Когда рухнет мир...

      — Анна, воды! — Собрав последние силы крикнул мальчик пятнадцати лет, и тут же зашелся громким, похожим на лай кашлем. — Кто-нибудь!       Содрогаясь от приступа, он позвал ещё раз и медленно сполз с кровати, поняв, что горничная куда-то отлучилась. Обострившаяся простуда в купе со слабым здоровьем подкосили его очень быстро, из-за чего последние несколько дней Юнги и встать толком не мог, лишь бессильно трясся в новом приступе кашля и, замечая косой взгляд Анны, её плотно сжатые от недовольства губы, ослабевшей, дрожащей рукой старался прикрывать рот.              Герцог, отец Юнги, за почти две недели с начала болезни, сына так и не навестил, что уж говорить о братьях и сестрах, которые настолько ненавидели младшенького, что будь на то их воля, своими руками бросили бы его гореть в огненной гиене.              Опираясь на серые стены парень все же доковылял до дверей и выглянул наружу. Ни горничной, ни охраны. Только мрачные стены и бесконечный глухой коридор. В горле царапало от очередного мучительно долгого приступа, а лёгкие сдавливало при каждом вздохе. Теперь Юнги жалел, что напросился в тот день пойти с отцом и братьями. Они решили провести время на охоте, а Юнги, которому не хватало внимания и ласки, решил добиться своего поймав свою первую добычу, и в самый ответственный момент облажался. Юнги не ожидал, что из-за кустов покажется уж, и Альбус испуганно дернется в сторону, выбив его из колеи. Подросток, упав с лошади, скатился по холму прямо в по-осеннему ледяное озеро.        Ни ласки, ни жалости он так и не получил.       Пока трое братьев кидали на него, выползающего из озера, ехидные, полные смешков взгляды, отец лишь брезгливо поморщился, цокнул языком и поехал прочь. Братья направились за ним, а Юнги ничего не оставалось кроме как стуча зубами от холода, оседлать своего коня и отправиться обратно в поместье. В тот же вечер у него началась лихорадка, а позже простуда отняла возможность свободно дышать.             Юнги уже почти дошел до конца коридора, когда в очередной раз из-за сильного кашля осел на пол и схватился за горевшее, расцарапанное изнутри горло. — Что ты здесь делаешь, бра-а-тец, — Мгновенно появился зеленоглазый брюнет, присев на корточки рядом, а мальчишка пожалел, что вовсе вышел из комнаты. — Оставь меня, Райли. Мне плохо. — Ох, бедняжка. Дай угадаю, все тебя бросили? Упрямо глядя перед собой Юнги, плотно сжал губы и постарался встать на ноги. Он больше не собирался обращать на брата внимание — понял, что это бессмысленно. — Ты убил свою мать, отец знать тебя не хочет, братья и сестры ненавидят тебя. Даже твоей служанке тошно находиться рядом с тобой, это должно заставить тебя задуматься: точно ли ты должен быть в этом мире. Юнги, кусая дрожащие от обиды губы, медленно, на подгибающихся ногах делал шаг за шагом, знал, что нельзя реагировать на Райли. Ему бы только поскандалить, а Юнги сейчас не в лучшем состоянии. Да, в груди горело от боли, а ядовитые слова, впивались в душу, отравляли сердце, но надо вытерпеть. Раньше он бы закричал, что «нет, я не убивал маму, я люблю её» и заплакал, но не сейчас. Силы покидали его слишком быстро. К тому же, Юнги смирился. Не принял, но научился жить с пониманием своего положения. Внебрачный ребенок герцога. Ублюдок девушки-гуля. Уже не чистокровный вампир, ещё не гуль. Если бы только он был как герцог, как братья с сестрами, вампиром — к нему было бы другое отношение.        Глядя на игнорирующего его Юнги, брюнет вдруг разозлился. Он схватил мальчишку за тонкую шею, и зелёные глаза сверкнули алым в полумраке коридора. — Какой же ты отброс. Игнорить меня вздумал, мм? — Наклонившись к уху дрожащего от страха Юнги, шепнул он. — Тощий, бледный урод. Ни вампир, ни гуль. К тому же омега. От тебя так и разит блядством, — с удовольствием передавливая чужой кадык, выплевывает каждое слово в лицо. Юнги хрипит, цепляется за длинные бледные пальцы брата, пытаясь поцарапать его и освободиться. Больное горло зазудило, кашель вновь рвался наружу, но больше ни вздохнуть, ни выдохнуть. И, кажется, для такого как он это подходящий конец. Однако Юнги снова пытается выбраться из цепких лап брата, цепляется за своё никчемное существование. Потому что эта жизнь — всё, что у него есть. Потому что он боится смерти. — Райли, — сипит в медленной агонии мальчишка, смотрит в душу своими медовыми глазами и умоляет отпустить. — Мерзость. — кривится брюнет от отвращения, — Не произноси моё имя своим поганым ртом. Иначе отправишься за своей шлюхой — мамашей. Юнги в его руках на мгновение замирает, перестает сопротивляться и, кажется, не дышит, но тут же, взвизгнув раненным котёнком, с новой силой бьётся в руках вампира. Райли и понять не успевает, когда на его щеке появляются три тонкие кровоточащие горизонтальные полоски. Через пару секунд они заживут, но Юнги не намерен ждать этого момента, и в порыве неконтролируемой ярости смешанной с отчаянием и болью, он снова замахивается, чтобы поцарапать брата, цепляет старшего за глаз и давит, давит. Желает причинить адскую боль, заставить страдать; защитить память человека, которого никогда не знал, но любит. На этот раз воет Райли, отбрасывает от себя Юнги, хватается за вырванный глаз и рычит что-то неразборчивое. А Юнги переворачивается на четвереньки, вновь кашляет, и неожиданно замечает свои окровавленные руки и что-то на пальце.        Омегу выворачивает сразу. Думать о том, что он вырвал глаз брата дурно. Это не просто царапина. Он не восстановится. Вдруг Юнги хватают за светлые волосы. Мальчишка не успевает опомниться, как его резко бьют лицом о темную плитку на полу. Затем ещё, и ещё. Что происходит дальше омега не понимает. Он задыхается от крови заполнившей рот и полость носа; чувствует как болезненно пульсирует в висках; борется за глоток воздуха, кажется, снова кашляет.        Его опять отбрасывает в сторону. Райли бьёт ногами по голове и груди неутомимо. Каждый его удар будто сделан железной битой или молотком. Глухие удары вперемешку со стоном боли и мольбами о помощи. Хруст ломающихся костей. Перед глазами кровавая пелена, а лёгкие жжёт адским пламенем. И снова его отбрасывает в сторону. — Господин! Пронзительный крик доносится до ушей Юнги, и он двигает ещё функционирующим глазом в сторону звука. Алая размытая картинка. Что-то там мельтешит, трогает раны, причиняя глухую боль и без того страдающему парню. Причитает: — Не засыпайте, господин. Откройте глаза. Слышится ещё что-то. Но сознание медленно ускользает, исчезает истома в теле и ощущение реальности. Юнги проваливается в темноту.                          Дико страшно. Откуда-то веет холодом, пробирающим до костей, навевающим ужас. Омега дрожит, сидит в центре тьмы и плачет — понимает откуда этот мороз и что случится дальше. Он умрет. Ощущение смерти впиталось в самое нутро, и всё существо противится такому исходу. — Почему плачешь? — вдруг раздается над ухом собственный голос. Юнги ошалело оборачивается, всхлипывает, никого нет. — Разве это не то, чего ты хотел? — оно формируется из тьмы. Совсем рядом. Сначала лёгкие очертания, но мрак сгущается, движется в глубь этого нечто, придавая ему объем и цвет. Оно пошатываясь идёт в сторону Юнги, непрерывно изменяясь, дополняя свой образ деталями. А омега от оцепенения и слова вымолвить не в состоянии лишь молчит, смотрит, интуитивно чувствуя умиротворение. — Ты… Я. Как это? Омега удивлённо рассматривает свои руки и тощее тельце, затем переводит взгляд на свою нагую копию и снова на себя. Юнги отчётливо помнит, что у него с рождения белоснежные волосы, а этот почему-то шатен. — Ты гуль. Я вампир. Ничего удивительного. — Отрезает вампиреныш, поведя острым носом. — Но. мы же один человек. Как… — Нет. — присел двойник рядом. — Пока мы отвергаем друг друга — мы разные. — вампиреныш сверкнул клыками и протянул руку. — Я Шуга. — Юнги. Между ними возникло неловкое молчание, однако Шуга вернул разговор в прежнее русло. — Ну так что? Что будешь делать дальше? — Не знаю. — поджал губы Юнги. — А чего ты хочешь на самом деле? — Жить. — Зачем? — Чтобы… жить. — омега стушевался, почувствовав моральное давление. — Слабо. Давай ещё раз. Зачем? Юнги прикусил губу, обдумывая свой ответ. — Чтобы всё изменить. Сбежать наконец из этого особняка и начать новую жизнь, где я буду свободен. Шуга покачал головой. — Глупо сбегать не имея ни знаний о мире, ни постоянного источника дохода. Ты не проживёшь долго. Действуй умнее. Я не собираюсь каждый раз тебя вытаскивать. Вампиреныш вздохнул, встал, чтобы уйти. — Надеюсь, в следующую нашу встречу ты будешь менее ленивым. — Что? Куда ты? — остановил его Юнги, подцепив за тонкое запястье. — Мы же вместе. — Ещё нет. Мы не понимаем ценности друг друга. Посмотрим, что будет дальше. Пока ты один. Учись, добивайся, измени свой конец.       Юнги не нашёлся, что ответить, а Шуга буквально растворился во тьме, оставив его в одиночестве. На этом моменте Юнги очнулся. С трудом открыл заплывший глаз и дёрнул пальцами единственной целой руки. Боль захлестнула с головой. — Господин! Вы очнулись! — взвигнула рядом Анна. — Как вы себя чувствуете?! — Невозможно. Множественные переломы, внутренние органы повреждены… лёгкое в кашу… — твердил незнакомый голос, но Юнги его не слушал. Сейчас всё его внимание было сосредоточенно на полупрозрачном фиолетовом табле со странными знаками. Он никогда не видел этого языка, но внутренне знал, что с ним делать. Или Шуга знал, а от Юнги в данный момент ничего не зависело. — Р.руку… — Еле ворочая набухшим языком, пробубнил парень. — Что? — встрепенулась горничная. — По.моги… поднять. Анна осталась стоять на месте, не поняв чего от неё ждут. — Кажется, он просит, чтобы вы помогли ему поднять руку. - А. -Толькоко аккуратно, — наблюдая за потугами девушки выполнить просьбу, предупредил врач. — У него и мышцы разорваны. Если и будет жить — он инвалид навсегда. Юнги промычал, когда девушка приподняла его руку, зажмурился, и по его изуродованным щекам от физической боли покатились слёзы. Переломанные тело горело будто в адском пламени с тысячами раскаленных игл, которые впивались в него все глубже и глубже, и не смотря на это, он всё равно тянулся к таблу, что открыл для него Шуга. [Restart] или [End]? Мысленно понимая значение слов и переводя их на более знакомый язык, прочёл омега. И коснулся забинтованной рукой гладкой поверхности табла. Конечно, рестарт. Конечно, в начало. Ради новой жизни. Новой судьбы. Ради себя самого.