Когда рухнет мир...

— Господин, поешьте немного. — Анна ставит на столик поднос с едой. Кусок сочного мяса, украшенного нарезанными овощами, так и радует глаз. Но стоит вспомнить его вкус, как омега весь подбирается. Проходить эту пытку снова Юнги не в силах. Однако из-за пристального взгляда служанки, приходится молча сцепить зубы и потянуться за тарелкой и стаканом не менее тошнотворного на вкус молока. Служанка, удостоверившись, что Юнги ест, кланяется, просит разрешение выйти, и омежка её отпускает. Юнги сейчас десять лет. Он сидит на диване перед столиком, нехотя отрезает совсем маленький кусочек мяса. Морщится, но есть приходится, чтобы Анна не нажаловалась на него отцу, а тот в свою очередь не прислал самого старшего из братьев, Дохена. Последний не бьёт и не плюется ядом как Райли, но Юнги интуитивно держится от него подальше. Иногда выдерживать на себе леденящий взгляд светло-голубых, подернутых белесой паутинкой отрешённости глаз, становится невыносимо. Дохена всегда окутывает давящая холодом аура, а когда он злится, этот взгляд ощущается словно дамоклов меч занесли над головой. Лишь вздохни громко, и родная черепушка, с глухим стуком отделившись от тела, покатится к ногам старшего. Кровь сочится из ярко-алых волокон недожаренного мяса, стекает по рукояти вилки, поблескивая в свете утренних золотых лучей. Омега с секунду зачарованно смотрит — красота единственная подкупает его, и мальчик, продолжая себя уговаривать, кладет говядину в рот. Старается проглотить сразу — жевать и раскрывать всю горечь этого вкуса не хочется. Нет, мясо не настолько отвратительное как овощи или молоко. Сглаживает всё лёгкий привкус крови, хотя никогда насытиться не удается. Юнги был голоден всегда, сколько себя помнит, и даже сейчас, когда желудок битком забит едой. Скорее хочется выблевать, всё, что внутри, но если он это сделает ещё раз, Анна точно настоит на лекаре. Придется объясняться дворецкому, а после герцогу. Отцу плевать на Юнги, но он будет корпеть над своими бумажками, время от времени вспоминая о младшем сыне, что уже несколько минут стоит перед его рабочим столом и храбрится, пытаясь реже дышать. И совсем редко поглядывать из-под густых, тронутых сединой бровей, рандомно вбрасывая сухие короткие упрёки. Всё, из-за чего Анна так или иначе жаловалась ему за десять лет. Так, по крайней мере, было в прошлом. Вряд-ли что-то изменилось. Юнги все равно предпочитает голодать, собственно, и ощущает голод приглушенно, настолько к нему привык. — Я закончил, — сообщает как только гувернантка возвращается. — Вы опять оставили овощи, — причитает Анна, но не настаивает, посуду уносит. Ребёнок остаётся один, пытается сконцентрироваться на своих мыслях. Если вглядываться в одинокую пустоту комнаты, удастся вспомнить новый фрагмент из прошлой жизни, но для этого нужно сидеть достаточно долго и полностью концентрироваться на своих мыслях. Из-за таких странных выпадов из реальности, Анна часто злится на Юнги и сильно ругается. Кажется, её эта странность пугает. Первые воспоминания появились у него в пять лет. Как не пытался Юнги расспрашивать обо всём свою горничную, Анна лишь горестно вздыхала: — Какая смерть, господин? И при чём тут фамильяр господина Райли? Я ничего не понимаю, — она костяным гребнем провела по волосам Юнги и продолжила подстригать отросшие волосы омеги, — Господин, посидите спокойно. Девушка за подбородок приподняла его голову. Юнги на мгновение застыл, наслаждаясь прикосновением прохладных, огрубевших пальцев, внюхиваясь в полюбившийся запах мыла, которым всегда пахли её руки. — Мне кажется, вы слишком много времени проводите в каких-то своих мечтах. Господин, — прошипела последнее слово Анна, когда Юнги рассеянно дернул плечиком, стараясь сбросить с темного ситца на плечах свой белокурый локон, который заметил в отражении в небольшом настольном зеркальце, стоявшем перед ним на столе. Омежка, глядя на этот клочок волос, раздражался, а потому с детским упрямством безрезультатно повторял одно и тоже движение, пока наконец не сдался, и стряхнул его рукой. — Закончили? — резко спросила девушка и немного грубо поправила положение его головы. — У меня ещё много дел, господин. Лучше и вам занять свою голову учебой, тогда и вопросов странных не будет. — Не люблю естествознание и счёт не люблю. — пожал плечиками омежка. — Лучше музыка и живопись. Анна очередной раз вздохнула. — На музыке далеко не уедешь. — Что? — Я имею ввиду, что вы должны быть всесторонне развиты. — Феликс говорил, что люди делятся на тех, кто лучше понимает счёт, и на тех, у кого хорошо получается всё кроме счета. Так вот, я второй. — с довольной улыбкой проговорил омежка, чувствуя себя особенным. — Передайте ему, что если он будет портить мне ребенка, я его стукну. Нечего поощрять вашу лень. Юнги фыркнул. На этом разговор и закончился. В итоге, омега понял, что воспоминания есть только у него. Для других ничего не существовало. Ни прошлой жизни, ни его смерти. Ничего не было. О своём даре омега решил молчать. Конечно, у каждого вампира есть свой дар, но сила Юнги не была полезна окружающим, кроме самого Юнги, а, значит она не играла для других особенной роли. Это не поможет ему быть принятым другими, наоборот лишь добавит лишних вопросов и насмешек. Ведь он даже не сможет доказать его наличие. Юнги четырнадцать. Подросток отказывается лишний раз выходить из комнаты, если герцог в отъезде, но с удовольствием бегает кататься на своем коне вместе с приезжающим время от времени конюхом. Его уроки верховой езды Юнги обожает, и часто выбегает встречать мужчину после долгой дороги. Иногда Феликс соглашается немного прогуляться с Юнги, поэтому сейчас омега из окна своей комнаты нетерпеливо смотрит на ворота особняка. Бродячий конюх, как называют мужчину слуги, скоро должен быть здесь. — Анна, когда приедет Феликс? — тоскливо спрашивает подросток, пытаясь отвлечься от мыслей, которые гложат его уже долгое время. Обычно, когда мужчина рядом зудящая за грудиной тревога и навязчивые мысли отходят на второй план. Хоть Юнги и не забывает о них ни на секунду. Какова вероятность того, что у Юнги была прошлая жизнь? Что всё это не признак сумасшествия? Возможно ли, что ничего и не было, а Юнги просто лишился разума? Тогда реален ли этот мир? Это самое «сейчас»? От сомнений омегу коробит, думать о таком он совсем не готов. Но не проходит ни дня, чтобы угнетающие вопросы не мелькали в даже потаенных уголках разума, почему-то о чём бы не думал Юнги, он всё равно к ним возвращается, словно они тянут его обратно. Он задался вопросом своего безумия случайно. Одну из местных служанок, только взятую на работу и ещё совсем не опытную, ударил задним копытом по голове Жнец — бурый, породистый конь, который настолько полюбился отцу, что последний отказывался его продавать, хоть у Жнеца и не было наездника. Конь попал аккурат в висок девушки, после чего она лишилась разума. Её не стали выгонять, она почти сутками напролет драит полы на кухне, или часами сидит на одном месте, пока кто-нибудь её не покормит. Юнги проходил мимо неё однажды. Она сидела, обняв себя за плечи, и качалась из стороны в сторону. Платье совсем износилось и было местами порвано, волосы висели сальными скомковавшимися лианами, а изо рта бедняжки по подбородку стекала слюна. Видимо почувствовав чужой взгляд, она подняла глаза и Юнги испуганно отшатнулся — два мутно-серых, почти поблекших глаза: правый с узким зрачком, а левый с широким, -устремились прямо на него. — Вот и первый осколок, — безумно улыбнулась она, ворочая языком, продолжая покачиваться в своём темпе, — а второй… он всё видит. У омеги по спине пронесся холодок, и волосы встали дыбом. Тогда Юнги дал деру от той ненормальной, но она ему несколько раз снилась. В этих кошмарах словно собиралось всё, от чего Юнги приходил в ужас. — Вам не терпится его увидеть, мой господин? Феликс приедет к обеду. — Анна истолковала мрачную тень на его лице по-своему. Подросток встрепенулся, вырванный из раздумий. Не желая открывать душу, Юнги кивает, вспоминает старого коня с белой гривой, которого любил и в прошлой (возможной) жизни. Спокойный, аккуратный, он никогда не подводил Юнги, только раз скинул его со спины в тот осенний день, на охоте. Впрочем, и это можно простить. Когда-нибудь омега мечтает накопить достаточно денег и уехать на Альбусе подальше от этого места, хотя сейчас даже не представляет, что будет завтра. Одно Юнги знает точно — на этот раз он не позволит ни братьям, ни сестрам отравлять его жизнь. Будет сидеть в комнате, учиться музыке и иногда проводить время с любимым скакуном и Феликсом. В последнем омега души не чает, настолько потрясающий этот мужчина. Да, замкнутый немного и не любит рассказывать о себе, но он был учителем Юнги в прошлой жизни, является таковым сейчас, и его отношение к мальчику совсем не поменялось. Он единственный видит в Юнги человека, интересуется делами и здоровьем омеги, и Юнги ждёт встречи с ним как праздников. Только он относится к Юнги как к обычному человеку, а не безродному выродку. Из комнаты, как и из особняка омега выходит только к обеду. Сначала идёт в конюшню — покормить Альбуса яблоками и сухариками, а затем, отправляется к воротам — встретиться с Феликсом, который отсутствовал чуть больше трёх недель. Он наверняка устал после долгой дороги и ему надо привести себя в порядок, но Юнги так скучал, что желание увидеть его перечёркивает все выученные правила этикета. Омега несколько раз придирчиво осматривает себя с головы до ног, поправляет непослушные короткие волосы, и, убедившись, что хорошо выглядит, нетерпеливо притоптывает ножкой от волнения — под грудиной сладко тянет в предвкушении скорой встречи, а сердце так и трепещет. Омега машинально проводит по белоснежным волосам, взъерошивая их, и завидев как на территорию особняка въезжает черного цвета породистый конь, забывает про всё на свете. Мужчина рывком спрыгнул с коня и устало опустил ладонь на морду животного, словно молча поблагодарил. Заметив стоящего поодаль омегу, мужчина на мгновение замирает, и невероятно бархатистым голосом говорит: — О, маленький господин. У Юнги по спине мурашки галопом от его красоты пробегают. Волосы цвета светлого ореха педантично собраны в низкий хвост, за время разлуки он, кажется, похудел — резче стали линии нижней челюсти и скул, на щеках уже выступила заметная щетина. Единственное, под глазами появились темные круги, но для омежки он всё равно очень красивый. — Феликс! — счастливо взвизгивает Юнги и как по сигналу бросается к нему бегом, на что последний лишь смеётся, звучным, переливающимся как музыка смехом. — Подождите, дайте же мне поклониться вам. — присаживается он на корточки, а Юнги не слушает, с удовольствием падает в объятья, пахнущие полевыми цветами в перемешку с конским потом и чем-то очень терпким — запахом человеческого тела Феликса. У Юнги от этого коктейля кружится голова, забиваются лёгкие, и подросток стискивает зубы — от чего-то каждый раз рядом с ним голод становится сильнее. Закрадываются мысли чтобы откусить от Феликса хотя бы кусочек, попробовать его кровь на вкус. Челюсти сводит от грешных желаний, а рот заполняется слюной. Омега шумно сглатывает её, старается не двигаться и не дышать. Игнорирует возникшие в голове кровавые образы, жмется к мужчине сильнее, словно только он сможет защитить Юнги от собственных демонов. Омега счастливо прикрывает веки, крепко обнимает, боится, что если отпустит, Феликс уйдет, а сам Юнги сделает что-то непоправимое. Как учила Анна, нужно лишь переждать. Всего одно мгновение до полного контроля. — Я скучал по вам, — выдыхает Юнги, прежде чем осознаёт, что сказал. Щёки заливает румянцем и омега сильнее трётся о ткань мундштука — пытается совсем спрятаться. — Вам так меня не хватало? — гладит ребёнка по волосам цвета снега Феликс. Сводит всё к шутке? Или действительно не понимает, что Юнги имел ввиду? Но оно и к лучшему. — Видимо, я отсутствовал слишком долго. — Целый месяц! — возмущенно отрывается от него Юнги. — Где вы так долго были? Взглянув на его ещё детское воинственное лицо, мужчина снова заливается смехом. — Вы милейшее существо, что я знаю, маленький господин, — Феликс треплет Юнги по волосам, улыбается тонкими губами и в его черных как бездна глазах пляшут искристые огоньки. У Юнги от этого вида, вся обида выветривается, щёчки розовеют. — Давайте, перенесем уроки на завтра. Сегодня я очень устал. Юнги в миг грустнеет, но цепляет фальшивую улыбочку и кивает. — Конечно! Вы к отцу? — К себе в келью. Нельзя, чтобы его милость увидел меня в неприглядном виде, — мужчина поднимается на ноги. Юнги достает ему лишь до живота, и несмотря на то, что омега сегодня надел обувь на платформе, большой разницы всё равно нет. — Идёмте вместе? — бурчит расстроенный Юнги. Феликс с минуту, прищурившись, смотрит на него молча, и мальчик уже проводит ладонью по волосам, думая, что всё дело в испортившейся причёске. — Давайте я зайду к вам вечером, маленький господин, — Юнги тут же замирает, вслушивается в слова, произносимые любимым голосом. — После ужина с его милостью. — Да? Зачем? — Научу вас играть в шахматы, вы согласны? — Согласен! — мгновенно кивает расцветший Юнги, не желая упускать шанс побыть с любимым ещё. — Вот и отлично. А сейчас вам следует пойти к себе. Отдохните хорошенько. — Хорошо, — воодушевленно соглашается подросток, уносясь прочь, — До вечера! Только дойдя до комнаты и захлопнув за собой дверь, Юнги падает на кровать с колотящимся от счастья сердцем и, смущённо зарывается заалевшими щеками в постель. Вечером Юнги не может усидеть она месте — волнуется о предстоящей встрече. Ходит по комнате вперёд назад, словно маятник настенных часов, что показывают лишь начало шестого. Выглядывает на балкон, всё ждёт восьми часов. Именно в это время начнется ужин. Юнги толком и не знает кем работает Феликс. Точнее не знает ничего. Ни куда уезжает, ни чем живёт. Он точно не раб, не прислуга, приезжает иногда в особняк, проводит здесь несколько дней и снова уезжает. И самое главное, отец никогда не велит слугам встречать его после долгой дороги, как своих рыцарей и вассалов. Он такой же изгой как и Юнги, но в отличии от омеги выносит это с гордо поднятой головой и лёгкой улыбкой на тонких губах. Он очень силён духом, этой силой омега и восхищается. Когда становится невмоготу сидеть в четырёх стенах, Юнги с Анной выходят в сад, направляются в беседку. Уже смеркается. — Я принесу вам чай, господин, — кланяется девушка и быстрыми шагами направляется в сторону особняка. Юнги хмурится, глядя ей в спину. Кажется, Анна не любит находиться рядом с ним. А как иначе объяснить, почему она большую часть времени проводит где-то, а не с Юнги? В мрачных мыслях мальчик не замечает как она возвращается с чаем и парочкой печений на подносе. — Анна, — начинает Юнги, но посмотрев на взглянувшую на него девушку тут же осекается. Надо ли спросить у неё о её настоящих чувствах к своему хозяину? Само собой, она будет клясться в уважении и верности. Но перед глазами яркими картинками мелькают моменты, когда Юнги нуждался в помощи, а её не было рядом. Она испарялась за мгновение, словно капля в зной, оправдывалась сотни раз, билась в истерике, и снова в самый ответственный момент пропадала. В прошлом это стоило Юнги жизни. — Мой господин, — ждёт девушка указаний, глядя на серьезное детское лицо и густые нахмуренные бровки. Цепляет руки перед собой, чтобы ненароком не тронуть грубо своего хозяина — как минимум, хочется прикоснуться к почти прозрачной алебастровой коже округлого личика, как максимум, но этого Юнги точно не позволит, ущепнуть за щёчку. Он точно будет злиться и возмущаться с вздёрнутыми от удивления бровями. Девушка едва сдерживает улыбку, представив себе эту картину. — Я хочу ещё одного слугу. Кого-нибудь не из особняка. Скажи об этом отцу. — Почему, мой господин? Я плохо справляюсь со своей работой? Вам что-то не нравится? — встревоженно, за секунду растеряв хорошее настроение, тараторит она, но Юнги игнорирует её вопросы. Омега отпивает чай, пахнущий мятой, и уже тянется за печеньем, когда замечает в далеке, через невысокий кустистый забор Феликса. Мужчина смотрит в ту же сторону, что и Юнги, — туда, где ещё редкими деревьями начинается лес, но отвлекается на что-то у своих ног, шевелит губами. Юнги вскакивает с места, на секунду переводя вопросительный, но радостный взгляд на Анну, и быстрым шагом решительно направляется к конюху. Девушка молчаливой тенью следует за ним. — Феликс! — звонко зовёт Юнги, взглядом выискивая путь покороче, мельком замечает, что мужчина присел на корточки и теперь над кустом торчит светло-ореховая макушка. Конюх, услышав своё имя, приподнимается, тут же слегка наклоняется вперёд в вежливом поклоне и улыбается уголками губ. Юнги буквально несётся к нему, однако стоит подойти чуть поближе, как мальчик, увидев то, что лежит у ног Феликса, прирастает к своему месту мертвенно-бледным полотном, не в силах контролировать своё тело. Черная собака средних размеров, завидев чужака, лает. Однако стоит Феликсу ласково произнести: «Роза.» — как её пыл стихает, и она, минуту постояв, как ни в чём не бывало расслабленно трусит к Юнги, высунув розовый язык на бок. Она не успевает подойти ближе, когда душераздирающий крик давит на барабанные перепонки — Юнги с искаженным от ужаса лицом, падает на траву, в состоянии аффекта отбивается от Анны, что пытается ему помочь. Не отводит полного страха глаз от собаки. Роза реагирует на резкий звук моментально — напрягается, рычит, в ответ не сводя взгляда с напуганного омеги. Феликс вовремя оказывается рядом — оттаскивает собаку подальше, приказывает увести её в псарню, а сам подходит к дрожащему Юнги, который лихорадочно хватается за локти и плечи шебушной гувернантки. — Маленький господин, — пытается дозваться его Феликс, отодвинув Анну в сторону. Грубо хватает омегу за узкий подбородок, заглядывает в затуманенные паникой темно-медовые глаза, — Юнги, посмотри на меня. Омега реагирует только с третьего раза, хнычет, дышит отрывисто, и на мертвенно-бледных щеках оставляют мокрые дорожки крупные капли слёз. — Смотри мне в глаза. Всё хорошо, ты в безопасности. — Полушепотом увещевает его мужчина, касаясь губами похолодевшего солёного виска, прижимает Юнги к себе, а сам смотрит на застывшую рядом Анну, словно телепатически приказывая позвать лекаря. Девушка понимает его без слов, бежит в особняк, а Феликс подхватив бессознательное тело мальчика идёт за ней. Когда Юнги приходит в себя рядом уже никого нет. Омега настороженно осматривает обстановку, прежде чем понимает — это его комната и здесь ему нечего бояться. Осторожно, чувствуя слабость в теле, слезает с кровати, тянется за графином с водой, пытается налить в стакан, вот только непослушные руки трясутся настолько, что добрая половина жидкости остается на столе. Скрипнув зубами, омега выпивает прямо из горлышка, пролив немного на себя, и снова кутается в одеяло, как есть в мокрой пижамной кофте. В тот же вечер пару раз заходит Анна. Юнги до последнего в тайне надеялся, что справиться о его здоровье придет и Феликс, но мужчина не зашёл и в следующие несколько дней. — Он уехал? — бесцветным голосом спросил омега на третий день бестолкового разглядывания стены, лёжа спиной к служанке. Анна, вытиравшая пыль с прикроватной столика, нахмурилась. — Нет. Он всё это время находился в особняке. — Он ко мне… совсем не зайдёт, да? — послышался тихий всхлип. — Господин, — выдохнула девушка, до белых костяшек сжав тряпку в руках. — Я должна вам кое-что сказать. Я думаю, вы должны узнать об этом сейчас… Она с минуту помолчала, собираясь с мыслями, и неуверенно начала: — В особняке ходят слухи… За ужином его милость и господин Феликс… В общем, господин просил протекции его милости для своей семьи. Юнги рвано выдохнул, вдруг обернулся на служанку. В глазах его читалась такая растерянность, неверие, что Анна поспешно отвела взгляд. — У него есть семья? — сорвался его голос, под конец став по-девчачьи тонким. — Все были удивлены, господин. — затараторила девушка, непонятно для чего — то ли пыталась оправдать Феликса, горячо любимого господином; то ли хотела смягчить новость, болезненно ударившую по светлым чувствам мальчика. — Обычно, он ни с кем не говорит о себе, а тут… Но девушки, обслуживающие их в тот вечер, клянутся, что его милость упомянул в разговоре просьбу Феликса о протекции для жены и детей… Господин, — шепнула Анна, глядя на одинокую слезу, что тонкой прозрачной дорожкой стекала по бледному лицу, выражавшему искреннее изумление, и, которую, по видимому, мальчик ещё не успел осознать. — Я же спрашивал… Он сказал… нет… Юнги пару раз глубоко вздохнул, чувствуя как задыхается, как всё напряжение, ужас, горечь последних дней — нахлынув разом, не дают попасть воздуху в лёгкие. — Мой господин, — дернулась в его сторону Анна, ощущая как от рвущей внутренности боли и тотального одиночества, которые испытывает этот ребёнок, у самой щиплет в глазах от желания заплакать. Одинокая фигурка свернулась на кровати калачиком, Юнги взвыл смертельно раненным зверем. Анна сглотнула застрявший в горле ком, рукавом вытерла собственные слезы, скатившиеся на щёки. — Не расстраивайтесь так… — прогундела она гнусавым от плача голосом. — Уходи, — прохрипел Юнги, чувствуя себя преданным, не способным довериться кому бы то ни было ещё. Замычал, скривившись от накатившей истерики, но девушка стояла, не двигаясь, мысленно взвешивая все «за» и «против». — Пошла вон! — завизжал омега, с ненавистью швырнув в Анну лежавшую рядом подушку. Девушка покачнулась, удивлённо глядя на прилетевшую в лицо вещь, — Уходи! Ненавижу вас! Сдохни! Сдохни и больше не подходи ко мне! Чтоб вы все сдохли! Все! — отчаянно верещал Юнги, ощущая что не выдерживает осознания собственной никчемности. Феликс единственный был всегда на его стороне. А теперь никого. Юнги остался совсем один. Никому не нужный, бесполезный, в мире, где тебя, не моргнув и глазом, сломают. А потом и ноги вытрут о твоё холодное тело. Видя, что примерзшая к полу от испуга и непонимания девушка ещё колеблется, Юнги взвился от ярости. Он одним резким рывком спрыгнул с кровати, буквально подлетел к Анне и выпихнул служанку за дверь. Заперся изнутри, не обратив внимания, что девушка от грубого толчка разбила лоб о плитку пола. Несколько дней омега просидел у себя в комнате без еды. С подноса, что оставляла под его дверью Анна, пару раз пропадал кувшин с водой, но еда всегда оставалась на месте. Почти через неделю омега всё-таки сам вышел из комнаты, немного осунувшийся, серый, с опухшими поблекшими глазами и темными мешками под ними. — Я принесу вам тёплого молока. — засуетилась Анна, рана на лбу которой уже давно покрылась коричневой коркой. Омега совсем обессиленно поднял на неё глаза, скривился, заметив следы своей недавней ярости, но помолчал, унимая вспыхнувшее раздражение. И снова он виноват. — Я ненавижу молоко. — ледяным тоном и взглядом потускневших глаз осадил её Юнги. Девушка вздрогнула, чувствуя, что в нём что-то изменилось, а в походке и во взгляде проскальзывало что-то строгое. — Принеси мяса. С кровью. (°*°)(°*°)(°*°)(°*°)(°*°) — Маленький господин, вы очень хорошо выглядите. — Да. — прикусил нижнюю губу Юнги, пытаясь сдержать негодование и отвращение, рвущееся наружу. — Как видите, цвету, даже когда никому до меня нет дела. Феликс удивлённо посмотрел на него, услышал обвиняющие нотки в дрожащем детском голосе. — Лекарь, сказал, что вы лишь сильно испугались и с вами всё хорошо… — Как видите, не ошибся. — огрызнулся омега, делая шаг вперед. — Больше слушайте других. Он не мог сдержать эмоций. Всё ещё было слишком тяжело глушить обиду, и, осознавая, что совместного будущего у него с Феликсом не будет, делать вид будто всё равно на любой исход. Хотя и на совместное будущее Юнги не особенно надеялся. Просто верил, что не безразличен этому мужчине, ведь Феликс, казалось, становился самим собой и делился секретами только с Юнги. Но омега ошибся. Подумал, что кто-то искренне к нему относится, и теперь дорого расплачивался за это. Вынести это было необходимо, чтобы избавиться от чувств, которые балластом тянули на дно. Причиняли боль. А так хотелось поддаться маленькому искушению подбежать и обнять, напомнить недавно данное обещание научить играть в шахматы. Лишь бы рядом. Просто, как раньше. Пройтись вместе, внимая чудесному баритону, наполняясь теплым золотистым светом, невообразимо прекрасным и легким, словно окрыляющим. Но нельзя. Омежка украдкой вытер подступившие слезы. Он хотел этой встречи и боялся её одновременно. Омега много раз пытался повторять себе, что у бродячего конюха нет семьи и Юнги ему… пусть как сын, но значимый человек. Однако знал правду. На него всем наплевать и никто бы бровью не повел в любом случае, разве что служанки. Семья… Анна не стала бы лгать на этот счет, но Юнги всё же решился спросить. — Слышал, вы просили протекции для своей семьи, — не сумев сдержать презрения, скривился омега. Улыбка мгновенно оставила лицо конюха, он побледнел, прищурился. — Правильно слышали. — И как? Он одобрил? Феликс напряжённо помолчал. — Его милость ещё думает на этот счёт. Юнги криво усмехнулся. Выедающая его нутро желчь, требовала свободы — в голове промелькнула мысль, что если бы отец более благоволил Юнги, омега попросил бы его лишить Феликса головы. Но сейчас ничего нельзя было сделать. — Не вешайте нос, мой господин. — смягчился взгляд мужчины, он как бы невзначай, поправляя белые волосы, погладил мальчика по голове. Юнги дернулся в сторону, хотел раздражённо огрызнуться. Только широкая ладонь коснулась его темечка, и мальчик понял, что у него совсем не осталось сил держать равнодушное лицо. А грубоватые руки оказались такими горячими, что мальчишка на секунду, зажмурился, наслаждаясь. И тут же грубо сбросил с себя его ладонь. — У меня ещё много дел, — поспешил омега ретироваться к себе. — Доброго дня. Встреча со своей первой, неудавшейся любви выжала из него все соки. С того дня Юнги избегал Феликса. Отказывался от дневных прогулок на Альбусе, а ночью в тихую бегал кормить коня яблоками, что приносила ему Анна. И так около полугода. От мяса омега тоже отказывался. Ел что-то редко, и как не странно, чувствовал себя лучше чем когда-либо, хоть сил и здоровья от этого и прибавлялось. Зато местный мальчишка, чуть старше Юнги, располнел ещё больше. Все продукты, включая мясо, Юнги в тайне от Анны складывал в мешочки и таскал ему. Кормить этого алчного крысенка — длинный немного крючковатый к низу нос и совсем узкий удлиненный подборок, выдвинутый вперёд, напоминали омеге именно крысиный образ, к тому же черные блестящие глазки всё время бегали, Юнги ниразу не смог в них взглянуть, — омега не желал, но улики в виде еды оставались и от них следовало избавляться. Суджон, сын садовника, потрясающе ловко ныкался по углам особняка, поэтому Юнги не боялся, что его обман раскроют… по началу. Главное, крысенок был доволен, особенно потому, что за молчание пару раз в месяц на его долю выпадала медная монетка. — Странный ты, недокровосос. — Заключил однажды он, почесав полный, поблескивающий жиром от закатного зарева подбородок. Юнги оскорбился, но виду не подал, его состояние в последнее время оставляло желать лучшего. И ему точно было не до драки и всяких глупостей. — Еду выбрасываешь. Ничего не ешь. — Суджон со смачным хрустом откусил кусок яблока, а омеге от того, с каким аппетитом он ест, сделалось дурно. — Хоть бы крови пил как твои старшие. Да нет же, и кровь не пьёшь. — А где я ее возьму? — огрызнулся Юнги. Они сидели чуть поодаль западного крыла особняка, неподалеку от кухни. Рядом возились извозчик, приземистая, но пышная женщина — главная повариха кухни и пару конюхов. Одни спорили о свежести только привезенных продуктов, другие таскали деревянные ящики с этими самыми продуктами. А Юнги словил себя на мысли, что сказал этому наглому прохвосту с жадными глазенками что думает. С ним следовало быть осторожней. — Так внизу, в подвале, же есть. — презрительно фыркнув, заявил Суджон. — Мне туда путь заказан. — Так, я могу принести. Они счёт ведут строгий, конечно, — хитро ухмыльнулся детина, — но ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью. Разумеется, не бесплатной. Юнги закатил глаза, понимая к чему всё идёт. — Два медных. Сойдет? — Четыре. Я ведь и шкурой своей рискую. — Три. — Цокнул Юнги, достав монетки, — У меня больше нет. Всё на тебя же и потратил. — Четыре. — покачал головой Суджон. — Тогда найду кого по сговорчивее, — омега хотел убрать деньги, но парень схватил его за запястье. — Раз у тебя нет, ничего не поделаешь. — заявил он и сгреб монеты себе в карман. — Сколько принести? — Если скажу, десять, — прищурился Юнги. — Тогда сам пойдешь. — совершенно обыденно чавкнул парень, доедая свой огрызок. — Две пачки. — С недоверием посмотрел на него Юнги. Суджон кивнул. — Через два часа. — Чувствуя себя королём ситуации, диктовал свои условия крысенок, — Больше здесь нельзя попадаться вдвоём. Он скорчив, серьезную мину, задумался. Пытался показаться лучше, умнее Юнги, и омега лишь раздражённо сцепил зубы. Глупости Суджону было не занимать — Юнги это точно знал. Кроме того, что крысеныш от камня до камня прошустрил особняк и знал его очень хорошо, от него толка не было. К тому же, Юнги не собирался долго плясать под его дудку. — Встретимся через два часа. У чулана. Но смотри чтоб там никто тебя не поймал, — словно маленькому несмышленому ребенку, объяснял Суджон, наставнически хлопая Юнги по плечу. Не известно, что было унизительнее — его действия или мерзкий, увещевающий тон. — Тогда я к себе. Меня могут хватиться. — ушел от последующих прикосновений Юнги, сделав вид что оступился и чуть не упал. — Иди-иди. В следующий раз моя помощь будет стоить четыре монеты. — пробасил Суджон и пошел в сторону главного зала. Омега сделал вид, будто уходит, но выждав немного, соблюдая приличное расстояние, увязался за ним. В следующий раз этот увалень ни то, что не получит четыре монеты, Юнги ему устроит проблемы, если крысеныш хоть заикнётся о чем-то подобном. Омега, крадучись, проследил за ним. В стене главного зала за гобеленом, обнаружился небольшой лаз. Суджон воровато огляделся и с трудом, втягивая округлый живот, пролез в него, бубня что-то себе под нос. Юнги удивлённо со своего места осмотрел зияющий темной пустотой проход и, удовлетворенно усмехнулся, — впервые в нем взыграл интерес к обследованию особняка. Прошло около десяти минут. Никого не было видно. Юнги воровато огляделся, переживая, что если не опустить приподнятый и прицепленный за тонкую в железку конец гобелена обратно, кто-нибудь может заметить лаз. Угроза потерять только замеченный шанс на нормальное пропитание заметно напрягала. Юнги сдернул конец обратно и вздохнул, пытаясь привести мысли в порядок. Решил, что дожидаться Суджона глупо, и быстрым шагом направился в свою комнату. (°*°)(°*°)(°*°)(°*°)(°*°) — Ну как? Достал? — невинно, с надеждой в голосе спросил он, когда Суджон подошёл к нему. — Держи. — два пакетика крови без предупреждения запихнули за шиворот рубашки. Юнги отпрянул, ахнув, и поморщился от холода. Крысеныш скрипуче захихикал, забавляясь его реакцией. — Ненавижу хранилище, вечно кто-то сторожит внутри, — пробубнил он, — да кому нужна эта их кровь, все же тут свои, родные. Люди. Юнги хмыкнул от до смешного нелепой ситуации. Сам своровал и сам жалуется. — Ладно. Спасибо. — без особого энтузиазма бросил омега. Суджон кивнул. — Если что обращайся. — кивнул детина вдогонку удаляющемуся Юнги, видимо, надеясь на следующий раз, но ответа так и не услышал. Вскоре Юнги пристрастился к крови. Изредка он бегал к лазу за гобеленом, и в темноте ощупывая стены, спускался вниз. С источником света было бы удобнее, но как и обмолвился Суджон, в хранилище между полок всегда проходили два охранника. Они периодически менялись, часто приходили в холодильную камеру с чашками горячего чая, от которого клубился дым, в надежде согреться. Но редко оставляли своё место, в основном чтобы сдать пост. Проскочить мимо них к двери холодильника было легко, но чтобы выйти обратно, приходилось ждать удобного случая, иначе резко возрастала вероятность поимки. За несколько раз Юнги, маленький и тощий по своей комплекции, приловчился без особого труда выбираться из подвала, изучил стражников настолько, что дал каждому кличку в соответствии с их основными качествами. Был среди них и болтун, без умолку трещащий обо всём на свете, который любил раскрывать всякие тайные сговоры короля и аристократии против мирного народа; и калека — стражник, что прихрамывал на правую ногу. Он чаще уходил за чаем, и его смены Юнги ждал с особенным нетерпением. Или сосунок — этот тип самый молодой среди четырех охранников и самый ответственный, честно выполнял свой долг. Юнги терпеть его не мог, ведь по началу из-за сосунка приходилось часами просиживать в холодильнике, дожидаясь удобного случая улизнуть. Герцог всё же разрешил семье Феликса проживать на территории особняка. Юнги однажды с балкона увидел его жену. Темноволосая девушка средней комплекции ходила развесить бельё. Около нее как неугомонные щенки резвились мальчик и девочка, похожие как две капли воды. Кажется, играли в салки. От этой картины омега позавидовал и упрочнился в намерении избегать Феликса. Мысли о нем выжигали сердце, заставляли часами перекручивать в голове свои слова, действия, образ в целом. Что в Юнги не так? Чем он отличается от той девчонки, кроме пола? Чем она смогла его привлечь? И как стать хоть немного похожим на неё? Омега страдал, загоняясь всё больше, отрицая себя, свою природу, свою никчемную жизнь. Ненависть его к себе переросла в отвращение, и даже в комплиментах Анны он слышал лишь насмешку. Со временем эта ненависть распространилась и на Феликса, и на его семью. Если бы не они, Юнги не мучился столько. Судьба не справедлива. Кому-то достается всё: любовь, забота, чудесное детство и свобода. А кто-то обречён жить в золотой клетке с волками и довольствоваться брошенной в зашей голой костью. Мучительные мысли, казалось, преследовали его вечность, прежде чем по особняку начали ходить слухи, что семья бродячего конюха уезжает в другое место. Лишь в день их отъезда, глядя со своего балкона на отъезжающую без сопровождения повозку, омега выдохнул с облегчением — теперь забыть о первой любви стало проще. (°*°)(°*°)(°*°)(°*°)(°*°) — Я говорил тебе, не появляться на кухне таким раскрасивым? — грубо оттолкнув Юнги в сторону, нахмурился Суджон, и сняв с себя рубаху, протянул её подростку. Юнги случайно увидел нагое тучное тело и отвёл взгляд. — Не боись, стиранная. — буркнул он, заметив сморщенное личико омеги. — О том, что таскаюсь с окаянным сынком его милости, судачат даже крысы. И всё из-за тебя. Юнги хмуро фыркнул. Медленно натянул поверх своей одежды великоватую рубаху парня, влажную, пахнущую сандалом - наверное, Суджон был в ней утром в церкви. Значит, она не первой свежести. — Какой ты сухой и тонкий, — хмыкнул Суджон, беззастенчиво разглядывая подростка в сером балахонистом наряде поверх черных облегающих как ласины штанов, — как стебелёк пшеницы. Так ты себе девку не найдешь. — мотнул он головой, и тут же самодовольно усмехнулся, — а, может, ты это… По мужикам, ты ж... омега. - понизил крысеныш голос на последнем слове. О последнем сам Юнги случайно проболтался. — По девкам я! — ощерился Юнги, когда в конце своих интереснейших размышлений о его ориентации крысеныш выдал наглое : — Ты, конечно, тощий для меня и мужские задницы я не люблю, но если захочешь, могу попробовать примять тебя. Парень скрипуче засмеялся. — А вдруг! — зашелся он смехом с новой силой, а Юнги, сжав губы, отвернулся. Сейчас ему было стыдно здесь находиться. Задняя дверь на кухню открылась. От туда вышли одна молоденькая повариха и такой же молодой стражник. Последний был чем-то расстроен, и девушка напряжённо глядя на него, сказала: — Ты всё равно ничего не сможешь сделать. — И недели не прошло как они уехали. Все наши собрались и… бедная девушка. Они её все и разом… А мужа её как жаль… — Мужчина скривился, обречённо взъерошив короткие волосы, — Когда его нашли, у него язык был вырезан. Неужели есть такие страшные люди на земле, которые так легко причиняют другому боль? Как они предстанут перед Великим?! — Его ведь везут сюда, того конюха? Неужели здесь и повесят? Мужчина пожал плечами. — Ох, Феликс-Феликс, что же ты натворил? Табун мурашек прошёлся по позвоночнику Юнги, он удивлённо распахнул глаза и сделал рывок вперёд, мигом оказавшись перед стражником, схватив его за руку. — Вы сказали Феликс? Что с ним? Мужчина оторопело взглянув на Юнги, отдернул руку. — Тебе-то что? Нечего развешивать уши где попало! — рявкнул он, — уходи отсюда! — Я долгое время был его учеником. Скажите, что с ним, пожалуйста. Мужчина напряжённо сжал челюсти, неуверенно взглянул на девушку и лишь потом заговорил. — К девяти утра его привезут в особняк на показательную казнь. Юнги ощутил как куда вниз упало его сердце, а горло сдавило неприятным комом. — Он предал его милость и расплатится за это. Лучше тебе не лезть в это дело. Мужчина обошёл его, а девушка так и осталась нерешительно мяться рядом. Все обиды отошли на задний план, но было поздно. Два рослых стражника протащили мужчину по двору к особняку. Рядом носилась прислуга, а Юнги кусал губы, задаваясь вопросом: как всё до этого дошло? И что он может сделать для Феликса? Конюх с трудом держался на ногах. Избитый, израненный, с заросшей бородой; правый безымянный и левый средний пальцы распухли, были сломаны. На других, были вырваны ногти. Несмотря на адскую боль, что испытывал, Феликс медленно встал на ноги, по прежнему не опустил головы и не согнулся под тяжестью предначертанного. Прямой взгляд, ровная осанка. Он держался не высокомерно, из последних сил цепляясь за гордость, но достойно, даже величественно. Прежняя сила, которую Юнги смутно чувствовал, теперь оголилась, и как бы ужасно не выглядел Феликс, он был прекрасен. Всё существо омеги трепетало перед ним. Юнги захлестнуло чувством уважения к стальной решимости выдержать всё до конца простого человека, не обладающего даром или чем-то ещё. — На этот раз, ты не отвертишься. — набатом прозвучал голос герцога, вышедшего на крыльцо. — Этот человек, — стоя на верхней ступени особняка, обратился он к толпе, — посмел покуситься на мою жизнь! Чуть качаясь от боли в израненных ступнях, Феликс молчал, упорно глядя себе под ноги. Юнги смотрел на это всё, смешавшись с толпой высыпавших на улицу слуг. Никто ещё не понимал, что происходит, но все знали — вот-вот случится что-то плохое. — За шо его так? — зашушукались в толпе. — Говорят, он клеветал на его милость. — Это всё однорогий его попутал, — одна из кухарок перекрестилась. — Несчастного человека, да так! Развелись всякие монстры, а мы от них всё терпи… — Тише ты! — шикнула ей другая, — если его милость тебя услышит, будешь рядом с окаянным на коленях стоять. Юнги слушал их с упавшим сердцем, сжимая бледными пальцами края простенькой рубахи, которую он одолжил у Суджона. Услышав, что Феликс был привезен в особняк измученный и с подмоченной репутацией, Юнги не смог сидеть на месте. Сейчас же омега жалел, что решился выйти. Видеть мужчину таким было невыносимо больно. Нет, он не простил Феликса, но отчётливо понимал, что сейчас ничего из прошлого не заставит пожелать ему смерти. А всё шло именно к этому. — Я на всё закрывал глаза. Ни разу не отказал тебе в помощи, — раздался грозный голос герцога, — А ты как крыса, за спиной у меня своевольничал! Герцог выглядел помятым. Черные волосы были как обычно зализаны назад, и одет он был опрятно, как подобает, но лицо выражало тревогу, губы плотно сжатые выдавали его желание сдержать порыв злости. Феликс не двинулся. — Не так ли, Феликс?! — рявкнул вдруг герцог, что вся толпа слуг вздрогнула единым организмом, и Юнги вместе с ними. Конюх стоял живым изваянием, казалось, ему уже ни до чего не было дела. — Хорошо, — обманчиво спокойным голосом заключил его милость, а у Юнги слезы покатились из глаз — он вдруг осознал, что это конец. Феликса убьют. — Смотрите внимательно, и запомните: я не терплю изменников в своём особняке! Ты очень разочаровал меня, Феликс. Средь прислуги пробежала волна встревоженного шёпота. — Я не позволю тебе умереть легко. Ты должен был это знать. Выводите остальных! Мужчина непонимающе помотал головой, стараясь разглядеть кого выведут в след за ним. Рот он держал плотно сомкнутым и за всё время не проранил ни слова — ему действительно вырезали язык. Та самая шатенка, которой Юнги когда-то позавидовал, шла, грубо подгоняемая стражниками герцога. При взгляде на нее подросток вздрогнул от рвотного позыва. Девушка выглядела плачевно: синяки были рассыпаны по всему телу; прежде белая кожа, теперь облепленная алой коркой и грязью, была изуродованна кровавыми линиями от плети; а глаза совсем пустые, отупело смотрели вперед. Уже стеклянные. Уже безжизненные. Сзади к ней жалобно жались чумазые близнецы, цепляясь за тряпки, оставшиеся от разорванного в лоскуты платья. Девушка в прострации не реагировала на них и, кажется, делала шаги вперед только за счет толчков в спину от мрачных стражников. С первого взгляда было понятно — её насиловали. Хотели причинить физическую боль, и ненароком убили душу. Во всяком движении ее отсутствовала былая жизнь. Теперь она стала чужой не только для мужа, но и для собственных детей. Глаза последних, наполненные слезами и чернотой густого страха, растерянно осматривали обострившуюся обстановку на крыльце. Завидев отца, они заплакали громче, но едва ли сделали шаг от матери, которая все таким же мертвым взглядом смотрела перед собой, игнорируя крики своих отпрысков. Феликс с секунду глядел на них. На его лице мелькнули растерянность, удивление, неверие в происходящее, отчаяние. Сломался. Юнги до крови прикусил губу. Ради них он вынес бы что угодно. Видимо, отказался от протекции и попытался выслать их куда подальше, чтобы они были в безопасности. Но герцог нашёл слабое место и перехватил их. Феликс… Мыча, завывая словно раненый зверь, мужчина упал на колени и затрясся в рыданиях, обессиленно ударяя кулаком о землю. В этот самый момент он потерял всё, что давало ему силы подниматься будучи смертельно раненным. Юнги, молча глотал слезы в толпе, смотреть на боль Феликса было невыносимо, но омега не мог отвести взгляда, словно совсем не владел своим же телом. Даже не моргал. — Ты сам все к этому привел, — пренебрежительно поморщился герцог и холодно отчеканил. — Отрубить им головы. Стражники, словно того и дожидались, пнули и мать, и детей по подколенной ямке, придавливая к земле за плечи, вынуждая сесть. Девушка поддалась быстро, рухнув на колени тяжелым мешком. Ее примеру последовала и дочь. Молча глотая слезы, девочка десяти лет встала острыми худыми коленками на мелкий камешек и поморщилась. Она полностью понимала безвыходность ситуации, что уже никто им не поможет. Ожидание неизбежного. Что может быть хуже? Трясущимися руками девочка сжала рваный подол юбки матери, за что один из стражников, намеренно наступил ей на руку. Вскрикнув, она отдернула ручку, сжала ей своё бедро почти до крови, шепотом словно в бреду бормоча молитвы, какие только приходили на замутненый страхом ум. Брат ее оказался шустрее, он не собирался так легко сдаваться. Выждав момент, он укусил за руку стражника, придавливающего его к земле, и стремглав бросился к отцу. Феликс тоже, мыча, из последних сил отбившись от трех своих охранников, кинулся ему навстречу, игнорируя боль в израненных плетью стопах. Толпа ошеломленно заохала, отходя от беглеца и его выродка, подальше. Мальчик был быстр, но и этого ему не хватило, чтобы добежать до отца целым и невредимым, — стражник, стоявший неподалеку, вовремя соориентировавшись, ринулся вперед и с глухим хрустом всадил клинок в грудь ребенка. — Папа! — вскрикнул он прежде чем голос потонул в булькающем хрипе, и под крик его сестры, замычавший в приступе яростного отчаяния родитель подхватил подкосившееся тельце. Юнги била крупная дрожь. Тело не слушалось, перед глазами темнело. Внутренний мир стремительно крошился. Ему доводилось умирать и видеть смерть. Но не в качестве зрителя-палача. Приходилось испытывать боль и замирать на месте от ужаса — но не пропускать ее через себя, словно троекратно умноженную. Приходилось чувствовать себя преданным, но не предателем. Юнги никогда не воспринимал чужой боли, считая, что он страдает больше всех, потому что так было удобно. Удобно жить, переживать все, обвиняя окружающих людей-монстров. Просто ненавидеть их. Это помогало не сойти с ума от одиночества и сжирающей изнутри тревоги. А когда горькая истина постучалась в его маленький мирок, чьи стены мигом треснули, омега понял какая зыбкая, оказывается, была даже почва по ногами. Подросток тихо взвыл, игнорируя мокрые щеки, которые от легкого ветра защипало. Так каков был итог? Что скрывалось за той «тревогой»? Тем «одиночеством»? Страх. Юнги знал, что будет отвергнут не только Феликсом, но и всеми другими людьми, что не могут его понять. А вся проблема заключалась в том, что понимающих не было. Ни одного. Хотя омега искал отчаянно. Но почему он не подумал стать понимающим самому? Ведь мост можно построить, натаскав бревен только с одного берега. Почему понял это только сейчас, когда над головой человека, который для него символизировал все лучшие качества гниющего шаткого мира, занесли клинок? — Отец, — в миг обретя силу, заорал Юнги. Бегом кинулся к герцогу, на ходу стаскивая с себя рубаху, — умоляю, не надо! — бросился к удивленному герцогу в ноги омега, — пощади его, молю тебя! — Юнги. — Умоляю, ради меня. Пожалуйста! — Не позорь меня. — зашипел герцог, словно окатив омегу кипятком. — Увидите его и заприте в комнате. — Нет! Нет! — начал отбиваться подросток, когда приближенные отца, подошли к нему, пытаясь мирно увести. — Отпустите! Отец! Действительно ли он виноват? Пожалуйста! — кричал ему Юнги вертляво оборачиваясь даже когда его скрутили и поволокли внутрь особняка. Юнги в его виновность не верил. — Неужели тебе плевать?! Неужели тебе на истину плевать?! На их жизни?! Монстр! Юнги с трудом обернулся в последний раз прежде чем закрылась парадная дверь особняка. Бездыханное обезглавленное тело конюха, подобно всей его семье, уже одиноко лежало на траве. Голова, как сломавшаяся деталь, валялась поодаль. Юнги задохнулся на полуслове и лишь севшим голосом, еле слышно подытожил: — Чудовище. *** Смерть Феликса сильно ударила по Юнги. Омега перестал есть и спать. Винил себя в его смерти. Выгонял Анну, пытаясь пережить боль потери одному. Юнги шестнадцать. Жизнь потеряла краски и смысл. Апатия и бессонница стирают грани между добром и злом, хочу и можно. На теле рассыпаны царапины и порезы, из-за которых омега не позволяет прислуге себя купать или одевать. Он может просидеть в купальне часами глядя в пустоту и вспоминая страшные моменты прошлого, которое его ни на секунду не отпускает. Юнги шестнадцать. Его мучают навязчивые мысли о суициде. У него нет желания разговаривать с Анной или кем бы то ни было. На все вопросы, которые действительно являются для него важными, он предпочитает отшучиваться. Юнги семнадцать. Он сломлен. Снова проводит день рождение в одиночестве, лишь Анна пытается как-то его поддержать. Сидя за столом он смотрит на жареного цыпленка и торт в его честь, чай, фрукты. Еда, вкус которой он ненавидит. Комната, которую он ненавидит. Особняк, который он ненавидит. И в конце концов, жизнь, которая дарит ему лишь то, что он ненавидит. «Терпеть это всё бессмысленно.» — думает Юнги, пряча в рукав нож с праздничного стола. — Я не голоден. — встаёт, желая выпроводить Анну поскорее. — Пожалуйста, господин, вы совсем ничего не едите. — тараторит Анна, стоящая неподалеку. — Я не голоден. — Пожалуйста, совсем немного. Давайте начнем всё сначала, господина Феликса нет, ему не помочь, помогите хотя бы себе. Я не могу смотреть как вы увядаете на глазах. — Ты же знаешь, что тело гуля не нуждается в… — Но вам становится хуже! — вдруг истерично вскрикнула она и упала на колени. — Мне всё равно, чего вы наслушались у того проходимца, если это вредит вашему здоровью! Пожалуйста, живите ради погибшего господина дальше! — Не говори о нем, и не кричи, — поморщился Юнги от боли в висках, — Также Бён не проходимец. Он лекарь, хоть и странствует сейчас. Меня с ним познакомили кухарки. — Грош цена его познаниям, если мой господин умрёт от голода, — дрожащим голосом фыркнула девушка. Юнги поджал губы. Он, раздосадованный её упрямством и нежеланием его понять, отошёл к закрытой стеклянной двери на балкон. Впереди сгущалась непроглядная тьма. Безлунная ночь в купе с застилавшими небо черными тучами казалась особенным, мистически-демоническим знаком. В нем омега увидел очередное подтверждение тому, что эта ночь должна быть последней в этой жизни и, как ни странно, ощутил облегчение. — Просто оставь меня в покое. — выдохнул Юнги. — Я не прошу большего. — Нет. — решительно всхлипнула девушка, стукнув кулаком по полу, — можете убить меня здесь, но я не выйду пока вы не съедите чего-нибудь! От её слов в голове ярким видением вспыхнула картинка: Анна с перегрызенным горлом лежит на праздничном столе, совсем остекленевшие глаза глупо уставились в потолок; вокруг как гранатовый сок на белоснежном холсте разбрызгана темно-алая кровь. Рядом Юнги, что с наслаждением вонзает зубы в её плоть. И ткани её человеческого тела с тихим треском разрываются, заполняя рот ещё теплой кровью. Этот треск Юнги не слышит, а чувствует всем своим существом. Парень машинально укусил себя за палец левой руки пытаясь подчинить усилившийся голод. Совсем как в детстве. В прошлой (возможной) жизни в возрасте восьми лет, омега напал на одну из приставленных к нему служанок. Девушка тогда осталась жива, но пострадала — Юнги успел откусить немного мяса от её плеча. Это дошло до герцога и Донука. Юнги тогда сильно наказали, а после вся прислуга начала избегать его. Осталась только Анна, и то, не по собственному желанию, а лишь потому что её назначил на роль няньки лично герцог. В этой жизни Юнги старался полностью себя контролировать и со временем, не привык, но научился жить с голодом. Сейчас же всё самообладание трещало по швам. Ещё один повод начать все с начала. — Анна, — сквозь стиснутые зубы, выдохнул Юнги и открыл дверь балкона. Свежий ночной воздух наполнил лёгкие запахом дождя и травы. Неповторимым ароматом леса. Стало легче. — Ты права. — прошелестел он, немного подумав. — Давай с завтрашнего дня начнем новую жизнь. Без боли и страданий. Без унижений и ненависти. Иначе, я совсем сломаюсь. — Господин… — Пусть унесут это всё, — не оборачиваясь проговорил Юнги. — А завтра подадут мне мой… любимый стейк. Девушка замолчала в нерешительности. — Мы больше не дадим себя в обиду, верно? — наконец обернулся он, мягко улыбнувшись. Его белоснежные волосы развевал холодный ветер; в глазах, черных как ночное небо над его головой, искрился один единственный белый огонёк — отражение света настенных ламп комнаты; а светлая кожа контрастируя с мраком за спиной казалась и вовсе бледной, прозрачной. Анна зачарованно кивнула. Парень перед ней с выражением полного смирения, словно излучал слабое свечение. Был для неё воплощением святого. Ангела. И она готова была идти за ним до конца. Оставшись один, Юнги полулёжа на кровати со скрещенными ногами, долго что-то обдумывал. Крутил перед носом тупой нож, сжимал и разжимал лезвие. Прошлое… Будущее… Как он планировал спасти Феликса? Для начала следовало больше узнать о нем. Но сам Феликс, окружение отца, как и сам отец, скорее всего будут молчать. Всё самое основное, все новости и доказательства невиновности или, наоборот, вины конюха, хранились только в кабинете отца на третьем этаже, нужно было найти путь как туда можно попасть и остаться незамеченным. Если с самого начала новой жизни подружиться с Суджоном, будет ли тот ему помогать? И откуда сам Суджон знает особняк так хорошо? С этим следовало разобраться. Последний год был для Юнги самым тяжёлым и связь с крысенышем оборвалась. Юнги будучи в депрессии не желал ни под кого подгибаться как раньше, требовал покоя и одиночества. Суджону эти перемены не понравились и однажды он просто заявил: — А я считал тебя лучшим другом. Что, подумал, что если ты герцогский сынок, я тебе ноги целовать буду? — и ушел. Юнги было плевать. Проводя с ним время, омега лишь пытался отвлечься от дурных мыслей, но сейчас он отчётливо понимал — убитая «дружба» с Суджоном, лучшее, что с ним произошло за последнее время. Снова лебезить перед ним Юнги не собирался. Единственный, кому он хоть как-то верил — Анна, но и на неё в серьезных делах нельзя было полагаться. Она всей душой была предана герцогу и свято верила в долг перед ним. Что же будет с ней? Юнги было всё равно. Но в этой жизни оставалось слишком много невыполненных дел, слишком много вопросов и в следующей жизни Юнги всё равно споткнулся бы о них. Не убивать же себя каждый раз… И желание начать всё сначала… Омега сжал в ладони лезвие. На душе, вороша старые раны и сомнения, скребла когтистыми лапами тревога. Заражала ядом страха. «Всё бесполезно, я ничего не добьюсь, и Феликса снова убьют.» — подумал Юнги, ощущая как ненависть и отчаяние снова захлёстывают с головой. Перед глазами темнело, рваное дыхание не могло обеспечить затуманенный эмоциями мозг достаточной порцией кислорода. Резкое движение. Юнги выдернул из ладони сжатый нож. Вид крови успокоил, а физическая боль уняла страх и сомнения. Сейчас у него был только этот момент. Время тишины и пусть мнимого, но спокойствия на душе. Голову больше не разрывали тысячи «а если…». Юнги обессиленно лёг. Не думать, просто сделать следующий шаг, не планируя ничего. Невероятно сложно, но возможно. И всё же, он не мог умереть. Не сейчас. Если возможно ещё как-то испортить эту жизнь, омега сделает это. Понаделает кучу ошибок, но найдёт способ помочь Феликсу в следующей жизни. Обязательно. Юнги, нахмурив, густые брови, рассматривал кровь на серебряном ноже. За окном сгустился мрак, и темнота закралась даже в комнату. Но сейчас ему не было страшно — пусть у него и не было заранее продуманного четкого плана, но была решимость действовать. Юнги добьется своего. Будет падать, разбиваться, страдать, но научится гибкости мышления. Овладеет искусством подбирать нужные маски и подстраиваться под ситуацию. Даже если придется перерождаться снова и снова.