Вселенская Большая Любовь

А вдруг все то, что ищем, Обретается при вскрытии Телесного, родного, дорогого себя?

На часах было 01:43, когда телефон привычно пиликнул очередным сообщением от Криса. Не то что бы Итан на этот момент спал - не то что бы он вообще спал в последнее время, так, залипал в потолок - но звук этот вонзился в висок иголкой. Надо было проверить, что там, надо было проверить в ту же секунду - Крис не тот человек, который станет слать мемы с котятами или пьяные смс из бара. Но Итан лежал на кровати и смотрел на лениво кружащийся потолок, считая секунды промедления, которые могут стоить слишком дорого. Раньше он хватал телефон ещё до того, как отзвенит сигнал, а теперь гляди-ка. Можно будет даже с прямым лицом сказать психотерапевту, что у него прогресс, что ему спокойнее, "уже не ссусь под себя от каждой смс, Док, где мои овации?" Он правда считал, что это достойно аплодисментов. Печальных таких, медленных и саркастичных - поздравляю, у вас не осталось сил бороться, проследуйте в умиральную яму. Потолок потихоньку замедлялся. Итан отстранённо перебирал в голове варианты того, что ему рано или поздно придется увидеть на тусклом экране смартфона. "Срочно покинь город" "У тебя через пять минут, бери паспорт и оружие" "Он снова у тебя" "Нужна твоя помощь" "Роза в беде" Последний вариант сработал - он всегда работал - запустил его, как ржавого робота. Электрическая рука, непослушная и тяжёлая, на автомате сгребла телефон с тумбочки, разблокировала в одно нажатие, поднесла к лицу. "Он снова у тебя". Итан не знал, что он по этому поводу чувствует. Он, кажется, вообще чувствовать перестал, от греха подальше. Два месяца назад Крис уверял его, что все под контролем. Вещал что-то про ослабленного каду и сделку с Голубыми Зонтами, про реабилитацию, исследовательские цели и гуманизм. И что это не причина сжигать дом и бежать за границу, что ему в принципе нужно перестать бежать. А Итан и не бежал никуда, Итан сидел жопой на асфальте и повторял по кругу, как старая игрушка с заводным ключом - "сука-сука-сука-сука-сука-" Щелк - поворот ключа - щелк, щелк - ещё поворот, и башка взорвется, держи ее скорее руками, сжимай виски, не то пиздец. Старый друг хватал его за плечи и звал его по имени, а мир вокруг исчезал, истончался, и на его месте проступали сутулые черные дома со слепыми черными окнами, черные вены корней, извивающиеся под черной землей, черные воды, черные крылья, черные слезы… Эта чернота поглотила его достаточно быстро. Единственная его паническая атака после развода. Он и не думал, что все еще на них способен, а ты гляди-ка, удивил, Господь, удивил. А все-то старого знакомого засекли возле его дома, и это они еще лицом к лицу не встречались, то ли еще будет. Тогда было так плохо, а теперь так все равно. Потолок устоялся в пространстве, а все жалкие ошметки сна окончательно улетучились. И на что бы там ни намекал Крис своими советами, Итан прекрасно знал, как идти до конца, он в этом эксперт, может защитить докторскую и давать семинары в душных переполненных залах. Он знает как, но он просто больше не может, вообще не может, Крис. Совсем, никак, ты зачем говоришь со мной, ебанутый? Я труп, я плесень, хорони меня нахуй. Только вот чудище гуляет само по себе, без бравого солдата на другом конце поводка. Прямо сейчас качается на деревянной веранде заднего двора, и к нему надо бы спуститься. Крису надо бы спуститься, не Итану, но когда все шло как надо? До Лузианы наверное только, после нее все шло только в пизду, летело прям со всех ног, и вот долетело наконец. Конечная, выходите. Ему уже нихуя в этом мире не страшно. Итан скатился с кровати на пол и аккуратно, стараясь не мелькнуть силуэтом в окне, прошмыгнул в коридор. Повсюду тускло горели ночники, прогоняя кошмары, но он и вслепую бы сориентировался, выучил весь дом по шагам, выучил количество ступеней и скрипящие половицы. Просто по инерции, вошло в привычку после Луизианы. Он притормозил на кухне, размышляя, а что, собственно он планирует сказать своему гостю? В голову ничего путного не приходило, но воспаленный взгляд упал на бутылку с чем-то крепким - кажется, виски. Он купил его слишком давно, пытался спиться после развода, но как-то не удалось, даже обидно от этого было. Ну, хоть какой-то прок от нее будет. Итан потратил целую вечность, чтобы бесшумно достать бокалы, сунул бутылку подмышку и двинулся к выходу. Он взялся за ручку и на секунду замер, прислушиваясь, как дышит чудовище за тонкой стенкой и как вращается вокруг огромный, безумный мир. Как будто все вело его к этому моменту, будто это конец фильма, будто он сейчас распахнёт дверь, а там - прекрасное далеко. Ей богу, странные вещи бессонница творит с мозгами. Дверь предательски заскрипела, Итан нарочито спокойно вышел, щелкнул выключателем и плюхнулся на качели рядом с грузным силуэтом. Одно очень долгое мгновение он буравил взглядом живую изгородь, растворяющуюся во тьме, ещё мгновение ушло на то, чтобы протянуть своей калеченной рукой бокалы, и, наконец, взглянуть на чудовище. Чудовище встретило его лицом человека, готового уйти перекатом в кусты. В висках сразу же застучало, но он выдержал взгляд, проглотил скопившуюся во рту горечь и даже небрежно так качнул бокалами, мол, на, чего ты? Они всего лишь столкнулись стенками, но этот звон, кажется, мог бы поднять весь пригород, как сирена ЧС. Вон, даже чудовище вздрогнуло. Итан отвел взгляд первым, уставился куда-то во тьму и постарался взять себя в руки, пока откручивает пробку. Давалось не очень, ни то, ни другое, налить бы, не расплескав… Хотя, какая уже разница. Не вырубился – уже молодец. Тварь выглядела точь-в-точь как тогда. До мельчайших деталей – грязный плащ, пыльная шляпа, штаны цвета кирпича, щетина, спутанные волосы, какой-то металлолом на шее. Как будто ничто не позади. Как будто та ночь все еще не закончилась, как будто у него сейчас снова попробуют отнять дочь. О том, что по факту дочь у него и так отняли, он старался не думать. Не отняли, нет, просто он плохой отец и отвратительный муж, и любовь, которая была топливом для его борьбы в Румынии и Луизиане, закончилась, как бензин. И остался он один, как заглохшая старая колымага на пустом шоссе, черт знает где, и черт знает во сколько. Езжайте дальше сами, любимые, дядя Крис подвезет. Или не подвезет, папа не знает, папа тут немного умер, простите его, пожалуйста. Итан коротко выдохнул сквозь стиснутые зубы, поглядел еще секундочку в небо, и снова протянул чудовищу бокал, в этот раз пустой лишь наполовину. Незваный гость принял его осторожно, стараясь не касаться руки. Итан махнул своим в воздухе, мол, за встречу! И сделал небольшой глоток. Чудовище повторило следом, он уловил это краем глаза, пока строил из себя крутого. Темнота впереди стрекотала какими-то букашками, возле лампочки, мерно гудящей над головой, захлопали крылья мотыльков. Итан ненавидел мотыльков и никогда не открывал окна вечерами. И сейчас, слушая этот назойливый звук, так легко было представить, что там, впереди, за пределами кольца света, в тенях под неухоженной изгородью, вот-вот промелькнет изуродованный силуэт. И воздух наполнится мухами и мотыльками, и трава зашевелится бледными пауками, и длинные руки протянутся к нему из кустов. Или с крыши. Или из окна за спиной, любого слепого пятна в его поле зрения. Рядом живое чудовище, а он боится мертвого, как ты выжил-то вообще, парень, с таким-то подходом? Ах да, точно. Тот, второй, видимо почувствовал, что о нем думают, и зашевелился, раскачивая подвешенную на цепях лавочку. Итан повернул непослушную шею, впиваясь глазами в мятый силуэт. Встречного взгляда он не получил – чудовище медленно, театрально медленно выставило вперед правую ногу, стукнуло каблуком о доски, кивком указало, куда смотреть. Даже гордо как-то, будто хвастаясь обновкой. Итан скользнул глазами по ржавым штанам и уперся взглядом в кроссовок. Обычный черный кроссовок и какое-то устройство, намертво закрепленное на щиколотке. Оно подмигивало ему оранжевой лампочкой, и, на самом деле, давало больше вопросов, чем ответов. Но он все равно задумчиво покивал, как будто действительно что-то понимал, как будто кто-то на него смотрел и ждал реакции. Чудище не поднимало головы, и лица его он не видел. Вообще, это достаточно удобно – шляпа, патлы, что-то среднее между щетиной и бородой, нацепи еще очки, и в жизни никто не разберет, что там у тебя на лице. Очень на руку, когда затеваешь бунт в секте. Итан сделал еще глоток, просто чтобы не сидеть истуканом со своим голым, открытым лицом. Ни мух, ни рук, ни пауков тем временем не прибавлялось, одни фонари мерцали где-то сбоку, а впереди только тьма, и кусты, и деревья, и ветер. Забавно даже, какой реальной казалась паучья дамочка секунду назад, и каким нереальным выглядел силуэт рядом. Тогда, на своей фабрике он казался ее продолжением, одним из механизмов, растворялся в ней, маскировался, как хищник между стволов. А теперь, надо же – сидит тут, как ведущий прогноза погоды на дешевом хромокее или картонная фигура из кинотеатра. Та, что рекламирует фильм про апокалиптических ковбоев и оборотней. «Не вписывается» – Итан отчего-то хмыкнул, пряча губы в бокале, и сразу поежился на ветру. Надо было, наверное, взять куртку. Или обуться. Или не выходить. Ему начинало казаться, что темнота смотрела на него в ответ. Возможно, там, в кустах, действительно сидела целая рота ребят Криса и разглядывала их в прицелы. И все они тоже немного замерзли и тоже молчали, как последние дебилы. А то устройство, наверное, передавало им информацию о местоположении. Скорее всего, еще как-то мониторило активность чудища и могло его убить, например, инъекцией? Это бы объяснило, почему оно до сих пор не отгрызло себе ногу и не убежало на вольные хлеба. Только вот что он у его дома забыл, это никак не проясняло. Итан проглотил вертевшийся на языке вопрос. Глупо это все. Если бы у чудища был конкретный повод прийти, он бы его уже озвучил, чего спрашивать, только зря бесить. Нетипичное для него молчание и так говорит слишком многое: например, что жить с целью, и жить без цели – это два принципиально разных занятия. Холодный воздух лез под футболку, нес с собой мысли о заснеженной деревне. Как он выглядел тогда со стороны? Таким же, чужеродным, будто вырезанным по контуру со старой фотографии? Что видел Герцог со своей высокой повозки, когда Итан приползал к нему раненый, надкусанный со всех боков, в крови и грязи? Он ведь точно так же приходил, садился и молчал. Зализывал раны, перебирал боеприпасы, ел. Итан даже невольно подался вперед, облокотившись на колени. Он не помнил ни вкуса, ни названий того, что Герцог ему готовил, помнил только тепло, разливавшееся по телу, совсем не похожее на то, что разливается сейчас из-за алкоголя. Такая простая вещь, минимальное сострадание от прожжённого торгаша тогда казалось чем-то великим, вечным, утешающим… Безупречное милосердие, что лечит голод, холод и смерть. Вселенская большая любовь в пожелтевшей тарелке со сколом. «Все пройдет, Итан» «Жизнь не больна и не напрасна, Итан» «Мир любит тебя, Итан» «Останься в нем подольше» Теперь все не так. Нет больше того ледяного ада. Вокруг трава, и листья, и такая славная ночь над сонным ухоженным пригородом, и небо кружит над головой, и дрожат фонари, и все идет своим чередом, а он мертвый. Он такой, сука, мертвый. Только сидит и щурит воспаленные глаза во тьму и не может пошевелиться. Не может идти вперед. Вообще ничего не может, он труп, он сплав из плесени и боли, боль когда-нибудь пройдет и что останется? От того, второго, хотя бы металлолом. От него... В принципе, тоже. Куда ему идти? Где из этой задницы выход? То ли ветер наконец добрался до самых костей, то ли бессонница доконала, но по плечам гулял озноб и стакан жег ослабшую руку словно льдинка. На рассвете все вернется в прежнее русло. Город проснется и зашевелится, и все его жители будут играть свои роли, как будто мир - это одна большая абсурдная пьеса. Только он один будет торчать на сцене без дела, как гвоздь из стены, без суфлера и со сценарием, который закончился четыре года назад. Будет стоять на краю сцены и щуриться в ослепляющие софиты, пытаясь разглядеть за ними мудака, который ловит его лучом света, куда бы он не бежал. Но мудака не видно, как не видно ни дублера, ни зрительного зала, один только обжигающий свет. Этот свет уже сожрал ему глаза и обуглил лицо до черноты, еще минута - и до души дотянется, выжжет ее как голодный напалм. Ему хотелось бы, чтобы темное небо прямо сейчас упало ему на голову, прекратило все именно на этой ноте. Пока не вылез прожектор солнца, пока ему холодно и пьяно и тихо, и рядом кто-то, у кого тоже из-под ног выбили землю. Как будто он сбежал-таки от светорежиссера и вылез подышать у черного входа в тусклом и прохладном свете фонаря. Лампочка смотрит со стены в землю, а за пределами ее лучей пустота - не убежишь, некуда, текстуры не прогрузились. Зато тихо и воздух свежий, и рядом второй такой же бедолага с черным лицом безуспешно чиркает зажигалкой. Что это - тень от шляпы или горелая плоть? И если Итана сжег тот рассвет в Румынии, то что подпалило его? Собственный голос прозвучал глухо и неправильно, как с того света. - Как тебя зовут? Череда щелчков прекратилась. Итан так яростно вглядывался в колышущиеся листы, как будто ответ должен был прийти оттуда. Как будто это не алкоголь и отчаяние за него сказали, а это он сам для себя что-то решил. Насчет выхода. - Карл. Итан помедлил секунду, на случай если небо все-таки упадет и избавит его от страданий, и снова разлепил сухие губы. - Хочешь есть, Карл?