Tour of the senses

Christina Aguilera — Hurt

О чем в первую очередь думают люди, когда слышат о Канаде? Америка. Торонто. Монреаль. Британская колонизация. Снег. Много снега. Горы. Ледяная погода и ветра. Хоккей. Много хоккея. Соборы, церкви по воскресеньям. Музеи. Кемпинг и горнолыжные курорты. Велосипедисты. Стипендии. Колледжи для молодежи за городом. Американские автобусы. Правильное питание. Клён. Аврил Лавин. Селин Дион. Памела Андерсон. Джастин Бибер. Близкие друзья. Однополые браки. Праздники и выходные. Вежливость. Санта Клаус. Двуязычность, многокультурность и многое другое. Если бы этот вопрос задали Чонгуку, он бы перечислил то же самое. Или сказал бы проще: «Свободная страна с неоднородным населением, вежливым менталитетом и холодным климатом», что означало бы всё то же. До чемпионата мира Канада казалась Чонгуку недосягаемой, как и любые другие города и страны. Прежде всего, он понятия не имел, что когда-нибудь окажется на больших соревнованиях, потому что просто не хотел. Ему то было не нужно, он мечтал всего-то кататься по льду и маломальски с этого зарабатывать, а не становиться всемирно известным или завоевывать непонятно для чего кубки. Но отец буквально одним решением изменил его жизнь. Сначала Канада показалась Чонгуку… пустой? Бездушной, не принимающей его, душной. Конечно, всё было не так, просто первые несколько месяцев пребывания здесь он сидел дома и выбирался на улицу — точнее, его буквально заставляли подышать свежим воздухом — крайне редко по разным причинам, которые сейчас он предпочитает не вспоминать. Он не замечал, как летит время, казалось, что мир вокруг остановился. Он просыпался от этого кошмара только иногда, когда удавалось сфокусироваться на любимых глазах, очнуться и услышать то, что ему пытались донести. Но терапия разговорами действовала слабо. Позже, когда прошел практически год с момента его переезда в Канаду, всё вокруг неожиданно поменялось. Он вырвался из плена депрессий, взглянул на снежные горы и широкие поля, накрытые белыми покрывалами, по-новому, хоть и цена была слишком большой. Солнце засияло с новой силой, наступила оттепель и снега начали таять, оставлять после себя мокрые тропинки и без конца капающую с крыш домов воду, образуя сосульки. Он справился, к сожалению для всех, сам, но для этого ему пришлось отстраниться от всех, кто его поддерживал, абстрагироваться от того мира, который напоминал ему о прошлом, и начать жить заново. Без воспоминаний. Без взлетов и падений. Началась его размеренная жизнь с натянутыми улыбками почтальонам и посетителям книжного, в который он устроился за неимением других вариантов. Удивительно, но ему хватало денег на проживание, одежду, питание и обслуживание домика, в котором он поселился — читать как «спрятался от своих страхов». Его день начинался одинаково: собраться на работу, выгулять и покормить пса, заведенного, чтобы вконец не спятить от одиночества, доехать на стареньком автобусе, добирающемся до остановки в начале цивилизованного города, дойти до работы, путь до которой занимает час, протерпеть нудную смену с кучей угнетающих посетителей, которым недостаточно одной книги — они хотят изучить весь магазин, а в итоге купить сраную тетрадь с ручкой и уйти довольными, наверняка наслаждаясь вымотанным лицом консультанта-кассира, то есть Чонгука, созвониться с соседкой, чтобы та проведала его пса. Затем он возвращался домой, гулял с питомцем, заходил по пути в магазин и покупал чего-нибудь съестного, явно не подходящего под критерии правильного питания, смотрел тупое шоу по ящику и засыпал с банкой пива в руках на диване. И так каждый день, исключая выходные и праздники. Изо дня в день, из месяца в месяц. Целых два года подряд. Чонгуку двадцать один. В Корее про него сказали бы «совершеннолетний мужчина»… хотя, сейчас сказали бы «неудачник», но о нем больше почти не говорят, только крайне редко он всплывает в новостях, ради сравнения с новыми звездами. Чонгук больше не заходит в соцсети, точнее, он пользуется мессенджерами, в которых переписывается с отцом, парочкой соседей, коллегами и владельцем магазина. Как-то он пытался заняться йогой, занятие ему не приелось, но в телефонной книге остался номер тренера. Еще там есть номера знакомых ветеринаров, продавца с крытого рынка, который иногда сообщает о завозе любимых чоновых булочек, два номера бывших, с которыми он дольше месяца не продержался, но сохранил дружеские отношения. Есть в контактах и еще один номер. Чонгук его наизусть знает, поэтому стёр имя, чтобы не возникало соблазнов связаться. Спустя два года таких соблазнов не возникает от слова совсем, а если взгляд цепляется за этот номер, Чонгук поджимает губу и убирает телефон подальше. Потому что стыдно и больно. Сегодня один из любимых дней работяг, погрязших в рутине, — День Святого Патрика. Это религиозный и культурный праздник, пришедший в Канаду из Ирландии, посвященный путешественникам. В канадской провинции Ньюфаундленд, в столице которой поселился Чонгук — сбежал за тысячу километров от того самого прошлого — День святого Патрика является выходным днем. В этот день принято одеваться во все зеленое, петь специальные песни и танцевать ирландские танцы — например, ирландскую джигу под звуки деревенской скрипки или волынки. Чонгук от танцев далек, поэтому в этот великий ирландский праздник он или отдыхал дома несколько выделенных дней, или присоединялся к застолью соседей и напивался вкусным пивом, или же посещал парады в центре Сент-Джонса. Сегодня он собирается посетить праздник в столице Канады — в Оттаве. Мероприятие пройдет днем и продлится до раннего вечера, потому у них на этот праздник выходной не выделяется. Он собирается вернуться в то место, откуда сбежал годами ранее. Даже утро начинается иначе. Его будит Пэм — добрый белый лабрадор ретривер, именно в выходные дни требующий покормить его не в полседьмого утра, а в пять. Чонгук обреченно стонет, когда пёс облизывает всё его лицо, скачет по нему, отдавив все органы — когда малыш повзрослеет, то наверняка сможет своими лапами сломать Чону рёбра. Ему приходится согнать с себя требующее внимания животное, лениво потянуться и, приговария «да сейчас, сейчас, подожди», сонно поплестись на кухню. Дом у него небольшой, одноэтажный, перед домом располагается малюсенькая беседка и подобие сада, в котором кроме трех грядок и маленькой яблони ничего не помещается. Чонгук не жалуется, ведь всё равно за его садом следит душевная соседка-старушка, подкармливающая Чона пирогами и без конца называющая его внучком. Чонгук, переехав сюда, боялся, что будет изгоем, боялся, что из-за своей ненужности потеряется в этой жизни окончательно, не найдет себе занятия и на этом всё закончится. В Корею возвращаться не хотелось совсем, поэтому когда он осознал, что других выходов нет, он взял себя в руки и начал действовать, в короткие сроки найдя работу и общий язык с соседями. Он кормит Пэма и направляется в душ, провернув кран, чтобы пол и кабинки душевой прогрелись, пока сам умывается. В этой провинции климат особенно жесткий — его город расположен на острове, и на побережье Атлантического океана. Летом чаще всего температура выше пятнадцати градусов не поднимается, а зимой, понятное дело, холодно до жути, поэтому большая часть одежды в шкафах канадцев — теплая с подкладками. Сейчас календарь радует глаз — на дворе весна. Сильно погода не поменялась, но снега почти растаяли, теперь удобнее перемещаться и можно дольше выгуливать пса, тот не так быстро мерзнет, привыкший с юности спать под одеялами. На душ уходит меньше получаса, Чонгук там же высушивает волосы, на лоб ложится пушистая челка. Перед тем как одеться Чонгук использует необходимые мази и ставший ему родным эластичный бинт. Он надевает водолазку, плотный темно-зеленый свитер сверху с широким горлом, носки в цвет свитеру и черные джинсы. В Оттаве теплеет быстрее, там люди уже сняли пуховики, сменив их на пальто или простые куртки. По плану Чонгук в компании с Пэмом доберется до Оттавы на самолете и автобусе — в общем самая быстрая дорога займет около четырех часов. В первом случае Пэм познает все прелести переноски и багажного отделения, потому что он весит втрое больше разрешенных восьми килограмм для полета в пассажирском салоне, во втором случае друг смирно будет сидеть на соседнем месте, а его переноска останется в камере хранения в аэропорту. Они выйдут из дома после завтрака, обязательно зайдут к соседке-старушке и торжественно вручат ей заранее купленный торт — к счастью, женщина просыпается в шесть, — затем отправятся на автобусе до аэропорта, прилетят в аэропорт Оттавы, на автобусе доберутся до центра города и пойдут обедать, а там не за горами праздник — радость для пёселя, любящего веселье и вкусную еду. — Собакен, ты поел? — Чонгук часто зовет пса так. Пэм уже довольный и готовый ждет Чона возле кухонного холодильника — умный пёс, ждет, когда хозяин поест. Чонгук по-быстрому варит кашу и закидывает её в себя вместе с чаем с мёдом, обвязывает вокруг горла зеленый шарф (найденный на распродаже совсем недавно) и проверяет, вся ли электроника отключена в гостиной. На глаза, как обычно, бросается атрибут прошлого. Пёс словно дает Чонгуку побыть наедине с собой, уходит в коридор, а его хозяин проходит по паласу в ботинках (все равно его скоро относить в химчистку) и касается кончиками пальцев корешка фотоальбома, стоящего на полке с книгами. Он целый год настраивался на поездку в Оттаву: боится столкнуться лицом к лицу с тем, перед кем не хочет появляться. С тем, кому стыдно в глаза смотреть. С тем, кого он собственноручно бросил и ничего не объяснил перед уходом. — Это тебе. Я немного похозяйничал и вложил туда пару твоих фотографий из соцсетей и пару наших ужасных селфи, сделанных за время нашего общения. Со временем там появится больше фоток. Я заметил, что ты любишь фотографировать, поэтому подумал, что это будет неплохим подарком. — В честь чего этот подарок? — В честь надвигающегося полуфинала. Решил тебя смотивировать. И порадовать. Оказаться в Оттаве страшно, но еще страшнее жить с этим грузом годами. Чонгук присаживается на подлокотник кресла и раскрывает альбом, задержав на несколько мгновений дыхание. На первой странице все тот же неровно наклеенный картон с поплывшей подписью «Крольчонку от крутого тренера». Чонгук аккуратным движением трясущегося пальца проводит по этой надписи, коротко улыбнувшись. Сердце бьется быстрее. На следующих страницах фотографии, вставленные им. Там они со счастливыми улыбками, прищуренными от смеха глазами, глупыми рожицами. Там он стоит на фоне собора в Милане, машет Чонгуку ладонью, другой рукой удерживая падающий с плеч шарф. Там же несколько пейзажей закатов и гор, которыми Чон любовался с ним. В альбоме появились новые фотографии, их катастрофически мало, но они есть: Чонгук, снятый на телефон соседкой на фоне городской ели, Чонгук с Пэмом, Пэм около камина бывшего партнера Чона по постели, живущего в большом доме, Пэм с носком на хвосте, полностью накрытый Чонгуком для соседей праздничный ужин и несколько фотографий Сент-Джонса в разные времена года. Два года прошло. Казалось, за это время он смирится со всеми ошибками, отпустит не только прошлое, но и чувства, не дающие покоя. Это долгий срок, за который Чонгук повзрослел морально и физически, плечи стали шире, ноги и руки уже не такие худые, как у фигуристов, он стал плотнее, возмужал, теперь раз в пару дней сбривает щетину, а раз в несколько месяцев меняет пену и бритвенные станки. За это время он надеялся забыть обо всем. Но он не отпустил. И он не забыл.

🍩

Три года назад

— Мы будто снова приехали в Хельсинки, — шутит Чонгук, выйдя из такси возле гостиницы, в которой ему с Тэхёном предстоит остановиться на период тренировок и финала чемпионата мира. Подготовка к главному соревнованию, от которого зависит дальнейшая чонова спортивная карьера, займет чуть больше двух с половиной недель. На экране блокировки Чонгука высвечивается двадцать третье января, а значит, что его участие придется на десятое февраля. У него целых восемнадцать дней до решающей даты. Австрия встречает их, неудивительно, моросящим дождем и унылыми серыми облаками, затянувшими небо. Приложение «Погода» присылает уведомление с грустным смайликом и не многообещающим: «минус семь градусов, преимущественно облачно, временами дождь, средняя влажность воздуха — шестьдесят семь процентов», заставляя Чонгука еще в такси нахмуриться и спрятать смартфон в карман, обернувшись к окну, за которым он видит только трассы да однотипные домики. Еще до посадки на самолет Чонгук с энтузиазмом листал фотографии Граца, жадно вычитывал информацию о городе в Википедии и смотрел на Ютубе различные туристические туры по второму по величине городу Австрии. Все туры, которые он просмотрел, были сняты летом, в тот период, когда жители Граца разгуливали в шортах да майках, прятались от солнца под широкими шляпами и спасались от жары мороженым и напитками со льдом из фудтраков. Он понадеялся, что зима в этом городе окажется такой же солнечной и блестящей, но все, с чем он столкнулся от аэропорта до гостиницы, — это пейзажи гор, припорошенных снегом, серо-коричневые поля с засохшими кустами и дома, бледно-кремовые и, неудивительно, серые дома, которые Тэхён, не разделявший поникшего настроения своего фигуриста, назвал «в стиле барокко». Как оказалось позже — Тэхён поделился в столовой гостиницы за поздним завтраком, — тренер уже бывал в этом городе, обошел почти все храмы и достопримечательности, даже завел парочку знакомых. У него осталось хорошее впечатление от посещения этого города, тем более, он приехал сюда по собственному желанию, а не в качестве фигуриста — возможностей было больше. Отличие Хельсинки от Граца было в том, что в первом городе окружающие люди и магазины с кафешками выглядели посовременнее, а, находясь тут, в Граце, Чонгуку казалось, что он попал в маленькую деревеньку. Хоть обстановка здесь не пестрила красками, кроме ярких трамваев, проезжающих по плоским асфальтированным дорогам каждые пять минут, Тэхён сказал, что в этом месте он успокаивается и находит в себе силы двигаться дальше, мечтать, жить. Он пообещал, что Чонгук прочувствует это чуть позже, вне зависимости от плохой погоды, хотя и она привносила какую-то романтику в каждый их рабочий-учебный день. Чонгук с нетерпением ждал финал. С каждым днем тренировок и осознанием, что финал приближается, его все больше потряхивало от волнения. Уставший под конец тренировок он даже путался во многих элементах и просил закончить раньше, иначе сойдет с ума от мыслей. Тэхён, конечно, ругался, потому что пока Чонгук на льду, в голове кроме программы не должно быть ничего лишнего, но он его все равно понимал — вспоминал себя перед Олимпийскими играми, вспоминал, как его от волнения рвало и пробивало холодным потом по ночам. Чонгук, в отличие от него, еще держится молодцом, просто иногда срывается на эмоции и ест больше, чем обычно, к счастью, не что-то калорийное, а простое вроде творога или яиц. Или пюре, которое он так ненавидел, но к которому за время общения с Тэхёном вынужденно прикипел. Тэхён старался его отвлекать разговорами во время перерывов или перед сном, давал ему парочку выходных, в течение которых они вдвоем ездили на экскурсии, поднимались в горы и делали фотографии, пробовали разную кухню, даже потанцевали однажды в ресторане под живую плавную музыку. Чонгук, к сожалению, почти не отвлекался и все время находился в себе. Его взгляд вечно был отсутствующим, он совершенно не слушал экскурсовода или воспоминания Тэхёна о местах, которые они посещали. Единственные два раза, когда он действительно выплыл из своих мыслей и вернулся на землю, были во время танца с Тэхёном, который внезапно прижался так плотно, а его лицо оказалось так близко, что Чонгук и вовсе забыл не только о нервирующем приближающемся финале, но и о том, кто он такой и что забыл в Австрии; а также в день, когда Тэхён пригласил на прогулку своих знакомых австрийцев. Ими оказались двое мужчин на десяток лет старше Тэхёна и молодая девушка, возрастом несильно превосходящая Чонгука. Та прогулка прошла весело и шумно, это помогло Чонгуку не думать о финале. Они весь вечер гуляли по узким переулкам Граца, делились забавными историями, пили разного характера напитки (оказалось, что здешние с особым трепетом относятся к вину и пиву), чуть позже под действием напитков голосили американские песни и получали замечания от жителей с балконов, смеясь, убегали с места беспорядков, затем согревались кофе и снимали на видео внезапный фейерверк, запущенный недалеко за городом. Этот вечер Чонгук запомнит надолго, но не только из-за прогулки, а потому что, оказавшись в гостинице и направившись с Тэхёном по разным комнатам, ему хватило смелости притянуть к себе тренера и зажать его в крепких объятиях. Правда, те объятия были несколько… смущающими, потому что оба парня из-за горячего дыхания друг другу в шеи возбудились и неловко замерли, но не пытались отстраниться — прижиматься хотелось до звезд в глазах, до спертого дыхания. Так и простояли добрые десять минут, о чем-то тихо переговариваясь и тяжело дыша на ухо друг другу, но сжимая руками талию, а Тэхён — плечи Чонгука. Напоследок Тэхён, словно школьник, подался вперед и чмокнул Чона в щеку, а затем смущенно скрылся за дверью, оставив восемнадцатилетнего парня глупо пялиться в его дверь и пьяно улыбаться. Казалось, что всё пройдет отлично: сначала он займет лучшие места в финале, затем его отправят назад на родину готовиться к Олимпийским играм, а у них с Тэхёном что-нибудь да как-нибудь сложится, может, отношения на расстоянии, или они будут раз в пару месяцев прилетать друг к другу, или Тэхён переберется к нему… хотя, это вряд ли, у него в Канаде семья и сборная, но, тем не менее, Чонгук верил в лучшее, потому что именно в этот день, в ту секунду, как перед ним закрылась кимова дверь, ему казалось, что он самый счастливый и успешный человек на свете. Незадолго до финала в честь надвигающегося мероприятия всех спортсменов и их тренеров созвали поучаствовать на пресс-конференции, которая проходила в одном из конференц-залов с кучей журналистов, вспышек и мотивационных речей в микрофоны. Тэхён к таким мероприятиям относился равнодушно, поэтому заранее предупредил Чонгука, что планирует весь процесс просидеть в телефоне, читая книжку и листая ленту. Чонгук немного послушал из интереса — нечасто он такое посещал все-таки, — но позже втихую слился из зала в кафетерий, заказав кофе и булочку с колбасой, пока Тэхён за ним особо не следил. Пока он кушал и вслушивался в разговоры продавца и мимо проходящих, рядом с ним материализовались фигуристы из разных команд, бурно обсуждающие какие-то «местные» катания за городом, что Чонгука определенно заинтересовало. Он влез в чужой разговор. Слово за слово и вот, что он знает, — в пригороде Граца, в «старом городе» на старом озере ежегодно перед финалом местная молодежь проводит катания без правил (Чонгука это название насмешило, но подробности его взбудоражили). Все просто: человек приходит со своими коньками, если умеет на них стоять, выходит на озеро, по которому трасса для катания проложена оградительными красными конусами, и… катается. Сложность заключается в том, что трасса выложена в форме восьмерки, и если не успеть вовремя затормозить или ускориться на перекрестке, то можно пострадать или сбить кого-нибудь. Фигуристы поделились, что ежегодно на таких несанкционированных катаниях страдают около пятнадцати человек, при условии, что участвуют около тридцати пяти. Это почти половина участников, это пугает, но сама задумка завораживает: никаких правил, только собственные силы, опора на собственную выносливость и уверенность. Чонгук выспрашивает детали вроде точного места расположения, времени и дня, и возвращается в зал, покусывая губу. Когда Тэхён замечает его энтузиазм и интересуется причиной, Чонгук с ним делится выясненной информацией, но лицо Тэхёна внезапно меняется. Он, конечно же, Чонгука ругает и запрещает ему туда идти, потому что это опасно и физически, и для имиджа — если кто узнает, что фигурист, нацелившийся на чемпионат мира, так злоупотребляет своими навыками и вопреки всем правилам и негласным кодексам спортсменов нарушает устоявшиеся традиции вроде «Не участвовать в запрещенных катаниях», он может потерять симпатию зрителей, а без неё сложно будет оставаться любимчиком, а комиссия может баллы снизить за «бесстыдство». Чонгук злится, фыркает, что впервые за пару недель вдохновился, но Тэхён остается непреклонен и отчитывает его как мальчишку. Но Чонгук не говорил о месте, дате и времени. Поэтому, когда Тэхён желает ему спокойной ночи и уходит в свою комнату в гостинице, Чонгук выжидает пару часов, собирает нужные шмотки и улепётывает в пригород на такси.

🍩

Он стоит на старте в окружении других парней и даже девушек. Все они одеты в спортивные штаны и не сковывающие движения куртки. Перед ним заезд восьмерка, неровно застывший покоцанный лёд, местами достаточно тонкий, что вызывает страх и опасения, но подогревает азарт. Словно Чонгук сам себе бросает вызов, сможет ли он буквально выжить в этой гонке? Пока он, профессиональный и обученный правилам, будет бездумно, отключив голову, нестись, его будут толкать плечами и руками, а он будет пытаться удержаться на ногах и вовремя повернуть, пригнуться, объехать противника. Награда, как ни иронично, — билет на трибуны на чемпионат мира. Чонгук, на голове которого шапка, натянутая до бровей, а подбородок и губы скрыты шарфом, искренне надеется, что никто его не узнает, иначе проблем не оберется. Призывом к действиям является прозвучавший свисток. Чонгук теряется, когда толпа срывается с места, и восьмерка за секунду заполняется людьми, кто-то летит впереди, кто-то отстает, как Чонгук, некоторые еще вначале, едва отстранившись от старта, теряют равновесие и падают, или их сталкивают. О такте и вежливости и речи идти не может — каждый борется сам за себя. Чонгуку требуется меньше минуты, чтобы войти во вкус. Смысл катания не в том, кто накрутит больше кругов, а в том, кто останется на ногах. Из, практически, тридцати пяти человек через несколько минут на льду остается уже тридцать, включая Чонгука. Он справляется, удерживается, входит во вкус и сам, вкладывая эмоции, расталкивает мешающихся на пути людей. Так он намеренно сталкивает девушку, лишь отдаленно услышав ее стон — возможно, она свалилась на колени, не устояла и стесала бровь. Заезд не кажется Чонгуку таким опасным, как описал Тэхён. Да, люди калечатся, но ведь они сами виноваты в своей невнимательности. В какой-то момент, спустя десятки минут, когда количество участников значительно редеет, Чонгук сначала ощущает свободу, ему кажется, словно он наконец-то расслабился и отпустил себя, его ничто не тревожит, будто весь мир у его ног, а победа на чемпионате мира уже в кармане. Но потом он ненароком возвращается в прошлое, в тот день, где Чонгук подрался с цветноволосым парнем в баре, пришел в номер, а его встретил Тэхён. Он так переживал за его состояние, говорил теплые и нежные слова, заботился, обрабатывал раны. Тэхён назвал его взрослым и умным. Но разве сейчас Чонгук, гоняя словно из последних сил по истончившемуся льду, который в некоторых местах уже проседает и пропускает воду, ведет себя, как взрослый и умный человек? Нет, ни капли. Сейчас Чонгук походит на незрелого мальчишку, вырвавшегося из-под родительского крыла, вознамерившегося бунтовать. Совесть больно давит. Становится стыдно и трудно дышать, словно грудную клетку стягивает шнурками от коньков. Тэхён столько дней старался его отвлечь от волнения, познакомил с друзьями, хотя мог уйти гулять один, потратил свое время на посещение исторических мест Граца, делился своим личным, угощал вкусным, касался его щек и рук. И вновь заботился, черт возьми. Чонгук решает прекратить. Решает прямо сейчас съехать с трассы и вернуться в гостиницу. Он замедляется в сомнениях, и это становится решающим фактором — человек позади него заносит руку и толкает Чонгука в плечо. Чонгук осознает, что произошло, когда падает на колено в тонкий лёд, пробивая его, и застревает им в «лунке». Вода там ледяная, и только благодаря этому он не чувствует ушиб, который пришелся ему на коленную чашечку. К счастью хоть, не сломал себе ничего. Он морщит брови и с трудом поднимается, едва не проломив лёд вокруг, и в этот момент слышит, как организатор призывает всех в громкоговоритель срочно покинуть озеро, потому что сюда едут правоохранительные органы. Начинается суета, люди соскакивают со льда и умудряются на ходу переобуться, закинуть вещи в рюкзак и убежать кто куда. Чонгук за это время успевает всего-то встать и отойти от места падения. Колени промокли, вода утяжеляет одежду и стекает вниз по ногам, в коньки, ветер заставляет поежиться, а ему еще такси ждать и оправдываться перед Тэхёном утром. Он собирается проскользить до суши, но его кто-то подхватывает за предплечье и резко тянет на берег самостоятельно. Чонгуку на мгновение кажется, что уже приехали копы и собираются его наказать, но все складывается намного хуже. Он видит рядом с собой Тэхёна. Тэхёна, который не говорит ни слова, без нежности тащит его на берег, затем подталкивает к чьему-то брошенному раскладному стулу, помогает ему переобуться и также молча, даже не смотря ему в лицо, тащит его слегка прихрамывающего в уже ожидающее такси. Так, получается, он недавно приехал. Они доезжают до гостиницы в тишине. Точнее, Чонгук пытается с ним говорить, зовет его жалобным тоном, но Тэхён кидает безапелляционное «замолчи». На этом их не начавшийся разговор заканчивается. Чонгук отвлекается от дискомфорта в одежде на табло проигрывателя таксиста, замечает, что на часах полтретьего ночи, а до чемпионата мира всего три дня. Что он имеет? Испорченные отношения с тренером, легкий ушиб его главного средства работы — колена, и вновь потерянную уверенность в себе. И стоило это того, а, Чонгук? — После чемпионата я провожу тебя на самолет и улечу в Канаду. Чонгук сидит у себя на кровати в номере в одних трусах и свитере. Тэхён сидит перед ним на полу, обрабатывая его колени согревающей мазью от ушибов. Незадолго до этого он сделал у себя в номере согревающий напиток из пакетика от простуд — на всякий случай, для профилактики, принес Чонгуку, тот залпом выпил, не поморщившись, и замер мышкой, даже дыша неслышно. После тэхёновых слов он, кажется, дышать перестал вовсе. — Тэхён, послушай… Тэхён отвлекается от его колен, вскинув колючий взгляд на Чонгука, и морщит брови. — Нет, Чонгук, это ты послушай! — едва ли не выкрикивает он, вцепившись пальцами в ногу фигуриста чуть ниже икр. Чонгук хмурится, но внимательно слушает. — Я закрыл глаза на твои спонтанные нарушения режима. Закрыл, потому что ты для меня был новым фигуристом, и я опирался на то, что ты не гулял вне арены, а занимался сверх нормы, что тоже было нарушением моих правил. Но я проникся к тебе, сделал поблажку, потому что видел, на что ты способен. Видел, какая у тебя сила воли и упорство, — Тэхён делает паузу, переводя дыхание, и продолжает, прожигая его взглядом. Чонгук неуютно ежится, ему ужасно стыдно. — Я закрыл глаза на драку тогда, в Хельсинки. Закрыл на то, что ты опять нарушил мое правило. Закрыл глаза потому, что поверил, что ты взрослый человек, что ты можешь себя контролировать. Чонгук, ты из-за своей ревности обозвал меня подстилкой, и я даже это простил, потому что испытываю к тебе симпатию. Но то, что ты сделал сегодня… Повисает тишина. Сердца обоих бьются как бешеные, у Чонгука и вовсе дыхание сбилось, он нервно сжимает простынь и смотрит куда угодно, лишь бы не на злого Тэхёна. В какой-то момент он поднимает глаза к потолку и резко моргает. — Я не нанимался к тебе нянькой. Я нанялся, чтобы подготовить тебя к чемпионату с дальнейшей перспективой участвовать в Олимпийских играх. Ты изначально должен был прийти ко мне сдержанным и воспитанным, слушаться каждого моего слова и не злоупотреблять моей добротой. И что я получаю? Так ты решил мне отплатить? — Он игнорирует повлажневшие глаза Чонгука. И вряд ли дело в том, что у него слегка болит коленка, на которой завтра образуется синяк. Тэхёну тоже больно, но он не останавливается, надеется, что это событие станет для Чонгука уроком. Он до полного впитывания втирает мазь на ушибленное место и встает на ноги. — Я слишком трепетно отношусь к правилам, ты должен был это понять, и никакие чувства на мою работу не влияют. Надеюсь, теперь ты поймешь, что натворил. Тэхён быстро собирает свою аптечку, обтерев пальцы в мази о штаны, и оставляет пристыженного Чонгука в комнате, быстрым шагом направившись в свою комнату. Оставшись в одиночестве, Чонгук дает волю чувствам: закрывает лицо руками и плачет, зажмурившись. Конечно, Тэхён не собирается вот так бросить своего фигуриста. В зависимости от итогов чемпионата Тэхён собирается или успокаивать, или поздравлять Чонгука, устроить ему настоящий праздник или вечер отдыха, притащить всё, что он любит, пригласить всех, с кем ему было бы комфортно, подарить ему что-то значимое, но не улетать внезапно, бросив его одного. Он таким образом минутами ранее провел профилактическую беседу с надеждой, что Чонгук осознает свой косяк и впредь будет думать головой, а не вестись на эмоции. Все перед важными мероприятиями переживают, но не решают спонтанно рискнуть всем, чего добились, ради внезапного соблазна испытать себя. Тэхён по себе знает — он ведь не рассказывал Чонгуку, как получил травму после игр и покинул большой спорт... Конечно, причиной ухода были не рискованные заезды на озёрах, но она по-прежнему была связана с фигурным катанием, с тем же азартом и желанием продемонстрировать свои умения. Он Чонгука от этого хотел оградить, но не успел. Час проходит в полной тишине. После испытанного стресса Тэхён не может заснуть, он ворочается и всё думает, как там Чонгук, и даже злость из-за его поведения не заставляет Тэхёна перестать волноваться. Он ведь наверняка проревелся, попытался успокоиться, но решив, что на этом у них все закончилось, заревел снова. Он хоть и пытается выглядеть сильным и мужественным, но все еще остается мальчишкой, нуждающемся в поддержке. Когда Тэхён уже надумывает проведать его, надеясь, что он спит, дверь в его номер приоткрывается, в комнату проскальзывает луч света из коридора. Тэхён сдерживает вдох, замерев, и прислушивается к чужим шагам. Чонгук движется медленно, неуверенно, он едва слышно всхлипывает так, как бывает после истерик. Через несколько секунд кровать под его весом прогибается, и Чонгук укладывается рядом, опустив ледяную ладонь (наверняка умывался такой водой) на живот Тэхёна, лежащего на спине. — Ты спишь? — шепчет. Тэхён молчит несколько секунд, не моргает, но затем вздыхает. — Не сплю. Чонгук молчит и не двигается. Его ладонь продолжает холодить кожу через тонкую футболку, через мгновение он вновь начинает подрагивать и всхлипывать, и Тэхён не выдерживает. Он разворачивается к Чонгуку и тянет его к себе за плечо, прижимая раскаленным лбом к шее. Чона прорывает, и он проваливается в откровенную истерику, его вой заглушает лишь кимова футболка, которую он до скрипа закусывает зубами. Он безнадежно цепляется за Тэхёна руками, ерзает в попытке получить больше тепла и защиты, путается с ним холодными ногами, заставляя Тэхёна вздрогнуть. Чонгук словно наконец сбрасывает всю тяжесть с плеч, выплакивает всё накопившееся за года, и хоть по большей части он ревёт из-за страха потерять Тэхёна, но этот слёзный детокс помогает ему прийти в себя и трезво взглянуть на мир. По-взрослому. А Тэхёна совесть подёргивает — хотел немного надавить и повоспитывать, а довел парня до истерики. Младшему удается успокоиться через некоторое время, хотя Тэхёну кажется, что он плачет бесконечно долго. Он стирает ладонью сопли, шмыгает носом и жмется к Тэхёну ближе, так плотно, что под одеялом образуется печка. — Успокоился? — Прости, прости меня, Тэ, — шепчет в ответ, когда Тэхён пытается слегка отстраниться, чтобы взглянуть на его лицо, но Чонгук подается вперед и крепче цепляется за его плечи, не позволяя отодвинуться. — Не бросай меня так, я понимаю, что виноват, понимаю. Мне так стыдно. Я такой идиот, я осознал всё еще на этом льду, хотел уйти, но меня сбили. Черт, клянусь… — Гук-а, подожди, — зовет Тэхён, все же отстранившись, и большим пальцем стирает слезы под его глазами, которые залили все лицо. Он нежно проводит по щеке Чонгука ладонью и поддерживающе улыбается. — Успокойся, я не брошу тебя. Тэхён прижимается к его лбу губами, Чонгук замирает вновь и дышит тише, сжимает его плечи, но уже хотя бы не дрожит. Кожа у него разгоряченная, будто он часы пролежал под раскаленным солнцем. Тэхён спускается прикосновениями губами по его переносице, огибает носик и прикасается к щекам, стянутым влагой. Чонгук успокаивается быстрее, он обмякает в его руках и прикрывает глаза. — Тэ… — Тс-с. Он спускается ниже, проведя по влажным губам кончиком носа. Чонгук содрогается, слегка приоткрывает губы, и к ним прижимаются тэхёновы. Он целует мягко, не напористо, медленно сжимает его губы своими, слегка втягивает, проводя по ним языком. Чонгук переносит свою ладонь ему на талию, сбито задышав, и слегка сжимает его бок пальцами, перенимая инициативу. Как только он действительно приходит в себя и осознает, что Тэхён не планирует его бросать, Чонгук прижимает Кима ближе к себе, бережно лаская его губы в ответ. Примирение вновь происходит быстрее, чем ожидалось. — Не очень романтичный первый поцелуй, правда? — шепчет ему в губы Чонгук, неловко улыбнувшись. Глаза побаливают от пролитых слёз страха, стыда и стресса, в горле слегка першит от заглушенных воплей в подушку, в висках стучит словно молотком, но теперь Чонгук чувствует себя действительно трезвым. Осознавшим, что впереди важное соревнование, перед которым нужно собраться и смириться с тем, что он пройдет через эти трудности, а не пытаться заглушить переживания глупыми действиями; осознавшим, что он своим импульсивным шагом чуть не потерял важного человека, без которого, кажется, он уже не сможет дышать полной грудью. Не сможет существовать. — Тебе легче? — Тэхён слегка подталкивает Чона, укладывая его на спину, и опускается на его плечо, прижимаясь носом к шее. Чонгук обнимает парня двумя руками, вдыхая аромат его волос. — Намного. Голова болит и такое ощущение, будто я за всю жизнь проревелся, но мне правда легче. — Зато больше не будешь от меня сбегать по всяким глупостям, — усмехается Тэхён, приподняв голову и уткнувшись носом в его челюсть. Чонгук улыбается, крепче сжимая Тэхёна в объятиях. Слова непроизвольно слетают с его губ раньше, чем он успевает подумать. — Я люблю тебя, Тэ. — Не рано в таком признаваться? — Ким хмыкает с улыбкой, хоть и сердце его на долгое мгновение застывает. Он поднимается выше и вновь жмется губами к его щеке. Чонгук слегка мотает головой, повернувшись в его сторону. — Заранее говорю, чтобы если решишь сбежать, мучился от мысли о том, что где-то там живет Чонгук, который тебя безумно любит, но все еще, кажется, тебя не достоин, потому что он ребенок. — Ты правда еще ребенок, — фыркает старший, несильно прикусив кожу на его щеке и довольно улыбнувшись, когда слышит шипение. — Но это не значит, что ты меня не достоин. — Чонгук целует его в нос, уставившись в потолок, а Тэхён ведет кончиками пальцев по его остывшей коже шеи, забираясь ими под футболку и едва достигая груди. — Я не хочу тебя покидать, Чонгук. Не заставляй меня больше так волноваться за тебя, хорошо? — Обещаю, Тэ, — шепчет ему Чонгук. Он обещает. Больше никаких глупостей, только зрелый анализ и поступки. Ради себя. Ради Тэхёна. Ради Ши и ради своей чести. Финал чемпионата мира по фигурному катанию в этом году проходит, как уже стало понятно, в городе Грац, в Австрии. Крытую арену было решено разместить за городом, на одном из австрийских полей. Работы произвели быстро: очистили поле, установили сооружение, по форме напоминающее ангар, настроили технику и музыку, гремящую под сводами полукруглого «дутого» шатра-крыши. Когда на улице в течение финала появлялось солнце, арену помимо ярких ламп освещал теплый желтый свет. Внутри на трибунах вмещалось до восьми тысяч человек, рядом с ареной расположили постройку, служащую для фигуристов гримеркой и кухней с душем. Вода, конечно, там была едва прогретой, поэтому спортсмены предпочитали обтираться полотенцами и возвращаться в свои гостиницы, чтобы привести себя в порядок и отправиться с позором домой — речь идёт о тех, кто набрал достаточно мало баллов, которые при любом раскладе не принесли бы им победу, разве что благодарственную грамоту за участие. Финал проходит напряженно. Если ранее Чонгук на предыдущих этапах зациклено за соперниками не следил по телевизору в гримерке, то в этот раз не отлипал от экрана. Даже Чимин почему-то так сильно не нервничал, хотя признался незадолго до игр, что считает Чонгука лучшим из лучших и во многом превосходящим многих авторитетных фигуристов Кореи. Чонгук подаёт большие надежды. Тренировки после того случая с ушибом (всего три оставалось) продолжились в прежнем ритме. Чонгук взял себя в руки, конечно, опоздав на следующий день после ночной истерики — все жутко болело, даже температура подскочила, но к обеду он восстановился, поел и пришел на легкую разминку. Они с Тэхёном все обсудили, дали друг другу нужные обещания, обменялись поцелуями — это вошло в привычку на самом деле, как и засыпать вместе в одном номере — и продолжили готовиться. Чонгук больше не выкидывал фокусов, был прилежным учеником, во всем слушался тренера. Колено не болело, это радовало. Даже аура вокруг него изменилась, он стал казаться Тэхёну, как бы глупо это не звучало, старше. Идеальная подготовка не избавила его от волнения на соревнованиях, но пока Тэхён был рядом и сжимал его ладонь своей, Чону было легче. До его выхода оставалось меньше семи минут, сейчас к выступлению готовился Чимин, которого настраивал шепчущий на ухо Юнги. Чонгук на мгновение засмотрелся на них, но не заметил ни одной искры между ними — вероятно, или чиминово обаяние не сработало, или парни пришли к дружеским отношениям, потому что, по секрету от Тэхёна, Юнги тоже оказался геем. — Зачем мне всё это, Тэхён? Для чего? — Чонгук прижимается спиной к спинке стула, теребя в руках подол рубашки. На нем обтягивающие брюки-клеш и рубашка кремового цвета со стразами. Сейчас он настроен на победу, хоть его волнение и выражается в терзании несчастной ткани, но перед глазами у Чонгука программа и кубок, в душе собранность. — Если сомневаешься в будущем, подари эту победу мне, — предлагает тренер, усмехнувшись и подтянувшись к нему, пока никто не видит. Он мимолетно целует протеже в губы и отстраняется, подмигнув. Чонгук выдыхает и расплывается в довольной улыбке. — А пончики будут? — Ещё какие.

Kelly Clarkson — Because Of You

Выступает Чимин. Он откатывает практически на максимальное количество баллов. Чонгуку остается откатать лучше лидеров и Чимина, и победа будет у него в кармане. Он собирается в последний раз перед выходом, слегка встряхивает руками, чтобы мысленно и физически успокоиться, улыбается Тэхёну, который желает ему удачи. Перед тем, как сойти на лёд, Чонгук оборачивается к возлюбленному, задорно подмигнув, и говорит уже вдогонку, потому что ведущий озвучивает название песни, под которую фигуристу предстоит катать: — Удача для слабаков, Тэ. Он выезжает в центр арены, машет всем ладонями. Пока зрители кричат и хлопают, ведущие продолжают говорить, а жюри подготавливают данные о выступающем, Чонгук встает в начальную позицию. История, о которой он расскажет в финале — любовь. Чувство, обретенное благодаря Тэхёну. У него костюм в нежной цветовой гамме с нашивками цветов на рубашке, он сосредотачивается на программе и без конца мыслями возвращается к Тэхёну, благодаря которому появилось всё это. Благодаря которому он стоит сейчас здесь. Всё вокруг замирает, погружается в тишину. Несколько секунд, полная готовность, прикрытые глаза. Чонгук начинает выступать. Он не стремится попасть в Олимпийскую сборную и, тем более, завоевать какое-то место, посему его и высмеивают все вокруг, мол, что ты тогда тут забыл, среди настоящих спортсменов. Чонгук собирается доучиться в училище до девятнадцати, потом пойти работать тем же тренером в другом учреждении, и плевать, сколько будут платить — он хочет провести жизнь на льду, большего ему не нужно. — Вас будут судить на международном уровне, все ваши взлеты и падения увидит весь, я повторяю, весь мир. Это большая ответственность, которая ляжет на ваши восемнадцатилетние плечи. Если вы не займете ничего, это будет очень плохо. Вас не выгонят из команды, естественно, вы продолжите тренироваться и пытаться попасть на другие чемпионаты, но, как показывает практика, вы просто не сможете. Потому что позор на весь мир ломает человека изнутри. — Я вижу другое. Я вижу, что они катаются из-за конкуренции и наставления родителей. Не пойми неправильно, но ты живёшь ради льда. Тебя ничего не волнует вокруг, ты сам по себе, и в этом твое преимущество. Ты не боишься брошенного вызова. Лёд — твое призвание. Чонгук почувствовал облегчение и нахлынувшее счастье от собственной победы, потому что… Тэхён. Знакомство и три месяца тренировок с этим невероятным человеком ждали его. — Он реально такой же сексапильный, как говорят? — Он — просто пиздец, — восхищенно выдает Чонгук. — Пиздец какой ужасный или красивый? — интересуется в ответ Тэхён. — Не думай, что за твои красивые глазки я сделаю поблажку. — Считаешь, что у меня красивые глаза? Чонгук пораженно и жадно осматривает вид, вырывая и закрепляя в воспоминаниях каждую частичку сегодняшнего дня. На отдельной подкорке воспоминаний прорисовывается жирным шрифтом: «Это для тебя сделал Тэхён». — Это называется доверие, Чонгук. Да, черт возьми, малознакомый человек показал ему, что такое доверие. И это не единственное, чему Тэхён научит Чонгука. Come back, I still need you (Вернись, ты все еще нужен мне) Он даже не знает, что такое любовь, но, сам того не подозревая, максимально точно передает это возвышенное ощущение одними лишь карими зрачками. Зачем-то касается персиковой кожи на шее Тэхёна, осторожно скользя пальцами к щеке, оглаживая. Тэхён льнет под чужую ласку, разнеженный атмосферой и безмолвной заботой. Они впервые танцуют настолько чувственно и эмоционально, адреналин заполняет всё тело, бежит по венам, впитываясь в кровь. Всё кажется невероятным, когда Тэхён, черт пойми по какой причине, тянется к его лицу, не сводя взгляда с глаз. Достигает пухлых розовых губ Чонгука, тяжело дыша. — Чонгук, я не люблю заниматься мотивацией и прочим, ты и сам знаешь, что эта победа даст тебе путь к Олимпийским играм. Просто знай, что я в тебя верю, и если ты не просрешь… я куплю тебе две коробки пончиков. — Гук-а, ты влюблен в своего тренера? — Она тебя целовала, а ты думал о том, что должен вернуться ко мне? — Да. Я думал о тебе. — Что случилось? — Тебе говорили, что ты невозможно красивый? — Ох, Чонгук. Ты еще такой юный… — Ты воспринимаешь меня как ребёнка? — Нет… нет, я считаю тебя взрослым и умным человеком. Просто… я переживаю за тебя. Чонгук опускает взгляд ниже. Он останавливается на его губах, а в горле почему-то пересыхает. Он чувствует. Чувствует тех самых бабочек, о которых пишут в романах или на форумах, когда обсуждают любовь. Любовь по отношению к Тэхёну — громко сказано, это слишком ответственное и всеобъемлющее чувство, до которого ему ещё расти и расти, но Чонгук наконец может с точностью сказать, что с ним творится рядом с Тэхёном. Когда он смотрит на него, когда заслушивается его голосом или слышит такое непринужденное «я переживаю». Он однозначно влюблен. Он хочет проводить с ним больше времени, делить переживания на двоих, хочет посвящать ему награды. Хочет его поцеловать. Почувствовать эти мягкие губы на вкус, касаться его щек пальцами и не бояться быть отвергнутым. — Я не знаю, почему ты так поступил, но хочу верить, что ты был на взводе и сорвался на мне. Да, мне было обидно, но я хочу забыть эту неприятную ситуацию и… — Тэхён, ты мне нравишься. Ты мне нравишься… как парень. Все просто: человек приходит со своими коньками, если умеет на них стоять, выходит на озеро, на котором трасса для катания проложена оградительными красными конусами, и… катается. Тэхён, конечно же, Чонгука ругает и запрещает ему туда идти, потому что это опасно и физически, и для имиджа — если кто узнает, что фигурист, нацелившийся на чемпионат мира, так злоупотребляет своими навыками и вопреки всем правилам и негласным кодексам спортсменов нарушает устоявшиеся традиции вроде «Не участвовать в запрещенных катаниях», он может потерять симпатию зрителей, без неё сложно будет оставаться любимчиком, а комиссия может баллы снизить за «бесстыдство». Совесть больно давит. Становится стыдно. Тэхён столько дней старался его отвлечь от волнения, познакомил с друзьями, хотя мог уйти гулять один, потратил свое время на посещение исторических мест Граца, делился своим личным, угощал вкусным, касался его щек и рук. И вновь заботился, черт возьми. — Я люблю тебя, Тэ. — Я не хочу тебя покидать, Чонгук. Не заставляй меня больше так волноваться за тебя, хорошо? — Обещаю, Тэ.

Обещаю.

Чонгук погружается в темноту. Висок отдает болью. Весь мир внезапно слышится сквозь толщу воды. Кто-то пытается перевернуть его на бок. Чонгук прерывисто дышит через открытый рот, словно захлебывается водой, пытается двигаться, но что-то словно ему мешает. Он не чувствует ног.

🍩

Два месяца в больнице, месяц в отделении терапии, в общей сложности три месяца пристегнутым к больничной койке с ежедневным диетическим питанием, кучей витаминов и процедур, и вечерних прогулок на инвалидном кресле. С того момента прошло еще три месяца, которые Чонгук провел уже в Канаде, в доме Тэхёна, только его распорядок дня никак не отличался от больничного: Тэхён вывозил его погулять утром и вечером, нанимал сиделок, иногда просил присмотреть за ним друзей или бабулю, которая могла приехать к возлюбленному его внука на такси вместе с кимовой сестрёнкой Джиной. Первый месяц они справлялись… как сказать, справлялись — пытались. Чонгук не шел на контакт. Когда он очнулся на несколько секунд в кабине скорой помощи, в которой его за руку держал Тэхён и лил беззвучные слезы, Чонгук пытался ощутить свое тело, пытался подвигаться, но через мгновения к нему пришло осознание: у него на лице маска, не позволяющая ему даже говорить, а ниже таза словно ничего нет, он просто не чувствовал ног, не мог шевелиться, его словно парализовало, благо, он смог сжать ладонь Тэхёна и потерять сознание от болевого шока. Позже выяснилось, что легкий ушиб, полученный Чонгуком на том злосчастном озере в пригороде Граца, повлек из-за физических нагрузок трещину со смещением. На финале, когда техника начала барахлить, музыка стала прерываться именно на его выступлении, Чонгук приземлился после вращения на некачественную поверхность льда, на которой семь человек до него почему-то не попадали, и его отбросило к борту. За одно падение он заработал черепно-мозговую, множество ссадин на лице, закрытые переломы коленного сустава и ключицы. Отбросило и пронесло его по льду со всей силы, что дало свой результат. Некоторые его кости собирали по кусочкам. Тэхён носился с ним, как с собственным ребенком, делал за и ради него всё: готовил, мыл, помогал держаться на унитазе, одевал, выгуливал, заставлял заниматься упражнениями и делал их вместе с ним, делал массажи, читал или включал фильмы, покупал всё, что он попросит — не то чтобы Чонгуку в то время что-то было нужно. Тэхён переживал больше, чем сам пострадавший. Чонгук словно впал в анабиоз, ему казалось, что остановилось всё — и время, и мир вокруг, и его сердце. Он словно лишился дыхания, когда однажды рискнул обсудить свое будущее с Тэхёном и услышал, что в спорт он точно не вернётся — его больше не допустят врачи, а вот сможет ли он встать на лёд — вопрос, на который не смог ответить даже Тэхён. Чонгук чувствовал себя морально умершим. Ведь лёд… как там говорилось? «Он не стремится попасть в Олимпийскую сборную и, тем более, завоевать какое-то место, посему его и высмеивают все вокруг, мол, что ты тогда тут забыл, среди настоящих спортсменов. Чонгук собирается доучиться в училище до девятнадцати, потом пойти работать тем же тренером в другом учреждении, и плевать, сколько будут платить — он хочет провести жизнь на льду, большего ему не нужно». Он дышал льдом. И внезапно ему перекрыли кислород. Занимаясь с Тэхёном месяцами ранее, мотивирующим его на победу, Чонгук захотел попробовать, захотел показать всем, чего он стоит, что он умеет, потому что Тэхён заставил его поверить в свои силы, в то, что он особенный и способен покорить сердца каждого своими выступлениями. Как-то поздним вечером в Италии они вдвоем обсуждали дальнейшие планы, те, что появятся после Олимпийских игр. Тэхён предложил ему бесконечное множество возможностей, с победой или участием в играх у Чонгука открылось бы столько перспектив, сколько ему и не снилось. Но его глупая осечка и ужасная ошибка организаторов сломала ему буквально жизнь, лишила его призвания, недавно появившейся мечты, целей. Одним словом — всего. Можно было бы сказать, что не всё так плохо, ведь через несколько месяцев все кости и ткани срослись, причем правильно и без осложнений благодаря заботе Тэхёна, который сам через травмы прошел и знал, каково это — лишиться на время полноценной жизни и кататься на инвалидном кресле по первому этажу (иронично то, что Чонгук за три месяца жизни у Тэхёна ни разу не поднялся на второй этаж его дома — сам не мог, а Тэхёна не просил, потому что ни к чему не проявлял интерес). Чонгук начал ходить сам — он же не лишился ног, просто немного сломался, но ходить по-прежнему мог. Это облегчило жизнь и ему, и Тэхёну — им больше не приходилось тратить кучу времени на водные процедуры и уход, не приходилось платить сиделкам и аптекарям за дорогие препараты. Тэхён вернулся к своей работе тренером в сборную, а Чонгук… просто начал ходить. Настроение и самоощущение не изменилось, если на койке он просто не мог долго тратить силы на эмоции и общение, то встав, он не хотел. Отношения с Тэхёном заметно ухудшились. Он спешил домой, чтобы увидеться с любимым человеком, который страдает, а сталкивался с ледяной глыбой, которая сначала на него не реагировала, а затем перешла на агрессию, потому что накопилось. Чонгук стабильно раз в неделю громил комнату, ломал вещи, попадавшиеся под руку, разбил пару наборов посуды, не шел на контакт с психологами. Месяцами позже его удалось успокоить и привести в более менее нормальное состояние — он перестал на любую попытку поговорить о проблеме швыряться вещами, перестал кричать на Тэхёна, позволял себе тактильность — он вновь вспомнил, каково это, целовать любимого человека, обнимать его после работы, впервые ощутил, что такое лечь с мужчиной в одну постель и провести с ним ночь. Да, Чонгуку было чертовски сложно, он еле вышел из депрессии, но каждый раз погружался в нее вновь, стоило Тэхёну попытаться вытащить Чона на лёд. Они пробовали, и не раз, но Чонгук больше не мог. Иногда он пытался сам — он надевал коньки, полный решимости ступал на лёд и… падал, словно никогда до этого не катался и к катку не приближался вовсе. Врачи называли это психосоматикой. Объятый паникой Чонгук говорил, что он просто забыл и растерял все навыки, что удар головой выбил из его головы все заслуги и умения. Тэхён пытался, иногда не выносил этой боли и срывался, ругался с Чонгуком, тот заводился и кричал в ответ. Но ни ссоры, ни психотерапии результатов не приносили — Чонгук на льду стоять не мог, а Тэхён не знал, что делать. Когда Чонгука негласно признали полностью дееспособным, ему вернули возможность самостоятельно пользоваться интернетом, телевизором, телефоном, разрешили самостоятельно гулять и изучать страну, в которой он обосновался, не дав при этом прямого согласия. Чонгук чувствовал себя одиноко, и проблема была не в делах любовных или семейных. С потерей возможности кататься Чонгук словно лишился дыхания. Когда он пересматривал свои видео с различных выступлений, присланные Гуанем по почте, он не мог поверить, что был таким сильным и уверенным, что мог так прыгать и вращаться в воздухе, что катался по арене, рассекая воздух, за ним не всегда кто-либо успевал угнаться. Его ладони потели, стоило ему представить, что он снова когда-нибудь сможет кататься также, от усиленных размышлений голова начинала болеть, а уверенность в себе падала с каждой секундой. Чонгук был лучшим. Он потерялся в жизни. Мир потерял великого спортсмена. Тэхён стал чаще задерживаться на работе — или того требовали обстоятельства, или он делал это намеренно. Иногда ему приходилось уезжать на недели в другие города, чтобы сопроводить своих детей на соревнования. Он боялся, что Чонгук не поймет и выкинет какую-нибудь глупость, но Чонгук не делал ничего. Он целыми днями смотрел телевизор, иногда даже не замечая, что там транслируют, или читал книги, не вдумываясь в смысл прочитанного, или пытался заняться чем-то другим. Врачи сказали, что ему нужно переключиться, Тэхён предложил заняться вышиванием или готовкой. Звучало смешно, но Чонгук решался попробовать, когда Тэхён уезжал. Он доставал пряжу, включал уроки на ютубе, пытался и пытался, но каждый раз прерывался, когда выскакивала реклама, так или иначе связанная с фигурным катанием, или когда видел в предложениях воспроизвести следующим видео про «Чон Чонгука и ужасную травму, оборвавшую его спортивную карьеру». Он пытался что-то приготовить, но когда не получалось, он падал духом, бросал кастрюли с мешаниной в раковину и уходил под одеяло — когда поспать, а когда полистать новостные форумы. Именно в то время он стал зачитываться комментариями фанатов фигурного катания. Оказалось, он многого не знал. После его травмы на льду пострадали ещё двое, но не так, как Чонгук, по мелочи. Соревнования остановили, организаторов оштрафовали и принудили исправить качество арены. Мероприятие продолжилось через несколько часов. Чимин занял второе место и сейчас наверняка готовился к Олимпийским играм. Он пытался связаться с Чонгуком — так говорил Тэхён, но Чон не хотел. Не мог. Ему казалось, что как только он услышит бодрый и счастливый голос друга детства, он не вынесет груза, свалившегося на плечи. В голову в то время лезли… разного характера мысли, но, к счастью, ни одна из них не была реализована. Все наблюдающие за успехами в спорте должны были обсуждать победителей, но они обсуждали Чонгука, от которого вот уже около полугода не было никаких вестей. Кто-то в комментариях даже «шутил» — может, он умер вовсе? Чонгук читал всё взахлеб. Просыпался — читал, обедал — читал, чистил зубы перед сном — читал, глаза закрывались — все равно читал. На то, чтобы спонтанно принять решение и изменить свою жизнь кардинально, ушло меньше недели. Какие-то жалкие пять дней вместе с никчемным Чон Чонгуком. Тэхён вернулся домой после соревнований с кубком команды, который он поставил в шкаф с призами своих детей. Он был воодушевленным весь день, приподнятый духом, так широко улыбался и блистал хорошим настроением, что у Чонгука, натягивающего в ответ улыбку, болело в висках и щеках. Тэхён после обеда предложил отпраздновать удачную поездку, забрался к Чонгуку на колени в гостиной под непринужденный шум телевизора, расцеловал всё лицо возлюбленного и нетерпеливо изъёрзался, избавляя его от одежды. Их секс всегда был медленным и нежным, лишь под финал соития ускоренным и сбивающим дыхание и пульс. В этот раз Чонгук начал медленно — сначала помогал Тэхёну двигаться на нём, придерживая его за ягодицы, позже уложил Тэхёна на спину, подложив под него плед, чтобы не стесал мягкую кожу о грубую обивку дивана, и двигался сам, быстрее и амплитуднее, входил в Тэхёна резче, до шлепков и вскриков, так, как он ранее никогда не поступал. Тэхён был не просто доволен, он сиял от радости, не отпускал Чона из объятий еще целый час, не позволяя покидать его тела. Они занимались любовью как в последний раз. Тэхён без конца рассматривал родное лицо, гладил всё, куда мог дотянуться, а Чонгук просто лениво нависал над ним и безмолвно извинялся, лишь иногда улыбаясь, чтобы не вызвать подозрений. Тэхён обнимал его, как плюшевую игрушку, изголодавшийся по прикосновениям и любви, массировал корни его волос, призывая уделить внимание, покусывал его за ушко или шею, оставлял свои следы на коже и тихо постанывал, когда не вышедший из него Чонгук или дразнил, или дурачился, толкаясь бёдрами и проезжаясь по чувствительным стенкам внутри. Они пролежали так до момента, пока не замерзли — все же лежать обнаженными в начале сентября в Канаде посреди широкой гостиной было не лучшей идеей. Тэхён отправился в душ, а Чонгук вызвался сходить в магазин. Перед тем, как отпустить Кима в ванную комнату, Чонгук сжал его до хруста в спине и прижался к губам на добрые несколько минут. Тэхён улыбался, охотно жался в ответ, не зная, что Чонгук так прощается. Когда Тэхён вышел на кухню, обмотанный в широкое полотенце, он заметил на столе записку, написанную торопливым размашистым почерком. Через несколько секунд он ринулся в комнату, открывая тумбочки и шкафы, но не увидел там ничего, кроме своих вещей. С прикроватной тумбы пропала шкатулка и альбом, подаренные Тэхёном, и их общая фотография в рамке. Тэхён осел на кровать и впервые не знал, что делать. Чонгук, уже отъезжающий в тот момент от автостанции на автобусе, который позже доставит его до аэропорта, не мог придумать причины своему поступку. В голове была пустота, в уголках глаз собирающиеся слезы, в руке отключенный телефон и какая-то безделушка-брелок, снятая с ключей Тэхёна. В записке он был лаконичен: извинился, попросил его не возвращать, пообещав, что будет обо всём держать в курсе отца, сказал, что больше так не может, ничего не объяснив, и, напоследок, напомнил, что безумно любит Тэхёна, но не хочет ему такого будущего, в котором успешный тренер возится с поникшим и потерявшим к жизни интерес бывшим фигуристом. Решил всё за него и не дал возможности самому сделать выбор. А ещё впервые признал, что он теперь бывший фигурист. А потом Чонгук прилетел на остров, добрался до холодного Сент-Джонса, въехал в заранее согласованный с хозяином дом, через неделю завёл Пэма и устроился на работу. Он попытался начать жить заново.

🍩

Настоящее время

Пэм без проблем переносит перелеты и переезды на автобусах, ведёт себя, как примерный приличный пёс, ни на кого не лает и не балуется. Как только пара сходит с автобуса в центре Оттавы, Чонгук покупает себе перекус в фастфуде на вынос и вместе с псом размещается на уличной площадке. Он ест бургеры, которые не решился бы съесть несколько лет назад, а Пэм ест из своей взятой Чоном мисочки корм и пьет водичку. В Оттаве не так холодно, как в его городе — Чон даже расстегивает куртку и стягивает шарф, потому что становится жарко. В толпе людей, собирающихся на праздник, он и вовсе начинает потеть. Пока он прогуливается с Пэмом по улицам, по которым гулял один, пока Тэхён был на работе, он делится воспоминаниями с Пэмом. Рассказывает ему обо всем, что помнит: о том, что раньше вон того магазина не было — видать, недавно открылся, о том, что в Рождество здесь на главной площади запускали фейерверки в течение пятнадцати минут, и Чонгук в тот день отморозил все пальцы, потому что снимал видео на камеру по просьбе Тэхёна. Воспоминания, что удивительно, не душат. Первые полгода он был таким же, как в доме Тэхёна — потерянным, с пустым взглядом и нежеланием жить и вспоминать. Но жизнь в одиночестве (не считая Пэма) дала свои плоды. Он изменился, вернулся к домашним тренировкам — потому у него и плечи стали шире, — научился готовить что-то примитивное, обновил гардероб, начал общаться с людьми и даже вновь мог в разговорах с рассказать о своих предпочтениях в кино, в кухне, в книгах и играх, потому что он снова стал чем-то увлекаться. Начал жить. Сейчас Чонгук испытывает тоску, ностальгию. Он снова улыбается, но как-то грустно, только если не треплет при этом Пэма — этот средней степени пушистости большой комок заставляет его смеяться или ругаться. Они проходят район, в дворах которого находится та больница, из которой к Чонгуку приезжали психологи. Он хмурит брови, проходя мимо, и вновь думает о том, как посмел так ужасно поступить с Тэхёном. Он наверняка после такого предательства был разбит, возненавидел Чонгука, и даже если они встретятся, то Чон наверняка не сможет с ним поговорить, а лишь заработает от всей души удар в челюсть и едкое «ублюдок». Так ему кажется. Праздник в честь Святого Патрика проходит шумно. Пэма подкармливают возле каждого открытого прилавка, Чонгук делает множество фотографий на камеру, покупает пару аксессуаров в дом, игрушки Пэму, лакомится хот-догами, смеясь и извиняясь перед псом, покупает сладкую вату, испачкав всё лицо. Ближе к вечеру он доходит до конца парка, смотрит концерт на небольшой сцене, на которой выступают дети, затем даже проходится с парадом, нацепив зеленый шарф, поет знакомые ему песни, фотографирует Пэма с окружающими людьми, попросившимися сделать фото, словно он — экспонат. Этот день проходит шумно и весело, Чонгук наконец за долгие месяцы работы расслабляется и веселится, смеется, знакомится с новыми людьми, выпивает с незнакомцем бокал шампанского и, пожелав друг другу счастья, идет дальше. Ближе к восьми вечера мероприятие стихает, остаются только нетрезвые взрослые, заполонившие рестораны, Чонгук возвращается к развилке, на которой еще днем свернул вместе с парадом и дошел до конца. Другая дорога ведет к небольшому крытому контактному зоопарку и открытому уличному катку. Посетители уже расходятся, лёд пустеет, а сердце Чонгука пропускает удар или вовсе останавливается. Он сглатывает, взглянув на Пэма, и проходит на территорию катка (вряд ли ему было бы интересно тискать кроликов в зоопарке, хотя, может, лучше стоило пойти туда). Пэма привязывают к столбу на длинный поводок, пёс заинтересованно крутится на месте, гавкает, призывая Чонгука не стоять на месте и очнуться, чтобы что-нибудь сделать, и это действует. Чонгук проходит к прокату. — Дайте, пожалуйста, одну пару, — просит он дрожащим голосом.

Halsey — Sorry

Колени трясутся, словно он ребенок, отправленный к дантисту. Чонгук держится за борты подрагивающими руками, его сердце вот-вот выпрыгнет из груди, перед ним вход на лёд, на котором он уже не будет стоять на резиновом ковре, а почувствует самый настоящий (может, не совсем) лёд под лезвиями. Перед глазами проносятся последние секунды перед прыжком в финале: Чонгук уверенно разгоняется, группируется, оттолкнувшись ото льда зубчиком конька, вращается в воздухе, точно подвешенный за веревочки кукловодом, свободно и изысканно, без единой ошибки — победа вот-вот в кармане. Но затем он приземляется, под лезвие попадает неровность. Через мгновение Чонгук летит на лёд, его колени несколько раз ударяются о твердую поверхность, глаз заливает кровью, хлынувшей из брови. Он даже не успевает испугаться, все происходит так быстро, он не сразу осознает, что произошло, мгновенно теряет сознание и погружается в темноту. Чонгук промаргивается и вновь видит перед собой лёд. Ноги подкашиваются, в горле застывает истерика. Ему хочется в ограниченное пространство, спрятаться в какой-нибудь кладовке, в какой он прятался в детстве от уборщиц, внезапно вышедших убраться на арене посреди ночи, в которой Чонгук отрабатывал программу. Хочется спрятаться в чьих-то конкретных объятиях, которые всегда успокаивали в такие моменты, стоило ему запаниковать при виде катка. Тогда Чонгук этого не ценил, сейчас осознание страха и потери заставляет его всхлипнуть. Пойти на каток — плохая идея. Плакать на холоде, кстати, тоже. Он собирается развернуться и позорно сбежать в слезах, схватив в охапку Пэма, поскуливающего из-за того, что он чувствует настроение хозяина. Но ему не дают чьи-то руки, подхватившие его за талию под курткой и буквально толкнувшие его вперед. От неожиданности Чонгук пропускает момент, когда оказывается на льду, сосредоточенный на чужих руках. Человек позади него едва ли не прижимается грудью к чоновой спине и уверенно подталкивает вперед, крепко сжимая руками бока. Когда Чонгук приходит в себя, он замечает, что медленно катится вперед, не держась руками за борты, но и не переставляя ногами — он просто скользит по льду, удерживаемый кем-то. Чонгук хватается за чужие руки, когда ему кажется, что он сейчас рухнет лицом вниз, но эти самые руки тянут его на себя, заставляя устоять, и вновь подталкивают дальше по кругу. Чонгук медленно пытается переставлять ногами, крепко вцепившись в чужие ладони, насколько крепко, что человек позади него шипит, но руки не разжимает. Они едут так в полной тишине, разбавляемой тяжелым дыханием обоих, несколько минут, затем Чонгук начинает ощущать себя увереннее. Ему больше не кажется, что при неверном движении он свалится на зад, его ноги словно сами движутся за него, а мысленно он больше не возвращается к прошлому. Эффект неожиданности заставляет думать его о человеке позади. Когда незнакомец медленно разжимает руки, Чонгук хватается за него вновь и почти останавливается, но человек вновь подталкивает его ехать и выдыхает на ухо: — Не бойся. Сердце Чонгука не выдерживает. Он сглатывает и, задержав дыхание, медленно тормозит, сведя колени и докатываясь до борта, хватается за него ладонями и оборачивается. Всё это время он не моргал, поэтому когда он делает это, глаза мгновенно намокают и жгут. Или Чонгук ищет оправдания, почему он сейчас плачет. — Тэхён… Смотря на Тэхёна, особо не изменившегося во внешности, кроме отросших до мочек ушей волос, Чонгук разбивается в собственной вселенной и возрождается вновь. Слова застревают в горле. Тэхён его не награждает пощечинами, которые он заслужил, не вымещает злость, он смотрит глазами, наполненными щемящей нежностью и любовью, сжимает руками края своей куртки, словно сдерживает желание прикоснуться к нему, и тоже, чёрт возьми, плачет. Он отворачивается, поднеся кулак к лицу, и кусает костяшку указательного пальца, заглушая шумный всхлип, а Чонгук отмирает. Он не обращает внимание на то, что отталкивается сам, сам же доезжает до Тэхёна, хотя, вроде как, боялся кататься. Он останавливается рядом с Тэхёном, медленно подносит ладони к его лицу и стирает слёзы со щек, невзирая на свои глаза, залитые слезами так, что он не полностью видит лицо напротив. Тэхён повторяет за ним и стирает чужие слезы, позволяя Чонгуку увидеть больше. Они несколько секунд смотрят друг на друга, кто подается первым не замечают. Одновременно бросаются друг к другу и сжимают в объятиях, вжимаясь лицами в чужие плечи и плача, плача, плача. Всё словно встает на свои места, Чонгук смотрит на мир заново. Пустота заполняется теплом, Пэм радостно лает, а Чонгук держит в руках того, без кого, не может понять как, выживал целых два года. Теперь всё имеет смысл. В этот день Чонгук не возвращается в Сент-Джонс. Он возвращается спустя несколько дней, чтобы собрать вещи и отправить их почтой до дома Тэхёна в Оттаве, попрощаться с соседями и особенно любимой бабулькой, которой он обещает иногда приезжать в гости и привозить вкусные гостинцы, сделанные Тэхёном. — Он мастер на все руки, ты будешь в шоке от его кулинарных способностей! — говорит Чонгук, смеясь и без конца обнимаясь со старушкой. Женщина сразу распознаёт в его поведении скрытое волнение, поэтому отстраняет юношу от себя и ласково поглаживает его по спине, улыбаясь. — Всё будет хорошо, милый. Каждый человек имеет право на шанс. Даже если он не второй и не третий. Если что, ты знаешь, мои двери для тебя всегда открыты. Эти слова, которые так сильно были ему нужны, успокаивают его. Он навещает своих коллег и хороших приятелей, всем машет ладонью и с чувством свободы на душе возвращается туда, где его бесконечно ждали пару лет. Не было никаких обвинений и «тыканий» в ошибки, припоминаний и криков на весь район. Было много слёз и соплей с обеих сторон, завываний не спящего пса под их дверью, душевных разговоров и скромных поцелуев. Чонгук подрагивающими пальцами показывал ему новые фото в альбоме, а Тэхён прерывал его рассказы, когда родной голос начинал дрожать и хрипеть, и обнимал его, давая понять, что теперь всё точно в порядке, потому что теперь такой до жути понимающий Тэхён рядом. Теперь они рядом и есть друг у друга, и это заставляло Чонгука то рыдать, то облегченно выдыхать. Они говорили ночь напролёт в тот день. Праздник закончился горячими объятиями в постели и смехом, когда в эти объятия вторгся не привыкший делить своего хозяина с кем-то Пэм. Тэхён ему сразу понравился, к слову, он его обнюхал, облизал ладонь и доверчиво кружился вокруг, ни разу на него не зарычав. Тэхён тогда философски заявил: — Собаки чувствуют, друг рядом с тобой или враг. Чонгук, ни на секунду не отпускающий его руку (одной из причин были трясущиеся после льда и эмоций ноги), хмыкнул с улыбкой, что Тэхён ему явно «не просто друг». Он никак не мог понять, почему Тэхён не злится, не пытается отравить его за завтраком, не поднимает руку, когда Пэм отворачивается. Почему он спустя два года разлуки после такого подлого побега и предательства принимает его с распростертыми объятиями? Словно он принимает его выбор. Не заставляет чувствовать себя виноватым. Тэхён грустно улыбается каждый раз, когда тема заходит об этом. — Конечно мне было больно, Чонгук. Я погрузился в апатию не хуже твоей в те времена. Но я продолжал общаться с друзьями, с семьей, с Гуанем и психологами. Прежде всего, я понимал, почему ты так поступил. Чонгук его не понимал, Тэхён не спешил делиться. Он поделился только спустя время, когда Чонгук окончательно вернулся в его дом, разложил свои вещи и убедил его не только словами, но и действиями, что не собирается сбежать при первой возможности. Тэхён не признается, хоть Чонгук и так это замечал, но он первую неделю прятал ключи перед сном, запирая дом изнутри. Доверие вернулось быстро, Чонгуку, посвежевшему и вновь вернувшемуся в адекватное рациональное состояние, хотелось верить. В конце концов, если бы Тэхёна ещё раз обманули, ему хотя бы не было бы обидно, потому что теперь он знал бы, что Чонгук здоров и может жить сам. Их историю стоило назвать «Безнадёжно влюблённые». — Помнишь, я рассказывал, что улетел в Грац после соревнований отдохнуть? — Чонгук кивает, поглаживая обнаженное бедро Тэхёна ладонью. Старший нежится в родном тепле, прижимаясь носом к чужой шее и вдыхая запах его тела. Они, уставшие и вымотанные после любви, вновь обсуждают прошлое, но в этот раз без напряга. Просто делятся воспоминаниями. — Я только восстановился после травмы и сразу же улетел первым рейсом. Тоже сбежал. Родители тогда с ума сошли, отец потом жаловался, что несколько волосков на его голове поседели, — он улыбается, усмехнувшись и опустившись щекой на чоново плечо. — Конечно, мой побег продлился всего-то два месяца, но я был ненамного старше тебя. Когда вернулся домой, всё было совсем иным, знаешь, будто… — Мир заиграл новыми красками, — заканчивает за него Чонгук, подтянув его бедро на свои ноги и переместив ладонь ему на ягодицу. Тэхён лениво кивает, оставив на его ключице поцелуй. — Знаешь, прошлое нам не изменить, но мы можем повлиять на настоящее и создать счастливое будущее. Главное уметь учиться на своих ошибках. — Мой будущий муж такой философ, — Чонгук наигранно мечтательно вздыхает, засмеявшись, когда «будущий муж» шлепает его ладонью по едва округлённому животу с характерным звуком. Чонгук сжимает его ладонь своей и переносит её себе на грудь в область сердца, прижав к коже и позволив прислушаться к учащенному ритму. — Так ты всё это время только переживал за меня? — Сначала я злился, затем обижался, позже волновался, как бы ты с собой что-нибудь не сделал… — Да, у меня были мысли, — признается он. Тэхён напрягается, крепче прижавшись к телу бывшего фигуриста и мягко впившись подушечками пальцев в его кожу. — Я ничего с собой не сделал и сам рад, что не пришёл к этому. — И слава богу, — шепчет мужчина, прикрыв глаза. — Я общался с Гуанем всё это время. Я знал, что ты целый год готовился к поездке сюда, поэтому и сам постепенно настраивался. Не верил, что ты решишься, но надеялся. — И вот, я здесь, — не очень уж радостно усмехается Чонгук. Тэхён подползает выше, потягивая парня на себя и заставляя его нависнуть над ним. Он нежно ведёт пальцами по щетинистым щекам Чонгука и заглядывает в любимые глаза, ласково улыбаясь. Чонгук секундами позже копирует его улыбку и запечатлевает на его носу поцелуй. — Я люблю тебя. — Я тебя тоже, Чонгук. Они вновь сплетаются телами, обмениваются чувствами, делят воздух на двоих и прислушиваются к шуму в доме, чтобы проснувшийся Пэм не отвлекал их от нежных прикосновений друг к другу и сбитого дыхания. Вновь одного на двоих. Спустя время Чонгук нашел в себе силы встретиться с отцом, специально прилетевшим по его просьбе и ненадолго задержавшимся в их доме — в доме Тэхёна, Чонгука и Пэма. Мужчины говорили «по-взрослому», не ругаясь. Сложнее всего пришлось Гуаню во время разговора с бабушкой Тэхёна — женщина оказалась боевой и принципиальной, отчитала его отца, как провинившегося ребёнка, выслушала извинения и обещания (и Чонгука заставила вновь клясться за компанию, что ее внучка больше не обидит), а затем отпоила чаем и ушла смотреть какое-то шоу с довольным лицом, оставив обескураженных Ши и Чона на кухне. — Вот это… женщина, — облегченно выдохнул Гуань, когда старушка закрыла за собой дверь. Чонгук тихо посмеялся, качая головой. — Как только она узнала, что я вернулся к Тэхёну, так сразу приехала с рассветом и выгнала меня во двор в одних трусах, кидаясь всем, что под руку попадётся. Ты представляешь, я прикрывался уличным цветком в горшке и просил прощения у неё, хотя должен был без конца извиняться перед Тэ. — Получается, я ещё легко отделался, — хмыкнул отец, промокнув вспотевший лоб салфеткой. — Но она, конечно, молодец. Я б тебе ещё ремня всыпал. — Она хотела. Тэхён вмешался и спас меня. Разговор получился менее напряжённым, чем они ожидали. Обстановка была разряженной благодаря бойкой бабульке. Чонгук поделился всем, что копилось на его душе, сбросил груз, а отец, как и положено близким родным, поддержал его. — Нам свойственно иметь ошибки в прошлом. Время пройдет и вылечит боль, но воспоминания останутся в нас самих. Важно научиться жить с этим. В этот раз Чонгук принял этот разговор спокойно, он не проронил не слезинки, смог поделиться тем, что вновь встал на коньки. Конечно, исполнять тройной аксель или с легкостью входить во вращения Чонгук не мог, для этого ему было необходимо снова возвращаться к упорным тренировкам и репетициям всех элементов. Он помнил их в теории, но не находил в себе достаточных сил, чтобы решиться на них. Главное заключалось в том, что он хотел попробовать опять, пусть и боялся, теперь он тянулся сам и лишь с благодарностью кивал, когда Тэхён понимающе относился к его спонтанным просьбам и отвозил его на малую площадку в центр, в котором он тренировал своих воспитанников, пробираясь с Чоном через запасной выход, чтобы никто бывшего фигуриста не узнал. Чонгук нашел в себе смелость связаться с Чимином, который всё то время общался с Тэхёном и знал на самом деле всё о друге, о его состоянии, поведении, побегах. Оказалось, он даже предлагал прилететь и попытаться чем-то Тэхёну помочь, но Тэхён тактично отказывал и просил сосредоточиться на Олимпийских играх. Они созвонились по видеосвязи, сначала Чимин общался с другом детства настороженно, но как только убедился, что тот в порядке, его прорвало — он на Чонгука наорал (и Чонгук считал, что поделом ему), отчитал за всё, затем понылся, что жутко скучал и волновался, что злился на Чонгука за то, что тот его игнорировал. — Как только я выиграю эти игры, я прилечу к тебе и изобью тебя плюшевым мишкой и медалью... блин, она же маленькая. Значит мишкой. Короче, ты меня понял! И только попробуй к тому моменту попытаться скрыться, я тебя из-под земли достану и не пожалею, понял? — Понял-понял, — засмеялся Чонгук, качая головой. В тот же момент на заднем плане мелькнула чья-то черная макушка и туловище, обвязанное на бедрах полотенцем. Чонгук поднял бровь и кивнул на экран, открыв рот, чтобы задать вопрос, но Чимин, заметивший мужчину в экране телефона, усмехнулся. — Юнги-а, не хочешь поздороваться с Чонгуком? — Он вернулся к Киму? — прозвучал знакомый для Чона голос, и тот отключил звук микрофона, от души засмеявшись. Это же надо было так всему вокруг измениться! А ведь в финале оба считались свободными и ничем друг другу не обязанными. Парни поздоровались, обменялись дежурными вопросами, затем Юнги ушел в свою комнату готовиться к тренировке, а уже готовый Чимин по секрету поделился, что всё случилось на свадьбе кузины Мина, на которую его пригласил Юнги «по старой дружбе». Юнги на том мероприятии попросил фигуриста притвориться его парнем, потому что дотошная двоюродная сестра без конца пыталась его сосватать хоть с кем-нибудь. Торжество длилось пару дней, а вместе с ним и наигранная любовь между парнями, которая в конце праздника под медленный танец и пару бокалов шампанского переросла в настоящие чувства. Чимин щебетал, что это было похоже на романтический фильм, а незаметно вышедший из комнаты Юнги уточнил, что всё было не так — на самом деле Чимин утащил его с танцев в свой номер и не позволял выйти из помещения, пока тот не согласится встречаться. Кто говорил правду было не ясно, но одно оставалось фактом — они вместе, они счастливы и не планируют эту идиллию разрушать. Чонгук был рад за своего друга и друга Тэхёна. Парни согласились приехать к ним на какие-нибудь праздники и пропустить по стакану пива. Со временем Чонгук увлекся боксом. Раз уж двери в большой спорт были для него ныне закрыты, он попытался найти для себя новую страсть. Это не вылилось бы во что-то грандиозное, но помогало ему не падать духом и справляться со своими воспоминаниями. Тэхён против не был, сам часто посещал его соревнования и в качестве призов за победы дарил свою душу и любовь. И звонкие стоны с царапинами на спине, соответственно. Чонгук с новым увлечением стал сдержаннее в поведении, но нетерпеливее в постели. Это устраивало обоих. Годами позже он смог пробиться в тренеры по боксу и проводить тренировки в местном спортивном клубе, променяв временную работу в библиотеке на новый спорт. По выходным Тэхён и Чонгук каждую неделю ездят на заледеневшее озеро за городом или на крытую арену, чтобы покататься вдвоем, как тогда, незадолго до Рождества в Италии. Тэхён плотно прижат к груди Чонгука кольцом крепких объятий, который не ожидал такого шага, но всё равно обнимает безнадежно сильно, боясь выпустить. Оба дышат сбито, как при марафоне по плаванью, сердца стучат настолько шумно, словно вот-вот выскочат. Ким неспеша отстраняется от его плеча, почему-то боязливо заглядывая в глаза напротив, которые пестрят любовью. Года идут, но глаза обоих по-прежнему пестрят любовью.