Поезд на Чаттанугу

      Ребенок родился с диагнозом перомелия. Проще говоря, там, где у обычного младенца на правой ножке должна была находиться стопа, у этого не обнаружилось ничего. Левая ножка выглядела вполне нормально, а вот правая… Роды прошли легко — как по учебнику. Никаких осложнений, кроме… очевидного. Едва пришедшая в себя мать спросила:       — Где подписать отказ? — и при первой же возможности отбыла домой. Одна. Отца у младенца не имелось.       — Бедный кроха! — вздохнула Лолита Григорьевна. — Только родился, а уже вся жизнь — коту под хвост.       — Куда его теперь? — поинтересовался Андрей. В отделении он работал совсем недавно — меньше года — и с отказниками сталкивался впервые. Все-таки политика государства, проводимая под лозунгом «Каждому ребенку — своя семья», действовала довольно успешно, число не имеющих родителей детей стремительно уменьшалось, и в средствах массовой информации уже даже поговаривали о закрытии большинства детских домов. Страна активно доказывала, что в очередной раз может догнать и перегнать своих забугорных соседей, а также обойтись без их весьма сомнительной помощи в этом, можно сказать, интимном внутреннем вопросе. «Наши дети — не для заграницы!»       — В Дом малютки, — отозвалась анестезиолог. — И надежды, что его заберут в семью, никакой.       — Почему? — удивился Андрей.       — Андрюшенька, ну ты как наивное летнее дитя! — хмыкнула молодая, но уже довольно стервозная врач-неонатолог. Андрей вечно забывал ее имя. С именами у него было гораздо хуже, чем с цифрами. — Да кому же он нужен, такой калечный! Тут на одних протезах разоришься, пока будет расти. Его даже ради денег не возьмут. Потому что тратить придется больше, чем получать. Разве что, конечно, положить в кроватку — и пусть себе лежит, пока не вырастет…       Завотделением вздохнул устало.       — Ну, теперь бумажками замучают. Готовьтесь, что этот парень здесь поселился всерьез и надолго. Пока обследуем его, пока найдем, куда приткнуть… Дома малютки в последнее время переполнены.       — Как переполнены?!       Во взгляде Аристарха читалось: «И впрямь: наивное летнее дитя!», но вслух начальник этого не сказал. Вслух он пояснил сухо и вежливо:       — Очень просто, Андрей Александрович, очень просто. Неужто вы всерьез верите всему, что передают по телевизору?       Андрею ничего не оставалось делать, кроме как кивнуть. Ну да. Он верил. И даже радовался: в кои-то веки по телевизору передают что-то хорошее. И мама радовалась. «Вот видишь, как славно! Детки будут говорить на своем родном языке. И не нужны нам эти заграничные подачки! Пусть своих усыновляют!»       — Как ребенка-то назовем, коллеги? — поинтересовался начальник. — Не звать же его Мальчик-с-одной-ногой.       — А давайте Паша. Павлик, — робко встрял Андрей. Что-то шевельнулось в душе — что-то большое и важное. Ну а пока… — Хорошее ведь имя?       Откуда в нем всплыло это «Паша», «Павлик»? Не имелось у него среди родственников-знакомых-друзей ни единого Павла! А тут словно кто-то шепнул тихо: «Привет! Я — Паша. А ты?»       Домой после ночной смены он пошел пешком, хотя и занимала дорога, ежели неспешным шагом, почти полтора часа. Стоял октябрь. Листья шуршали под ногами: «Паш-ша… Паш-ша… Паш-шка…»       Дома, задумчиво жуя за завтраком бесподобные мамины пирожки с луком, он осторожно поинтересовался:       — Не хочешь стать бабушкой?       — Твоя девушка беременна?! — почти с ужасом воскликнула мама.       — Нет, — Андрей помотал головой. — Никакой девушки по-прежнему нет. А вот ребенок имеется. И он может стать нашим.       Мама думала долго — целых пять дней. Мама ругалась. Называла Андрея «глупым и безответственным». Искала по Сети страшные рассказы про неудачно усыновленных детей и зачитывала их Андрею, когда тот возвращался домой после смены. Провела целый социальный опрос среди подруг и знакомых, и те почти хором, на разные голоса, твердили: «Это какое-то безумие! Своих надо рожать и своих надо любить».       А потом мама сказала: «Давай!» — и начала собирать документы. Объяснила просто: «Мне Сашенька приснился. Велел не забывать, за что он меня когда-то любил». «И за что?» — осторожно полюбопытствовал Андрей. Об отце, погибшем на Ганимеде во время первой исследовательской экспедиции, когда Андрею было пятнадцать, у них в семье говорили мало и редко — слишком это до сих пор казалось больно. «Он утверждал, — улыбнулась мама, — что я самая добрая женщина в мире!»       Завотделением лично жал Андрею руку.       — Ты молодец, мужик! Уважаю.       Сотрудники к выписке преподнесли детскую коляску на модном гравиходе. Мама в срочном порядке вышла на пенсию, хотя до этого собиралась работать до полного изнеможения: учитель — должность востребованная и вневозрастная, пусть и не шибко доходная.       — Ничего, займусь репетиторством. Это отнимает гораздо меньше времени и сил.       Только с Лёней вышла жопа. Потому что Пашку с Лёней совместить не удалось.       — Прости, но съехаться никак не получится.       — Ты не хочешь жить вместе? — обычно уверенный в себе Лёня выглядел растерянным и даже жалким. Он и вправду не понимал. — Мы же планировали. Я квартиру присмотрел. В новом районе. Тихий пригород. От мамы твоей недалеко. Ты же хотел! Уже не хочешь?       — Хочу. — Андрей обхватил себя руками за плечи, его трясло. — Хочу! Ты, я и Пашка.       — Ну так в чем же дело?       — Ты новости давно смотрел?       Вопрос был риторическим. Новости интересовали Лёню только в плане научных съездов, симпозиумов и открытий в сфере медицины. Все остальное, считал он, серьезно вредит карме, а также заставляет тратить жизнь на переживания о том, что ты все равно не в силах изменить.       — Сегодня смотрел. В Сингапуре один мужик придумал потрясающую штуку для реабилитации прооперированных пациентов с пересаженным сердцем…       — Лёня! — Андрею хотелось кричать. И сдерживался он, если честно, из последних сил. — В нашем родном правительстве закон рассматривают о насильственном лечении лиц с нетрадиционной сексуальной ориентацией. В первом чтении. Какой еще на хрен Сингапур!       — Да ну, глупости! — отмахнулся Лёня. — Гомосексуализм — не болезнь. Это еще полтора столетья назад выяснили. Двадцать второй век на дворе, ёлки! Ты меньше всякую ерунду смотри!       — Во всем мире — не болезнь, а у нас — снова она. Того и гляди очередная «охота на ведьм» начнется.       — Ну-у… — Лёня подошел совсем близко, потерся колючей щекой об ухо Андрея. (Лёня был жгучим брюнетом, и борода у него росла быстро — хоть три раза в день брейся.) — Закон-то еще, может, и не примут…       — Я не имею права рисковать. — Андрей знал, что выглядит сейчас последним трусом, но за его спиной (пускай пока еще в переносном смысле) стояла детская коляска, в которой самым невинным на свете сном спал, посапывая «в две дырочки», уже не чужой младенец. Андрей с Лёней — взрослые люди. Поживут еще чуток, не съезжаясь. Жили же до этого времени как-то — и ничего. — Кто-нибудь донесет, слух пустит. Пашку отнимут. Два мужика и один ребенок — без вариантов.       — Ты прав, — серьезно кивнул Лёня. — Ты, конечно, прав. Ему ты сейчас нужнее. Думаю, нам нужно друг друга отпустить.       — Но ведь мы можем… Мы же с тобой…       Лёня закрыл глаза. Выглядел он откровенно плохо, словно вот-вот потеряет сознание. А когда открыл — это был абсолютно другой человек. И этого человека Андрей, так ему вдруг показалось, совсем не знал.       — Понимаешь, Андрюшенька… — несмотря на мягкие интонации, в голосе Лёни прямо-таки чувствовалась сталь. Старинный клинок, обернутый в бархат. Вовсе никакой не Лёня — Леонид Ефремович Юдин, доктор медицинских наук и один из лучших кардиохирургов страны. — Я считаю, что каждый сам выбирает, кого ему любить, о ком заботиться, как строить свою личную систему приоритетов. Но при этом… Вот сейчас, в данный конкретный момент, мне нужно, чтобы именно я был самым главным приоритетом. Чтобы меня не стеснялись. Чтобы ради меня бросали вызов общественному мнению. Раньше мне казалось, мы с тобой смотрим на мир одинаково. Теперь… Извини, Андрюша, но твоей маленькой стыдной тайной я не буду. Мне тут позвонили из Сиднея. Я им сказал, что пока не могу, семейные обстоятельства. Знал, что ты маму не бросишь. А сейчас, думаю, самое время все-таки согласиться. У них там с такими, как мы, все гораздо проще. Может, мне еще удастся встретить своего человека.       У Андрея зашлось сердце. Они встречались уже несколько лет (четыре года и восемь месяцев, если более точно), и все это время строили планы совместной жизни: прикидывали, как купят квартиру или дом в ближнем пригороде, заведут кота и собаку (Леня настаивал на коте, а Андрей предпочитал собак), обсуждали отпуск (пеший поход по горам Алтая) и все это хрестоматийное «долго и счастливо». Про любовь разговора не шло, но вместе было хорошо: тепло, славно. Секс улетный. Чего еще желать? «Двадцать второй век на дворе, все ошибки уже в прошлом, и вообще кому какое дело до чужой постели?» И так бы и вышло… наверное. Если бы не мальчик Пашка.       Мальчик сразу почему-то стал Пашкой. Пашкой, а не Павликом. Хотя каждому понятно: Пашка — это такой хулиган-оторва, наказание божье, а Павлик — хороший, послушный мальчик. «Как вы яхту назовете…» Но вот поди ж ты!       — Нужно было все-таки сначала со мной посоветоваться. Прежде чем решения принимать, а?       Нужно было. Очень даже нужно… Только держать Пашку в роддоме дольше необходимого никто не имел права. А выцарапывать его потом из Дома малютки… Счет шел на секунды. А еще…       Это Андрей уже потом понял: он просто знал, что Леня будет против. Знал, что его, Андрея, поставят перед выбором: или — или. И что он выберет… не Леню. Несмотря на четыре года удобных для обоих встреч и мысли о том, чтобы начать вести совместное хозяйство. Наверное, зря они ни разу так и не поговорили о любви. Мужики, понятное дело. Не до глупых сантиментов. Нет, надо, надо было все-таки поговорить. Может, и не было бы теперь так больно…       Короче, обошлось без прощальных поцелуев. Леня через пару месяцев уехал работать в Австралию. Оказывается, его туда давно звали, да он все боялся Андрею сказать. У Андрея мама одна. И вообще…       Но сволочью от этого Андрей себя чувствовать не перестал. Тем более что и сейчас, десять лет спустя, никакой равнозначной замены Лёне, так и не вернувшемуся из страны антиподов, в жизни Андрея не возникло. Сначала — маленький Пашка, потом смерть мамы, потом… Потом мир, который стал вдруг меняться буквально на глазах — стремительно и страшно. Лучше уж уныло, наедине с собой, тайно, по-быстрому, чем снова, рискуя всем — и не только своей жизнью.       

      ***

      — Ну и что ты планируешь делать дальше?       Он даже вздрогнул. Вот ведь — ушел в себя! (Ушел и не вернулся…)       — Дальше?.. — Андрей посмотрел на докучливого соседа почти с раздражением. Ему-то какое дело? — Что-нибудь.       — Время — деньги. Когда состоится суд, мальчика ты больше не увидишь.       Это Андрей и сам прекрасно понимал. Все-таки не зря он в последнее время не вылезал из Сети: читал, следил за судебными процессами, готовился. Но когда ситуация полетела к чертям… Пришлось признать очевидное:       — Я… не знаю.       — Тебе нужна помощь?       Всю жизнь он сам принимал решения, сам отвечал за свои поступки — и никто ему не был нужен. Разве что мама. Но ее не стало. А вот Лёня прошел, по сути, мимо. И теперь получалось, что быть одному — совсем не здорово, а как-то даже… безнадежно.       Андрей поежился. Из форточки, что ли, дуло?       — Нужна. Только где ж ее взять? С работы поперли. А ведь я всегда думал… Черт! Никого не осталось.       Он очень хотел, чтобы прозвучало мужественно. Как в тех старых фильмах, где герой в последних кадрах окидывает взглядом разнесенное в пыль его героическими усилиями логово врагов и, надвинув на глаза шляпу, неторопливо уезжает в закат. Или садится в космический корабль и взмывает в небо под медленную, скорбную, но светлую музыку. Однако, кажется, получилось наоборот — жалко. (Ты еще слезу пусти!)       — Я мог бы тебе помочь.       А ведь он уже почти вышел за дверь! Простое дело — открываешь замок и оказываешься на лестничной площадке. Что характерно, один. А тут…       — С чего это ты вдруг рвешься мне помогать? Совершенно постороннему человеку?       Семен поморщился.       — Считай меня идейным борцом с несправедливостью.       Надо же! Идейным борцом. Повезло заполучить в соседи Робин Гуда напополам с Зорро! Андрей покачал головой. Странны дела твои, Великий Космос!       — И почему я должен тебе доверять?       — А у тебя есть выбор?       Выбор всегда есть, — так учила мама. Быть или не быть? Пить или не пить? Любить или не любить? Мама в это верила, а он? Или действительно бывают ситуации, когда…       — Андрей, иногда нужно просто поверить.       — Откуда ты взялся-то на мою голову, такой умный?! Ты кто вообще? Бэтмен? Инопланетный пришелец? Святой?       — Вообще, я онтоинженер. Ну и еще кое-что… по мелочи.       Андрей аж на миг позабыл о своих проблемах.       — Онто… кто?       — Специалист по искусственному интеллекту.       — А попроще?       Сосед посмотрел на него укоризненно. Дескать: как можно быть таким темным в наш просвещенный век? Даже детсадовцы, и те — в курсе! А потом, вздохнув, пояснил:       — Компьютеры и все такое.       Это было уже понятней, хотя и не очень. Андрею, «по жизни» больше работавшему руками, компьютерщики всегда представлялись существами загадочными, почти равными по тайной своей мощи древним богам. И в то же время как бы… не от мира сего. Кем-то вроде длинноухих эльфов, о которых ему доводилось вечерами читать сыну. Он вообще не слишком понимал увлечение нынешнего времени виртуальной (мама говорила «потусторонней») реальностью. Виртуальные экскурсии по виртуальным музеям. Виртуальные путешествия по виртуальным странам. Виртуальный секс с виртуальными партнерами. Виртуальное общение, виртуальное образование, виртуальные покупки… Заляг в капсулу или, на худой конец, надень шлем — и радуйся.       Хорошо хоть детей еще пока приходилось рожать тут. Андрей вздохнул. С некоторых пор рождение детей — больше не его сфера ответственности. У него и своих проблем выше крыши. Конечно, за ним сроду не водилось привычки обременять своими проблемами посторонних людей. Андрей Александрович Нефедов — человек гордый и независимый. Это вам кто угодно скажет. И со всеми своими сложностями он всегда разбирался сам. И сейчас бы, конечно, попробовал разобраться. Если бы дело касалось только его самого. Но на повестке дня стояли жизнь и судьба Пашки. В связи с чем, наверное, бросаться походя предложениями помощи (любой! абсолютно любой помощи!) — последнее дело. Нужно хотя бы выслушать, что скажет онто… эльф… Семен.       — Ты прав. Помощь нужна. Прости.       В ответ на эту, в сущности, элементарную фразу на лице соседа заиграла улыбка — будто солнце внезапно выглянуло из-за туч. Обалдевший до самых пяток Андрей именно так и подумал: «заиграла» и «солнце из-за туч», хотя прежде никогда не наблюдал за собой особой склонности к каким-либо языковым украшательствам. Просто… Семен внезапно сделался очень красивым. Андрей даже крякнул от неуместности вдруг нахлынувших невесть откуда чувств.       Красивый Семён (у Андрея никак не получалось именовать его даже про себя залихватским «Сэм»), все еще улыбаясь, потянул его в комнату.