тут хомячки!       — Ты завтракал?       Андрей прислушался к себе. Еще недавно даже мысль о еде вызывала ярко выраженное отвращение, легкую тошноту, а сейчас… Сейчас он, пожалуй, нашел бы в себе силы подкрепиться. Потому что обычно завтракали они вместе с Пашкой. А сегодня у них… не вышло.       При мысли о сыне внутри плеснула раскаленная лава. Как он там, совсем один? Это были неправильные мысли. Они отнимали силы, лишали воли. А вот еда (любая) была тем необходимым организму топливом, которое даст ему возможность двигаться дальше.       — Если ты будешь так добр, что подкинешь мне чего-нибудь зажевать…       Обращаться к соседу на «ты» неожиданно показалось очень правильным. Как будто они познакомились не сегодня, а лет сто тому назад. Дружили с детства. Вместе играли в песочнице. Лупили друг друга лопатками по голове. Гоняли мяч. Странное ощущение… При своем образе жизни (работа-дом) и достаточно нелюдимом характере Андрей никогда не мог похвастаться большим количеством друзей. Было человека два-три в школе и один — в детском саду, но потом жизнь, как говорится, разбросала.       — Пирожки с луком будешь? — Семен уже с деловым видом ковырялся в холодильнике.       Андрей обожал пирожки с луком. Когда-то их мастерски умела печь его мама. Он каждый раз обещал себе, что однажды тоже освоит это простое как по технологии изготовления, так и по набору ингредиентов блюдо, тем более, что Пашка был без ума от всяческой выпечки, но руки так и не дошли. И теперь, вполне возможно, уже и не… Он тут же оборвал крамольные мысли, однако сердце продолжало, словно глумясь, выстукивать: «Уже и не… Уже и не… Уже и…»       Микроволновка звякнула, и в кухне одуряюще запахло пирожками. Это был именно тот запах, который Андрей помнил с детства, и его слегка обалдевший от происходящего организм мгновенно выдал две параллельные реакции: глаза наполнились слезами, а рот — слюнями. Андрей сердито сморгнул. Вот ведь черт! Не хватало еще разнюниться!       — Сам пек?       На лицо соседа снова плеснули солнцем.       — Аленушка.       — Жена?       Нет, ну а кто еще? Цветочки, занавески, пирожки печет.       — Сестрица. Она не замужем, я холостой, бессемейный. Вот и живем вместе. Квартиру снимаем. Не мешаем друг другу.       Тарелку с пирожками опустошили в два счета. (Большие пирожищи — не модные в последнее время элегантные крохотные фитюльки.) Два голодных мужика. Семен от Андрея в деле поедания пирожков и не думал отставать. Удивительно, но злобная головная боль, казалось, на веки вечные вцепившаяся своими ржавыми когтями в мозги Андрея, почти растворилась, оставив после себя только противное, мутное «послевкусие».       Андрей откинулся на спинку стула, сыто вздохнул.       — Хозяйке — мои искренние благодарности и комплименты.       — Передам.       Стулья были удобные — как и все в этом доме. Удобное, комфортное. Не то, что мебель в квартире самого Андрея, доставшаяся им с Пашкой от предыдущих жильцов. Только детскую и оформляли сами. А остальное… Даже спал Андрей на скрипучем и продавленном диване. Да и какая разница? Сон либо есть, либо нет.       — Спасибо. Я, пожалуй, пойду.       — Куда пойдешь?       Семен смотрел цепко, словно знал что-то, до чего Андрею еще только предстояло дойти своими не до конца еще вернувшимися в норму мозгами.       — Домой. Убраться там, на работу… Ах, черт! Телефона-то у меня и нет! Дашь позвонить?       Семен дал. Аппарат у него оказался крутой: тонюсенький, с огромным экраном. ZARIA. Учитывая нынешнюю повальную моду на все отечественное, сосед был, что называется, в тренде.       — Номер-то хоть помнишь?       — Помню.       Память на цифры у него была практически фотографическая. И слава богу! Потому что никаких бумажек с нужными номерами в их доме сроду не водилось.       — Аристарх Иванович! Здравствуйте, это Андрей Нефедов. Что?! Как?! Как?.. Спасибо. Большое спасибо… Я зайду.       — Может, все-таки водки?       Андрей опустился на очень вовремя подвернувшийся под колени стул. Ноги дрожали. Воздуха не хватало. Ему казалось, что он сейчас грохнется в обморок, словно какая-нибудь первородка первого триместра.       — Меня уволили. Эти… позвонили на работу. И меня уволили. Вчерашним числом. Еще вчера я принял сложнейшие роды. Ребенок и мать не должны были выжить. Но выжили. Оба. Мы их вытащили. Понимаешь? Он жал мне руку. Лично завотделением. Понимаешь? А сегодня выясняется, что вчерашним же числом меня и уволили. По собственному желанию. «Зайдите в отдел кадров подписать заявление, если не хотите уйти по статье». Как же так, а?       Нет, он готовился. Он знал, что однажды придется уйти и даже уехать навсегда. Он знал, что могут прийти за Пашкой. Раз уж такой закон… Но он никогда не думал, что могут сдать свои. Те, кого он считал своими… Сколько там? Одиннадцать лет? Интересно, как будет смотреть на него молоденькая врач-интерн Светлана, которая еще совсем недавно мечтала свить с ним семейное гнездышко и стать мамой маленькому Пашке? Андрей даже, помнится, исхитрился пару раз сходить с ней на свидания. Правда, при этом выяснилось, что в быту они практически говорят на разных языках, и дальше похода в кино дело не зашло, но… Или пожилая анестезиолог Лолита Григорьевна, которая кормила его домашним печеньем и во время операции, в нарушение всяческой субординации именовала не иначе как «сынок»? Или… Они все теперь будут считать его грязным извращенцем и сожалеть, что однажды доверили ему ребенка?       Можно подумать, тогда у них имелась целая куча других кандидатур!