Глава 1
9 ноября 2021 г., 22:56
«Никогда больше не быть счастливым, Нас не откопают, мы слишком красивы»
«Они просто лежали, даже не зная, под каким деревом. Сначала они думали, что это вишневый сад, затем Евгений предположил, что это абрикосовый, Софья же — яблочный». Сейчас, что это были за деревья вокруг нас, разницы уже не имеет. Разница осталась лишь в моем сердце, как и запах цветущих цветов на ветвях вместе с первым майским ветром. «Они просто лежали на зеленой, слегка неприятно колющейся траве, мокрой от росы, ведь тогда было всего лишь без десяти девять утра. Они лежали просто под небольшими деревьями, прячась от пекущего солнца». Я помню возмущенные высказывания Лидии о том, что первого мая, в девять утра не должно быть так жарко. «Они просто лежали на траве, в неизвестном для них саду; чтобы себя отвлечь, они играли в ассоциации». Кто они? «Тогда их было пятеро: Евгений, Николай, Софья, Георгий и Лидия. Они одного возраста, общих интересов, с разными характерами. В те дни их называли «Литературоведами», или они просто были отвергнуты обществом. Правда им было вообще не жаль, наоборот, они гордились этим. Впятером им было вовсе не скучно, они всегда находили чем себя занять. Как столкнулись эти несчастные души, было не до конца понятно. Кто-то говорил, что они познакомились в книжном магазине или учились на одном факультете, кто-то упоминал, что они создали свой литературный клуб и сошлись так, а кто-то молвил, что они знакомы еще со школы. Это все вранье, не более. Все эти варианты — ложны». Отец Лидии содержал свою конюшню под Киевом. Она сидела на лошади с двух лет, а Софья занималась конным спортом с десяти, в том же конном клубе по желанию своих родителей, а Лидия просто сопровождала Софью на первом занятии. Софья поступила в приличный институт и первая обратила внимание на одинокого Николая, которому однажды пришла идея встать на стол и с испуга предложить создать литературный клуб. Софья была единственной, кто поддержал его идею, но создать собственный клуб деканат не разрешил, они просто общались изредка и однажды пошли вместе в кинотеатр. Георгий тогда только окончил университет на факультете «искусства кинематографа» и представил собственную пленку, на которую ему удалось запечатлеть фильм и выпустить в прокат. Поблагодарив Георгия за возможность посмотреть фильм в их глуши, Николай и Софья начали с ним общение. Спустя некоторое время Георгию представилась возможность провести лекцию в университете, где обучались Софья и Николай. Их знакомство укрепилось, и они задержались после занятия за длительным разговором. Софья была открыта к общению и поделилась с Георгием, что мечтает приобрести книги в более новом издании, и Георгий, усмехнувшись, рассказал, что бабушка его друга владеет собственным книжным магазином в городке, и она всегда рада новым посетителям. В тот день Софья потянула с собой Лидию, так как знала, что ее подруга тоже увлекается классической литературой. Прибыв в магазин, они завели знакомство не только с милой бабулькой Нелей, но еще и с ее внуком Евгением, который время от времени помогал родственнице. Николай узнал об этом магазине со слов Георгия, который тоже зачастил в книжную лавку с визитами, ему удалось познакомиться с внуком хозяйки и завести с ним дружбу, а однажды и столкнуться с Лидией, правда только взглядом, пока не приехал туда с Софьей и снова ее не встретил. Георгий часто начал воспроизводить фильмы в кинотеатрах, попутно ставя спектакли в театре. Тогда его репутация только росла вверх, а карьера в кино и театре поднималась на новый уровень. В один удобный ему случай позвал он Николая на очередной сеанс и сказал пригласить друзей. Николаю редко когда удавалось смотреть фильмы вживую в большом зале, а не дома перед телевизором на старой кассете, и всегда был рад лицезреть новую картину, ведь тогда это было редкостью. Он позвал Софью и передал просьбу Георгия приглашать друзей побольше, и Софья позвала с собой Лидию. На премьере фильма присутствовал и Евгений. Он изредка помогал товарищу в кинотеатре, частенько сопровождал его, иногда даже присутствовал с ним на лекциях в университетах. Только после сеанса, когда все направились на задний двор, встретив там Георгия, курящего вместе с Евгением, поблагодарили его за предоставленный просмотр, и тогда они положили этой истории начало». Где они? «Вокруг все расцветало, в дальних полях паслись лошади, а они лежали вокруг белых деревьев, еле дающие им тень и укрытие от солнца. И им ли не знать, что такое жара? Солнце пекло ужасно, невыносимо; хотелось спрятаться от этих лучей, которые касались зеленой травы, но они нашли лишь укрытие среди маленьких, никчемных диких деревьев, которые вот-вот готовы поделиться своими плодами». Скорее всего, это был вишневый сад. Мне почему-то в нос отдавало кислым запахом, немного даже приторным, что ли горьким. Тогда впервые у меня сошлась эта ассоциация с вишней. Я представил, как мы нашей компанией после каждой прогулки будем возвращаться сюда и есть эту горькую дикую вишню. Во рту появилось неприятное ощущение, и я скривился. Как сейчас вспомню, нас сопровождали двое собак — Буська и Бублик. Породы я их совсем не помню, но помню, что они нужны были для того, чтобы пасти лошадей и, в случае чего, отгонять их. Они же для нас были не просто хорошими смотрителями за непослушными лошадями, но и преданными друзьями. Они всегда нас сопровождали в вишневый сад, в другие дебри, в которые мы шли, заросшие сиренью, в долгие и широкие поля — они всегда почему-то были с нами рядом, и когда мы умостились в одном месте, они как бы невзначай, лежа, устраивались рядом. Они лежали рядом с Лидией, и каждый из нас слышал их шумное дыхание. Было жарко. Тогда всего-то было первое мая — это был единственный теплый день, который я помню. Март и апрель запомнился холодными днями и ночами, сопровождающиеся то ли снегом, то ли дождями. Казалось бы, мы так должны радоваться первому жаркому дню — первому маю как-никак! Но вместо этого мы раздражено пересматривались и умирали от жары. Как я упоминал ранее — отец Лидии содержит целую конюшню. Раньше я и не мог подумать, что это огромный и самый настоящий бизнес (тогда-то, признаться честно, я и не знал понятия слова «бизнес). Он не только содержит коней в собственной конюшне, но и разводит их. По словам Лидии, ему даже удалось уехать в другую страну (в какую, нам, конечно, тогда было неизвестно), чтобы приобрести большинство лошадей. Породистых и, безусловно, дорогих. На своей территории у него есть свой огромный конный манеж, на котором он или другие тренеры проводят занятия и обучают людей конному спорту; на полях, что так широко окружают их загородную конюшню, проводились обычные прогулки на лошадях, за которые так же платилось немало денег. Когда мы познакомились поближе, и Лидия рассказала о волшебной профессии своего отца, мы были в огромном восторге. А потом, время от времени, ездили помогать ей с работой в конюшне. Угораздило же ее — родившись в семье человека, содержавшего конюшню, ты автоматически умеешь ездить на коне. Правда работа с ними, уход и сама работа в конюшне — немного другое — труд; а тогда, знаете, время было другое и не страшно было других просить о помощи. Так мы стали частью семьи Лидии. Никто из нас не мог отказать — каждому было интересно, что такое это большое и таинственное животное. Интересно же было посмотреть на настоящего коня вживую, а не только со страниц учебника по биологии. Мы помогали Лидии оттирать от грязи седла вместе с поводами, мыть коней, убирать за ними в конюшне и чистить манеж — а взамен Лидия давала нам уроки конного спорта. Я помню все: как дрожали мои коленки, когда говорили, что нужно просто запрыгнуть на коня, как дрожали пальцы, сильно впиваясь в повод от страха, что вызывало у моего коня желание выплюнуть изо рта трензель; какие были эти эмоции, когда я скатывался с седла, падал прямо на копчик; когда не смог совладать с животным, и просто с него слетал; когда я просто не нравился моему спутнику, и он, прижимав от ярости уши, вставал на дыбы, как я тогда впивался в него ногами и кричал, словно резанная свинья. Эмоции были разные, одним словом — неощутимые вам, непередаваемые никому, они — единственные мои эмоции. Единственное, что у меня осталось. Георгию было тяжелее всего — он курильщик со стажем. После каждой тренировки он буквально выползал из конюшни, еле передвигая коленями, дыша так, словно сейчас его легкие свернутся в лист бумаги, и он выплюнет их. Но справился он не хуже остальных. Ему хватило полгода, чтобы идеально бегать рысью и галопом, однажды даже смог перепрыгнуть на лошади «брусья». Евгений после каждой тренировки всегда подшучивал над ним: «Эй, Жор, пойдем на перекур?». Обидно, вспоминая это! К горлу подкатывают слезы от осознанности, что никто не посмеется из-за этого, как смеялись мы, никто и в целом, наверное, больше не посчитает это смешным. «Их было пятеро. Они лежали рядом друг с другом, пытаясь уместиться под одной небольшой тенью. Они шумно дышали от усталости и жары. Между ними царила тишина, понятная только им. Пытаясь отвлечь друг друга от навязчивых мыслей, кто-то из них предложил сыграть в Ассоциации». Это была любимая игра Георгия. — Я начну, — хмыкнула Лидия. Она всегда любила начинать первая. — Душа, — букву «а» Лидия тянет сладко, словно поет, словно говорит несколько раз букву «а». Ее голова медленно поворачивается ко мне, в ожидании моего ответа на ее слово. Нужно было сказать первое, что попадет в голову, но я мухлевал: долго думал. — Смерт-т-ть, — вытягивает Георгий, прервав очередь. Видимо, он просто устал ждать минуты моих размышлений, но я не злился, зная своего товарища — это самое безобидное, что он мог сделать. — Бесконечность… — говорит Софья слегка пониженным голосом. Только она не лежала вместе с нами, а сидела рядом с Евгением, приобняв свои подогнутые колени. Вместо того, чтобы обратиться к Евгению, она поворачивается ко мне. А кто я? Тогда-то я был всего Николаем, маленьким мальчишкой, учащимся на литературном факультете, и ничем не выделяющимся на фоне других людей. Я был белым зайчиком, как и все: отучился в обыкновенной школе, получилось поступить в университет на филологический факультет. Просто «Я», собирающий всю классику на своих полках и вытирающий с книг пыль, коллекционировавший виниловые пластинки, не имея музыкального проигрывателя, понятия не имея даже, что записано на пластинках. Это таило во мне интерес и жажду когда-либо услышать, что же заиграет, какая музыка, когда я получу музыкальный проигрыватель. Я любил полевые цветы и не только. Я никогда не мог проходить мимо рынка, мимо бабулек, что продавали горшки с цветами, отдавал последние копейки, но зато всегда с радостью возвращался домой. В какой-то момент меня даже возненавидела собственная матушка, ведь я всю квартиру обставил своими горшками, но остановиться не мог. Я любил сады и… вишню. Я до сих пор вспоминаю с теплом на душе и улыбкой на лице отдых на бабушкиной даче. Как я собирал ведрами эту вишню или черешню, а потом умирал от переедания этими ягодами. Как бы во рту не кислило, как бы порой этот вкус не был мне противен — я обожал вишню и все, что с ней связано: вишневый сок, торт, компот, я любил вишневые жвачки по пятнадцать копеек. Какими бы твердыми они не были, как бы не болела челюсть — я все равно любил. Знаете, я еще любил читать книги. Книги… их я любил больше, чем себя; больше, чем свою семью, друзей. Книги стали моими друзьями. Я любил крепкий черный чай на кухне до четырех часов утра и размышлять над каждым и всем. Я расписывал все мысли классических героев в своих тетрадях и любил обсуждать с Георгием любые человеческие помыслы, историю, искусство. Я любил говорить, читать и думать больше всего на свете, но каждый раз это затягивало, когда мы играли в эту… чертову игру. Софья моргает несколько раз и подумав, произносит: — Николай? — Жизнь, — уже кратко отвечаю я, огорченно вздохнув. Я сказал первое что попало на ум и это правильный ход игры, но я почему-то был расстроен, мне казалось, что это слово не подходит к предыдущему, не ассоциируется с ним, не имеет с ним никакой связи. А еще Лидия говорит, что я слишком много думаю. — Бесконечность — жизнь, — цитирует меня Евгений, поправляя свои солнцезащитные очки. Это цепляет еще сильнее, и я говорю себе, что нужно «думать лучше», навязываю это себе! Настойчиво и решительно, но в очередной раз вздыхаю. Начиная думать, что не так. — А у тебя с чем? — спрашивает у него Софья, будто чувствуя меня. На что юноша досадно прикусывает губу. У меня же это вызвало усмешку. Я с интересом посмотрел на Евгения. Он тоже задумался. — Наверное, «предел». — Предел… — шепотом повторяет черноволосая Софи, как бы пробуя это слово, этот «предел» на вкус, при этом опуская голову слегка вниз. Эта игра часто у нас переходит на какие-то философские темы и раздумья. Я был уже готов к этому. — У меня жизнь ассоциируется с… океаном. Он такой же непостижимый. Вы знаете, что вообще находится на его глубинах? Разве кто-то изучает океан? Непостижимость — бесконечность, непостижимость — океан, хотя, скорее всего, — он посмотрел на меня, — непостижимость и есть «жизнь», по сути, мы сейчас все говорим одинаковые слова, — поддерживает разговор Георгий. Софья посмотрела на Лидию, ожидая, что и она что-то скажет. Она лежала рядом с Георгием в солнцезащитных очках и, заметив на себе взгляд подруги, повернула голову, приподняла черные очки, посмотрела на нас около трех секунд и опустила голову назад вместе с очками. — Я сейчас усну, — в процессе и скучающее сказала рыжеволосая. — Хочешь сказать, игра скучная? — задает вопрос Софья. Лидия молчит, ничего не отвечает. И правильно, что смолчала. «Ассоциация» — любимая игра Георгия, сказав, что это игра «скучная», равносильно оскорблению Георгия.Георгий
Спросили бы вы у меня тридцать лет назад, когда точно родился Георгий, и как точно он провел свое осознанное детство — я бы посвятил этому целую книгу, а сейчас я могу лишь огорченно прикусить язык и с трудом вспоминать осколки моментов из моей жизни, связанные с ним. Георгий. Г-е-о-р-г-и-й. Мы часто называли его «Жорой», но подобное сокращение всегда раздражало его. Я не помню даже его дату рождения, только четко помню, что его знак зодиака — Козерог. Попросили бы вы меня тридцать лет назад рассказать что-нибудь про Георгия: все его недостатки, трудный характер — я бы долго распинался перед вами, не скрывал бы ни малейших подробностей, но сейчас, когда от него у меня остались лишь воспоминания, у меня не поворачивается язык. Не поворачивается язык сказать про него что-либо плохое, в голову лезет только самое хорошее и приятное, хотя в глубине души я знал, каким он был человеком. Георгий отучился в театральном Киевском университете на факультете кинорежиссуры и кинокритики. Насколько мне известно, сейчас в университете его с гордостью вспоминают. Он явно оставил там свои горячие следы. Георгий был выдающимся киноведом, писал статьи для журналов, и даже когда-то ему удалось попасть на телевидение. Правда, я никогда не вспоминал его как кинокритика, а всегда как «человека с красивыми глазами». Да-а-а, их то я точно не забыл. Голубые. Настоящий насыщенный голубой цвет. Первый встречный, проходя мимо Жоры, всегда задавался вопросом «а не кукольные ли они?». Да, как у настоящих фарфоровых кукол, только вот он был настоящим. Софья очень часто сравнивала Георгия с Есениным, говорила, мол, у поэта тоже были такие голубые глаза и то, что они похожи в целом. Но я так никогда не думал, Гоша — совершенно другая личность. Он — глубокая и напитанная страстью к кино и литературе личность. Как сейчас помню, с Жорой можно было обсудить все, что угодно, он был силен поддержать любой разговор. Он был очень коммуникабельным, общительным, умел расположить к себе и знал абсолютно все. История, поэзия, литература, кино, просто какие-то размышление — это его конек, козыри в карманах. Этого болтуна никогда не переговоришь. И знаете, в данный миг я сожалею, что в молодые годы так и не решился написать про него книгу, было бы что вспоминать… Уверен, такой персонаж, как Георгий, достоин отдельной книги, написанной мной. Я только что придумал, как бы назвал ее — «Георгий Громов на остроте». И рассказал бы вам все, ничего не скрывая. Чуть позже того, как мы завязали крепкую дружбу, Георгий начал снимать квартиру в центре Киева. Одну, столь солнечную комнату с большими окнами на все стены, что сейчас называют «панорамными», другую сторону стены он обклеил плакатами, которые втихую брал из афиш кинотеатров, просто мотивирующие плакаты, которые он крал с школьных стен. По его словам, он собирал эти плакаты всю свою жизнь и ему нисколько не жаль, что пришлось прибегнуть к краже. Как он говорил: «Это мой выдуманный мир, моя вселенная, и в ней я не могу испытывать чувство вины». Так он говорил про ту самую комнатку, мы ласково называли ее «кабинетом Жорки». По словам Лидии, он мог днями сидеть в этой комнатке, взаперти, совершенно один, иногда без еды и воды. Он говорил, что искусство требует жертв, и мы его с трудом, но понимали. Вы спросите, чем он там занимался? Да тем, что и всю жизнь: ночами писал статьи для журналов, обычно про кино; свои впечатления после просмотра фильмов; делал их детальный разбор, оценивал практически с каждого кадра, и, на удивление, его статьи читали. Людям было интересно, а прессе — выгодно. Он смотрел фильмы на пыльном телевизоре днями и ночами. Сквозь кровь, пот и слезы добывал кассеты абсолютно любых фильмов, даже иностранных. Он не жалел денег на кассеты, а тогда это было достаточно дорогое удовольствие. Писал лекции, которые собирался проводить; продумывал каждую фразу; репетировал рассказы перед выдуманными студентами, детально продумывая каждое слово, чтобы заинтересовать аудиторию. Когда его пригласили в Киевский театр, он стал постановщиком спектаклей, иногда писал сценарии. Когда у него было хорошее настроение, он писал свои домыслы и раздумья в свои заметки, что вскоре превратилось в «Сборник фильмов, которые стоит посмотреть». Также он делал копии фильмов на собственной пленке и, обычно, продавал в прокат в местном кинотеатре. Ему приходилось часами просматривать каждый кадр, что запечатлелся на пленке, иногда, когда у него было игривое настроение, он вырезал пленку и собственноручными махинациями менял кадры и сцены. Поэтому он мог днями засиживаться в своей маленькой и скромной комнатушке. Но что самое интересное, так это то, что Георгий никогда серьезно не относился к своему творчеству, как он говорил: «Это просто моя выдуманная вселенная, и я делаю в ней все, что хочу, поэтому переставляю кадры в пленках местами». Возможно, поэтому ему все давалось с легкостью. Он практически всегда работал над чем-то как пчелка, но я не припомню, чтобы он уставал и физически, и морально. Гоша никогда не жаловался, он испытывал только приятную усталость после проделанной работы в собственной комнатушке. Помимо своей работы в театре и своем «кабинете», он преуспевал помогать Лидии в конюшне и никогда не плакался, что устал. Наверное, потому что он расположен к этому, но при этом не относился к этому серьезно. Он старался не ради нас, близких ему друзей, любящих смотреть его выпущенное в прокат кино, не ради семьи, не ради людей, которые просто любили читать его статьи — а ради себя. Поэтому я всегда восхищался его натурой. Его трудолюбием. Тем искусством, что он создавал. Но при этом с ним было нелегко. Не зря же говорят, что у творческих натур тяжелый характер, и это — правда. Георгия было очень трудно переспорить, порой у меня складывалось ощущение, что споры вызывают у него внутреннее удовлетворение, и если он не поспорит с кем-то — он не удовлетворит свои потребности. Может это и прозвучит грубо, но он был словно бык, пытающийся просто так кому-то вогнать рога. В каких-то моментах он начал терять контроль над эмоциями, потому что его преследовала бессонница и апатия — последствия его работы в комнатушке. Он был агрессивнее обычного, и мог сорваться из-за любой мелочи. Но в отличие от многих, Георгий понимал и осознавал свое ужасное поведение, просил прощение за очередной конфликт и признавал, что был не прав, также Жора старался над собой работать и не наступать на те же грабли. Когда я впервые увидел Гошу, я бы никогда не мог подумать, что мы подружимся, да еще так близко. Первый раз мы с ним встретились на паре, он читал нам ту самую лекцию. Одет он был тогда с иголочки: серая водолазка и черный пиджак на плечах, видно было, дорогой, импортный. Со стороны он выглядел очень медийной и скрытной личностью — тем, с кем труднее всего сблизиться. Казалось, что у него было так много друзей и приятелей, с которыми он коротал вечера за рюмкой чего-нибудь спиртного, столько коллег и товарищей за кулисами театра, просто знакомых у него было по горло и удивительно стало, что сдружился он больше всех именно с нами, которые не имели никакого отношения к кино, вечно спорили с ним и не понимали его замудренных терминов, которые он вставлял в каждое предложение, а затем раздражительно уходили от темы, когда пытался пояснить их. Знаете, я и представить не мог, когда сидел на лекции и выслушивал его монолог, что буду с ним гонять в поле лошадей, отмывать их от грязи и обсуждать с ним помыслы человечества в его съемной квартире по вечерам. Я вам многое рассказал про Жору, я бы даже сказал достаточно, но… наверное, вы уже опешили и задали себе вопрос: а что же нас… связало? Что мог забыть талантливый киновед среди обыкновенных студентов, только заканчивающих последний курс? Классика. Моя любимая классика. Моя любимая русская классика. Помимо того, что он собирал плакаты с лихих восьмидесятых, он так же под шумок собирал книги. У него в своей комнатушке была выделена полочка с книгами, за которыми он старательно ухаживал и, время от времени, перечитывал. Я и сам удивился, когда узнал что Жора… Жора! оказывается, читает не какие-то статейки про кино, журналы про какие-то американские фильмы, а книги! И не просто книги, а классику! Я запомнил на всю жизнь: больше всего он ненавидел Маяковского и Толстого, а любил Достоевского и Бунина. У меня же это вызывало злость, я и понятия не имел, каково это не любить определенных писателей и их творения? Ведь они же все по-своему были прекрасны. И самый главный наш с ним спор был об Анне Карениной, которую он так и непонятно за что возненавидел всей душой. Со временем я смирился и сказал себе: «С ним бесполезно спорить. Этому человеку ничего не докажешь. С ним бесполезно спорить. С ним бесполезно спорить», но признаюсь… с самообладанием тогда я терял контроль и расходился на всю. Когда я однажды спросил у Жоры про его родню, он начал мне говорить что-то о бесконечности. Тогда я уж испугался, подумал, что мертвы, но нет… своими красноречивыми монологами он пытался мне донести, что любит своих родителей больше жизни и будет любить их бесконечно. Я ненавижу себя за то, что понял это только сейчас. Я предполагал и был уверен — отец Жорки не смирился с его выбором профессии, а матери ничего не оставалось, кроме как слезно умолять сына послушаться отца, но Гоша не послушался, уехал сразу из родного города в Киев и поступил в театральный, ведь у Гоши характер… Тот еще характер. Тогда-то он мне говорил: — Знаешь, Колька, а ведь именно матушка привила мне любовь к книгам, — говорил он с очень кривой и счастливой улыбкой одновременно. В его глазах читались воспоминания, словно он ребенок, закутанный в теплый, но безумно колючий плед, и мать перед сном читает ему книгу. В тот момент, они были бесконечны. Но осознавая, реальность быстро приводит Гошу в чувства, и он смотрит на меня. Я заметил, как его подбородок задрожал, теперь я читал в его глазах сожаление, за что, правда, я… не понимал. — Я чувствую бесконечность… — дрожа, прошептал мне Георгий, его лицо мелко вздрагивало: то брови вверх поднимутся, то губы скривит. Я думал, заплачет, что ли… Тогда-то я не понимал, что он мне говорил. Вы бы знали Гошу… Не любил он слово «любовь», никогда практически не произносил это вслух, а однажды повздорил с Лидией, что любви и вовсе не существует. Но тут… меня будто током осенило, и я понял. Он просто играл со словами и пытался найти замену слову «любовь», он никогда открыто не говорил, что чувствует к семье. Мне стало стыдно за то, что я не понял его тогда, когда нужно было. Что может быть хуже этого чувства? Ценные тебе люди подарили тебе плевок в душу, причиной чего стало лишь их непонимание в сторону твоих интересов, отказ, предательство. Я буквально представлял, как сжималась от боли его грудная клетка, когда отец говорил ему столько ужасных вещей. Раздирающая боль, невыносимое чувство внутри и вкус предательства, который оставался у Жоры во рту. Что может быть хуже, испытывая при этом всем к этим людям огромную любовь? Благодарность? За то, что когда-то любили и ценили. Невозможно же разлюбить свою семью… так просто. По щелчку пальца. Гоша не мог. «Я чувствую бесконечность». Эх, Гоша умел подбирать нужные слова… творческая натура… — Можно же бесконечность ассоциировать с «горизонт»? «неопределенность»? «мгновенье»? — нарушает тишину Евгений. И мы снова в Вишневом саду. Я осмотрелся вокруг и сожмурил глаза от пекущего солнца. — «Миг»… — негромко произнес я, опуская взгляд карих глаз вниз к сухой траве, задумываясь о его словах. — Мы сбились, —констатировала факт Софья. — Опять… В который раз? — А ты против? — нахмурился Евгений, не понимая ее лишнего недовольства. Это даже прозвучало грубее, чем обычно, я заметил, как Софья вздрогнула и… не только я. Вдруг резко в разговор присоединилась Лидия. Она подняла голову, уставившись на Евгения, насупила брови, как бы повторяя за ним этот грубый жест. — Как «мгновенье» можно ассоциировать с бесконечностью, идиот? Мгновенье — это очень короткий промежуток чего-либо, времени, момента, жизни, тупости твоей, наконец. Если она, конечно, «мгновенная»… — фыркнула девушка и легким движением коснулась кисти руки Софьи, тем самым уместила ее на траву рядом с собой. Евгений молча прожигал девушек взглядом. — Пускай ассоциирует все, что хочет, — спокойно вмешался Георгий, но я был более чем уверен, что ему было плевать. И на этот раз Лидия снова замолчала, а за ней и все остальные. Софья растерянно хлопала ресницами и не двигалась, словно боялась что-либо вообще делать. — Может, нам пора? Мы засиделись тут уже, — я пытался прогнать это напряжение между нами. — Так быстро? — спросила Лидия. — Мне казалось, что мы только недавно пришли сюда. — Отдых — это, конечно, хорошо, но сегодня какой день недели? — энергично протянул Георгий, вставая с земли и отряхивая свои испачканные брюки. — Суббота, — пожал плечами я. — Суббота… Знаете, сколько у нас работы? До вечера точно не управимся, а мы уже отдохнули. Набрались сил и пошли. — Суббота — это выходной, а мы почему-то работаем, — поддержала диалог Лидия. Георгий подал девушке руку, чтобы она встала, а затем и Софье. Лидия обошла подругу и помогла ей стряхнуть пыль с одежды. — Зато работа интересная… Ну же, Лидия, что ты без настроения такая? — от хорошего настроения Георгий широко улыбался и подошел ближе к девушке. Они уже направлялись обратно к конюшне. Лидия что-то ответила ему невзначай, что, я не услышал и, наверное, не стоило слышать. Такие стычки между нами бывали крайне редким явлением. Все же были, но часто забывались. Мы шли через поле обратно к конюшне по узенькой тропинке, которая была плохо протоптана. Сегодня была суббота, первое мая, для нас — раннее утро, мы в поле, и тут же заныли от жары и солнца, от которого в широком поле не спрятаться. — Вы знаете, что такое Апарте? — вновь нарушил тишину Георгий, развернувшись к нам лицом. — И что же? — с интересом спросила Софья. Наверное, она единственная, которой было по-настоящему интересно слушать Жору. — Апарте — это язык персонажа, который адресован к самому себе, ну и, соответственно, публике тоже. — Это что-то связанное с театром? — непонимающе моргнула Софья. — Да-а, знаете, кто такой Шекспир? — Я слышала о нем еще со школьных времен, учительница по литературе рассказывала, но ознакомиться с его творчеством удалось только в университете. Он вроде… пишет сонеты? — Софья аккуратно передвигала ногами, еле касаясь высокой травы. — Что такое сонеты? — скривилась Лидия. — Э-э, трудно объяснить, что это конкретно… — заговорил я. — Одна из поэтический форм. Очень строгая поэтическая форма! — продолжил за меня Георгий, и я почему-то был не удивлен, что он все знает. — Удалось прочитать что-то из его произведений? — Ты спрашиваешь? У нас дефицит книг. Какой Шекспир вообще… — огорченно вздохнула Софья. — Это так глупо… Мы проходим его в университете, но его книг нигде не найти, а преподавателям до одного места просто… — У каждой девчонки на нашем факультете мечта прочитать «Ромео и Джульетту», — улыбнулся я, взглянув на Софью. — А ты чего о нем решил спросить? — Есть у меня предположение, что в произведениях Шекспира присутствует эта капелька… апарте. У меня в процессе сценарий для нового спектакля. Что думаете? Гамлет! Борис Михайлович дал мне прочитать краткое содержание, даже напрочь отказывался мне его продавать, старый оборванец… — последнее Жора пробубнил себе под нос. После его слов глаза Софьи загорелись, и она двинулась вперед, идя с Гошей рядом. — Гамлета?.. Оу, ого… здорово… И про что он? Как тебе?.. — восхищенно поинтересовалась девушка. — Все очень печально и трагично. Хочешь достану для тебя билеты? Мне для вас не жалко, посмотрите собственными глазами! Узнаете, какого это… Английская классика… — Обязательно позовешь, — сказала Лидия. Я вздохнул, резко жажда воды утолила мое тело, и я смахнул пот со лба. Остальную дорогу до конюшни заняли разговоры Жоры с Софьей, которые до самого конного манежа что-то бурно обсуждали. Я не особо вливался в разговор, чувствовал себя немного усталым, не в состоянии переговариваться. Заместитель директора конного клуба — Андрей, ждал нас возле конюшни. Тогда была суббота, а что мы делали по субботам? Правильно! Мы отмывали лошадей. Самому мне приходилось делать не так часто, как например, Лидии и Георгию, каждый раз отвыкал и сейчас тоже… Пройдя в конюшню, я отправился к жеребцу, который симпатизировал мне намного больше остальных — Гром. Пускай он имел такое громкое имя, на самом деле, спокойнее лошади здесь бы вы не нашли. Гром даже ходил медленнее остальных, его было очень трудно вывести из себя, он даже никогда не вставал на дыбы. — Привет, дружище… — негромко произнес я, проходя к нему в стойло. Негромко, чтобы не испугать. Я сразу же, протягивая ему свои руки, погладил его, пытаясь расположить к себе намного ближе, но затем заметил повод на его голове. — Эй, кто не снял с Грома повод? — громче обычного спросил я, выходя из стойла. — Вы сумасшедшие! Ему же неприятно так стоять с поводом… и трензель во рту! — возмутился я. — Ой, Коль, это была я… — тут же услышал виноватый голос Софьи. — Прости пожалуйста, я просто забегалась. Я ходила с ним на прогулку, завела его обратно и забыла снять… Бедненький. — Не передо мной ты должна извиняться… — вздохнул я и снова зашел обратно. Софья, наверное, и вправду забегалась. Тогда ей вообще не повезло, она ходила на прогулку с детьми, наверное, замучили ее. Не медля, я снял с Грома повод и повесил на крючок, что находился рядом с его стойлом. Тут же погладил его по голове и лбу. — Прости… — прикусив внутреннюю сторону щеки, я снова вздохнул. — Коль, я первая пойду Золю мыть, чтобы она с Громом не столкнулась, а потом ты за мной, — сказала мне девушка, выходя из стойла. — Хорошо, — кивнул в ответ. Я осмотрел лошадь с ног до головы и, в который раз для себя, осознал, что еще не перестал восхищаться этими животными. Нужно иметь сильный характер, чтобы показать коню, кто главный, чем я похвастаться не мог, поэтому оседлать «сложных» характером коней я так и не смог. Только Гром меня кое-как воспринимал всерьез. — Что делаешь? Голос сзади меня заставил вздрогнуть всем телом, я резко развернулся назад. Возле ворот денника стояла Лидия, слегка ухмыляясь, она наблюдала за мной. — Да, вот… собираюсь Грома мыть. — Не нужно. К нам люди приехали, на прогулку в поле хотят пойти. Всех моют сейчас, а остальных дурных характером лошадей нельзя давать людям, которые первый раз собираются сесть на лошадь, — проходя внутрь загона, Лидия подошла ближе к Грому и подставила ему щеку. Гром быстро отреагировал, поцеловал девушку в щеку, если быть точнее —облизал. Я удивился и взглянул на подругу. Она заметила мое выражение лица. — Если лошадь хорошая, дрессированная… Возьми лакомство и держи его в полуметре от коня, позволь ему шагнуть вперед и съесть его. Не забудь сказать «целуй» и держи лакомство около щеки. Нужно время, он запомнит. Затем даешь команду «целуй» до того, как отдать лакомство и все… — Лидия поцеловала животное в морду, и на ее губах появилась теплая улыбка, но спала она так же быстро, как и появилась. Лидия развернулась ко мне. — Не нужно его мыть, возьми щетку и просто почисть хотя бы гриву, потом оседлай его и выводи к людям, они ждут возле конюшни. — Понял. Спустя некоторое время конюшня оживилась. Гром громко мычал, высказывая свое недовольство, а Лидия бегала вокруг одной лошади и тоже ее седлала. Затем девушка сказала именно мне идти с ними в поля, так как сама занята. Я обрадовался, что отлиняю от участи мытья противных лошадей и мигом направил людей на прогулку. Георгий шел вдоль конюшни, жуя во рту колос. Он не проходил мимо ни одного денника. У него был долг подойти и погладить каждую лошадь и поцеловать в лоб. Парень заметил суетливую Лидию и посмотрел на загон, который сильно выделялся на фоне остальных: был больше, краше и новее по сравнению с другими. На дверцах стойла была табличка с надписью «Семён». — Подай мне подпругу, — попросила Лидия, только увидев Гошу. Он молча выполнил ее просьбу и попытался осмотреть лошадь. — Частная? — поинтересовался парень. — Угу, — кивнула девушка, попутно складывая подушечку для седла. Его взгляд упал на Лидию: — Красивая… — обратился он к ней, но Лидия, похоже, не заметила комплимента Георгия. — Его владелец приобрел Сеню год назад, но удосуживается приезжать только раз в пол года, — обессилено вздохнула Лидия. — Запрещает другим к нему подходить, ездить на нем, даже в поля… — Его же конь. Хочет, наверное, чтобы он был верен только ему. — Конь будет ему верен, если владелец будет приезжать хоть чуточку больше и уделять времени своей собственной лошади. А он стоит целыми днями в стойле и все. Знаешь, чем это может обернуться? — М? — Жора приподнял брови вверх, с интересом смотря на собеседницу. — Конь просто сойдет с ума и все. А кому нужен сумасшедший конь? Верно, Жора. Никому. Его потом усыпят просто или на мясо пустят. Любишь колбасу? — Да… — уже неуверенно кивнул парень. — Вот в следующий раз попробуешь Сеню на вкус, расскажешь потом как. — Хорошо, проехали… Что ты с ним собралась делать? — Ничего смертельного. Оседлаю его и в поле побегу. Жаль мне его. Нужно же ему бегать, энергию свою спускать. И пусть он частный, все равно мне на владельца, дурак он. Между ними затаилась тишина. Георгий просто осматривал девушку, а затем и коня сочувственным взглядом. Рыжеволосая устало выдохнула и обернулась к нему. — Поедешь со мной? А он поехал?***
От сильного ветра, дующего прямо в лицо, он чуть ли не стал задыхаться. Вечерело. Солнечные лучи медленно покидали горизонт поля, отдавая лишь теплый желтый свет, что окрасил все вокруг. Георгий чувствовал касание травы к своим ногам, было щекотно, это вызывало у него улыбку. Юноша вмиг вспомнил свое детство: маленькая деревушка, теплые ночи, огромные поля, и он вместе со своим псом исследует их. Что за пристрастие он имел тогда бегать среди высокой травы, раздвигая руки в стороны и звонко смеясь? Будь его воля, сейчас он бы тоже засмеялся. Он смотрел вперед, наблюдая за тем, как солнце исчезало из их поля зрения. Как же ему было тепло на душе, словно кто-то его крепко обнял сзади и не отпускал. Тепло человеческое, теплый момент, оставляющий надолго воспоминания в памяти. Георгий зажмурился от лучей солнца, отвел взгляд в сторону, крепче прижимаясь коленями к седлу. Теперь его внимание привлекли рыжие локоны, что при солнечном освещении казались ярче самого солнца. Волнистые, шелковистые рыжие волосы, разносящиеся по ветру назад. Гоша подметил, что его подруга — обладательница самых красивых волос в мире. Ее контраст бледной кожи, словно зефир, такой же чересчур приторный вместе с рыжим, оранжевым, словно апельсин, порой сладкий, но чаще кислый, заставлял парня завороженно глядеть на нее, изучать каждый миллиметр ее тела, кожи; заставлял восхищаться ее натурой, чертами лицами. Смотря на нее, он понимал, что такое искусство. В тот момент он думал об искусстве, насколько сильно он устал, насколько сильно выдохлись его легкие и то, как сильно ему хотелось курить. Они остановились, упали на траву. Уже не на такую мокрую, колючую, как утром. Она была чуть более приятной на ощупь или Жоре так казалось? Казалось, наверное, ведь он очень сильно устал. Облегченный вздох. Теперь он чувствовал себя намного лучше. Жора заметил, как девушка падает с ним рядом, и снова почувствовал от этого облегчение. Руки непроизвольно потянулись к нагрудному кармашку и достали помятую сигарету вместе со спичками. — Не боишься подавиться? — услышал он заботливый шепот Лидии, поэтому слегка приподнялся на локтях и в следующий миг прикрыл глаза от удовольствия. Юноша прикусил тяжелый фильтр зубами, чувствуя во рту одновременно и отвратительно-едкий, и родной на вкус запах никотина. Чтобы не порвать сигарету, он тут же улавил ее губами и, придерживаясь за середину, повернул голову к Лидии. Рыжеволосая, не долго думая, забрала из его рук спички. Одним взмахом руки, спичка чиркнула о коробок, и появился огонь. Подставляя зажженную спичку к сигарете, Гоша вдохнул дым в себя, чтобы сигарета запалилась. Усталость сняло как рукой, блаженство пришло во вкус. Он закрыл глаза, и довольная улыбка появилась на его лице, стоило ему сделать еще одну затяжку. Тогда сигареты были крепкими, грубыми и дорогими… Георгий курил «Мальборо». На то время это были одни из престижных и популярных марок сигарет. Марок сигарет в СССР было гораздо больше, чем сортов колбасы. Гоша курил разные сигареты, например, «Беломорканал», «Союз-Аполлон», «Прима», «Лайка», но «Мальборо» были все равно любимые. Практически все сигареты того времени были достаточно низкого качества, часто плохо прогорали, поэтому Георгий прибегал к импортным сигаретам, например из Болгарии или Кубы. А шикарно было курить «Мальборо», культовый бренд, советский символ «красивой жизни». Правда это не всегда приравнивалось к красивой жизни, как гласили. Юноша расслабленно откинул голову назад и выдохнул дым из легких, посмотрев на Лидию, которая так внимательно за ним наблюдала. — Знаешь, о чем я мечтаю в данный момент? — спросил у нее брюнет, стряхнув пепел. Девушка заинтересованно подняла брови вверх и двинула головой в его сторону. Гоша улыбнулся. Искренне. Перевел дыхание, снова вдохнул фильтр, не отводя глаз от собеседницы. Они сидели в большом поле, напротив солнца. Вокруг пахло сухой травой, вечерним закатом и дымом сигарет. — Я хочу снять собственное кино. Свою картину… Наконец, внести свою лепту, — он прикусил нижнюю губу. Больно. Прикусил больно. Жора поймал ее взгляд на своих губах и широко улыбнулся. — Искусство… — шепнул брюнет. — Для наблюдателей искусство красиво и приятно их глазу, а для создателей — боль, ведь так они совершают компенсацию самому «искусству» и знаешь, что?.. Я бы умер за него. Искусство — это взрыв, оно оставляет на земле хоть какой-то след, и этот след не пройдёт так быстро. Разве это не стоит жертвы? Я могу снять фильм с ужасной операторской съемкой, никчемными актерами, но это может стать искусством, ведь в нем будет смысл… идея. Подача. Будет то, что зацепит. Когда люди пытаются найти красоту в чем-то необычном — это не искусство. Простота — это искусство, ведь… Искать что-то необычное в простоте — сложная красота. Лидия еще долго смотрела на Жору, слушая их тишину. Она, облизнувши губы, задумалась над его словами и просто начала наблюдать, как ее собеседник курил, смотря куда-то вдаль. — А знаешь, о чем я мечтаю? — вдруг прервала она «их» тишину. — М? — Ты бы хотел когда-нибудь сбежать отсюда? Гоша замер, смотря прямо в глаза Лидии. Он вспомнил детство в деревне с родителями, поступление в университет, радость оттого, что его взяли в столь престижное заведение, свою первую поездку в Москву и свой первый прокат кино. Он сидел тогда во втором ряду, рядом с ним сидел Евгений, а сзади — Николай, Лидия и Софи. Тогда он впервые учуял сладкий запах парфюма Лидии. Она тогда продвинулась немного вперед, боковым зрением он увидел рыжие волнистые локоны и подумал об обладательнице таких прекрасных волос. Тогда они еще не были знакомы, тогда он впервые просто взглянул на нее. Правда, к сожалению, она на него — нет. Весь интерес девушки был тогда в кино в ужасно странной озвучке, а он осматривал ее лицо. Недолго правда, Жора быстро потерял к ней интерес и повернулся обратно к экрану. А запах ее слабых духов юноша запомнил надолго. Он вспомнил свой первый поход с новыми друзьями в Голосеевский лес. Тогда они подпалили все свои палатки из-за неаккуратности Коли. Женя притащил гитару и кое-как пробренчал, подпевая какие-то старые песни. Георгий смеялся, оттого, что он впервые чувствует себя с людьми хорошо. С людьми. Не с книгами, как обычно, не от просмотров фильмов или еще чего, а с людьми. До чего же тогда Гоша был так удивлен. — Вы посмотрите сколько звезд! Завтра будет тепло… — пробурчала Софья, закутавшись в свою красную олимпийку. — Завтра будет тепло… — повторил за ней Георгий, уставившись на небо. А ему было тепло прямо в тот момент. Несмотря на то, что приходилось спать на сырой земле, от мороза его ноги задубенели. Он чувствовал себя хорошо. Ему было тепло. Он вспомнил свою первую работу на сцене. Его первый сценарий — «Несчастная Сакура». Ох, сколько же тогда было конфликтов после его поставленной пьесы из-за Советско-японской войны в 1945 году. Но при этом Гоша чувствовал блаженство от всех криков и скандалов в его сторону. Он создал чудный сценарий, заставив трепыхаться весь Киев. Многие приходили посмотреть на спектакль, многие заметили талант Гоши после выступления. Так он и обрел популярность. Он вспомнил, как бегал с Колей по подсолнуховому полю, как ночами помогал закрывать сессию Софе, как от скуки работал в магазинчике бабули Нели — бабушки Жени, как так же от скуки вытирал книги от пыли, танцевал меж стеллажами и читал новые произведения вместе со своим товарищем. Просто было хорошо. Как однажды он с Лидией свалил все книги с верхних полок, как мучительно собирали их обратно. Как они оставались у него дома, и спали все в одной комнате, неуютно, тесно, была везде грязная посуда и чашки от чая, грязные пепельницы, заевший проигрыватель, и они спали практически друг на друге. Зато было тепло. Зато было хорошо. Он вспомнил, как со шланга мыл лошадей с ребятами, как они в следующую минуту обливались холодной водой и то ли от холода, то ли от радости пищали. Это было беззаботное время. Вся его жизнь казалась ему сладким сном. Хотел ли он сбежать?Проснись
Он проснулся в холодном поту в собственной ванне. От страха он осмотрелся, глубоко дыша. Холод — первое, что почувствовал юноша. Заморгав и панически осмотревшись, Георгий, дрожащий всем телом, вылез из ванны и, закутываясь в полотенце, аккуратно вышел из уборной и снова осторожно осмотрелся. На кухне сидела Лидия и пила кофе. — Тебе уже лучше? — без какого-либо интереса в голосе спросила рыжеволосая. Гоша, шумно дыша, и вытирал мокрые волосы. — Мы были в поле… — Что? Между ними царила тишина. Георгий уверенно повторил: — Мы были в поле. Лидия огорченно вздохнула, нахмурив брови, словно как от досады. В ее глазах проскользнуло сочувствие. — Мы были в поле вчера, Жор. Уверенность парня куда-то вмиг пропала. — Это было вчера?.. — Да, — снова замолчала. — Ты не помнишь? Брюнет мотнул головой. На этот раз девушка ничего не ответила, опустила взгляд на стол, где лежала ее книга, которую она читала. Чувствуя себя неловко, юноша вспоминал, что было, но разум был будто в тумане. Попытки были тщетными. Пропасть. Бездна. Он перемещается во времени? Обрывками забывает моменты своей жизни? Жора достал еще одну сигарету и закурил, присаживаясь за стол, напротив Лидии. Спокойствие окутало все тело, давая юноше расслабиться. Сигареты — источник его успокоения. На кухне пахло крепким кофе, который так сильно любит Лидия, почему-то мятой, старыми газетами и дымом его сигарет. Он подумал над тем, а может ему пойти в свой кабинет? Мысль взяла верх. Даже не переодевшись, он сжал губами фильтр сигареты и направился в ту самую комнату. Только переступив порог своей комнатки, он тут же ринулся к столу, а быть точнее, к шкафчикам, начиная быстро и нервно их проверять. Руки задрожали, никотин уже не успокаивал его. Достав белую баночку без каких-либо надписей, он, не думая, открыл ее и быстрым движением достал одну таблетку, положил под язык, прежде, конечно же, достав изо рта сигарету. Гоша уперся ладонями о края своего стола и взглянул в окно. Зажмурившись и шмыгнувши носом, Жора словно пришел в себя. Похоже он простудился из-за того, что так долго пролежал в холодной ванне. Так же быстро юноша достал свой блокнот из ящика стола и ушел обратно на кухню. Он вспоминал: — Да ни о чем я не мечтаю… — откинула тогда голову назад Лидия, лениво прокрутив ею. Она так и не дождалась его ответа, в тот миг на него нахлынули воспоминания, и он ответил скорее «нет», чем «да». В тот момент, Гоша еще подумал о том, что жалеет, ведь у него нет суперспособности читать людей, как книжки. Это было бы здорово, а книгу-Лидию он бы с радостью прочитал. На кухне парень снова сел перед девушкой за стол и открыл свой блокнот, доставая ручку и быстро начиная писать, что первое приходит на ум. Рыжеволосая бестия заметила странность действий друга. — Что ты делаешь? — Не мешай, — но юноша тут же поднял на нее голову. — Что читаешь? — попытался перевести тему. — Достоевский «Бедные Люди» — О чем книга? Девушка томно вздохнула. Не любила она, когда отвлекали от чтения. — Бедный чиновник берет под свою защиту семнадцатилетнюю сироту, за которую, кроме него, заступиться некому. Оба нуждаются в душевном тепле и сочувствии, которые черпают из почти ежедневной переписки друг с другом. Их история раскрывается в их же письмах, — попутно Жора курил свою сигарету, слушая подругу. — Какое несчастье… И оба они используют друг друга… — М? — Используют, говорю. Ты сама сказала: «нуждаются в душевном тепле и сочувствии», они посочувствуют друг другу, и их «история» закончится. Все, к сожалению, люди так устроены. — А ты знаешь? — Дайте человеку все, в чем он нуждается, и в ту же минуту он почувствует, что это все не есть все, — Георгий прикусил губу и что-то кратко записал в блокнот. — Все люди одиноки, но нам нужны не люди, а их чувства, которые они временно отдают нам, — далее он затянулся никотином в легкие и тут же выдохнул. — В наше время никто не одинок, — вздернула подбородок Лидия. — Ты просто… угрюмый пессимист, не видящий в людях ничего положительного. Разве можно так жить? — она шмыгнула от сигаретного дыма, разносившегося по всей кухне. — Я не пессимист. Я просто замерзший, усталый, голодный, обреченный оптимист, — улыбнулся Жора, так и не поднимая больше взгляда на собеседницу. А она еще долго сверлила его взглядом. — Люди умеют любить… — вдруг оборвала тишину Лидия. — Люди могут не уважать друг друга, не понимать чье-то мнение, обижать и оскорблять, но любят. — Люди не любят, более того, ненавидят тех, кого они обидели. — Это ты сейчас Достоевского цитируешь?.. — Мне он нравится… Как философ, но не писатель. Я много слышал, что он говорил, восхищался его афоризмами и цитатами, но книги… никогда не дочитывал до конца. — Не дорос еще просто, — пожала плечами девушка и направила свое внимание обратно к страницам книги. Через какое-то время рыжеволосая тяжело вздохнула и резко посмотрела на парня. — Дай! — требовательно сказала она. Гоша поднял на нее голову и непонимающе скривил брови. — Блокнот?.. — негромко спросил он. — Нет, сигарету, — Лидия протянула ему свою руку и, прежде чем отдать ей свое спасение и минутное успокоение, осмотрел ее руку. Бледная кожа, тонкая кисть руки, словно живая кукла. Георгий уверен, на ощупь она гладкая и нежная. — Спасибо, — сказала девушка, когда сигарета ловко оказалась в двух ее пальцах. Жора наблюдал за тем, как девушка подносила к своим пухлым и таким розовым губам сигарету. Его словно бросило в жар. Он наблюдал за ее ровным дыханием, то как она вдохнула никотин, затем выдохнула. Как дым прекрасными узорами поднимался к потолку кухни, исчезал, оставляя за собой лишь тошнотворный запах. Курила она красиво. — Нет, отдай, — резко вскочил парень со стола, пытаясь отнять у подруги сигарету. — Она моя, возьми себе новую! — Что за чушь? Ты с дуба рухнул? — Лидия осторожно встала со стула, отходя от стола на несколько метров. — Отдай! Обойдя стол, девушка бросила сигарету в раковину и хихикнула от злого стона Жоры. — Лидия, они дорогие! — А мне то что… — негромко произнесла девушка, наблюдая за тем, как Георгий бросился к мокрой раковине и с брезгливым лицом достал сигарету. Попутно Лидия осмотрела блокнот, беря его в руки, но недолго, Гоша заметил хитрость девушки. И единственное, что успела услышать Лидия, так это обозленный голос Жоры, прокричавший ее имя. Девушка ринулась бежать по всей квартире, с шумным топотом и писком в голосе, в попытках убежать от друга. Укрытие она нашла в ванной комнате. Быстро туда забежав, рукой, что есть силы тянула ручку на себя, чтобы Жора не открыл. А ее смех был таким звонким, таким чистым. Она смеялась с того, что ей удалось закрыться от него, смеялась просто потому что было весело. Жора прижался к двери, шумно дыша и глупо улыбаясь. Что-то внутри парня кольнуло, особенно, когда он слышал смех Лидии. И почему он никогда не говорил ей, что счастлив с ней? Вечером к ним присоединились остальные. — Да вас слышно с первого этажа… — забубнил я, когда только прошел порог квартиры Жоры. — А у нас для тебя подарок! — радостно запищала Софи, широко улыбнувшись. Георгий непонимающе нахмурился, взглянув на Лидию, которая не выдавая всех карт, лишь пожала плечами. В тот день мы все решили сделать подарок Гоше — подарить ему печатную машину. В его карьере она точно бы пригодилась, тем более, насколько мне было тогда известно, его утвердили сценаристом в некоторых спектаклях. Работы было, конечно, немало. Лидия рассказала, что после вручения подарка, он тут же закрылся в своей комнатушке. Его право. Его время работать. Одно я могу сказать точно — у Георгия явно был талант к писательству. Помимо того, что он днями напролет читал художественную классику и изучал ее, он писал. Огромные кучи мятых страниц всегда были разбросаны по его комнате, и никогда не было известно что это. Либо его какие-то личные домыслы, что более реально, либо что-то его личное, во что он изливал душу. Жора всегда говорил, что большинство фильмов или литературных произведений — о любви, и сам не скрывал, что пишет что-то о любви. «Любовь — не причина, по которой бьются сердца, но это причина, по которой я все еще заставляю биться свое. Это часть меня, которая никогда не сдается, даже когда остальная хочет умереть. Любовь подобна дереву: она растет сама собой, глубоко пуская в нас корни, и нередко продолжает зеленеть даже в опустошенном сердце». Поставив точку, Георгий глубоко вздохнул и посмотрел в окно. Солнце светило ярко, дома от солнечного света казались живыми, а в его комнате повсюду летала пыль, и ему казалось, что она светится. Именно тогда юноша почему-то вспомнил его разговор с Лидией о той книге, которую они обсуждали. Это заставило снова задуматься о словах девушки. Лидия не была глупа, Жора давно сделал для себя этот вывод. Просто их мнение вместе с взглядами на этот мир разнятся, как лето и зима. Он вспомнил повествование той книги и снова записал в свой блокнот: «Людям не нужна любовь, лишь ее свойства». Если бы у Георгия спросили, с чем у него ассоциируется любовь, то он был ответил: «Бледная кожа, насыщенный голубой цвет глаз, искусство любви к себе, французский язык, любой сорт вина, рыжие волосы, старые письма, кофе с молоком и расплавленное золото». Но затем бы он сказал: «Любви не существует». После разговора с Лидией на кухне, парень сделал для себя выводы и решил писать письма. Как там говорилось в произведении Достоевского? Повествование и история персонажей раскрывается в письмах… В последнее время Гоша заметил для себя, что он страдал потерей памяти. Это пугало и восхищало его одновременно. Больше всего пугало, когда он вдруг стал находиться в совершенно других местах. Как бы он ни старался подавать виду, что все в порядке, его все видели насквозь. Это пугало Жору больше всего — его видели насквозь. Первое письмо он написал той же ночью, как только ему подарили печатную машину. Одно от руки, второе на машинке. Письмо, что от руки, он судорожно перечитал несколько раз, плотно запечатал его и хорошо спрятал, да так, что сам через время забыл, куда спрятал. Только потом через время он рассказал мне, что спрятал свои письма. Какие еще письма, я тогда совсем не понимал, но я обладал хорошей памятью. — Не забудь: плательный шкаф, три коробки и внизу четвертая, маленькая, серенькая, а по краям золотистого оттенка три марки, и внутри нее письма, — толкнул меня в плечо Гоша и прошептал мне над ухом. Я удивленно на него уставился и прошептал ему в ответ: — Зачем ты пишешь письма? Гоша встал, выровнялся и попытался сделать вид, что пропустил мои слова мимо ушей, но мой настораживающий взгляд заставил его сесть обратно ко мне. Он нервно осмотрелся по сторонам и обратился ко мне: — Мне, кажется, что я стал теряться во времени… Я забываю некоторые моменты из своей жизни. Жора выглядел очень испуганным. — Я пытаюсь записывать то, что помню… Пишу свои высказывания по поводу чего-то, а то вдруг забуду? Я боюсь забыть все, что знаю. Решил это сделать в письменной форме, к кому-то обращаясь и… — Кому? — Это неважно, Колька, кому. Важно, кому это надо потом передать! — Кому?! Георгий шумно вздохнул. В тот день мы находились в том самом театре, где он подрабатывал. Мы сидели в зале, а кроме нас и актеров на сцене никого не было. Полнейшая тишина. В тот день он сказал мне, кому надо передать эти письма, и отдал запасной ключ от его комнаты. Я лишь смиренно вздохнул и пообещал ему, что выполню его просьбу. В тот миг я не понимал, что происходит с моим другом и нужна ли ему помощь? Я догадывался о том, что возможно он сидит на таблетках, знаете ли, это оказывается обычное дело, когда ты находишься в шоу-бизнесе или, например, ставишь спектакли в театре. Порой это казалось очевидной вещью: когда-нибудь у Жоры поехала бы голова. Вообще-то, в тот день он репетировал один из актов, что ставил собственноручно, а сам попутно отвлекался на разговор со мной. — Боже! Я вздрогнул плечами от резкого крика и взялся за левое ухо, что вопило от боли. Гоша нервно поднялся и, размахивая руками, что-то пытался донести до актера на сцене. — Что за абсурд? — все показывал свое недовольстве Георгий. — Где твоя аллегория? Я не слышу в твоих словах осмысления действительности! Где твой образ, Милая? — Но… я держу череп в руках, декорации украшены… — на испуганном вздохе ответила ему актриса. Георгий закрыл глаза после услышанных слов и шумно набрал воздух в легкие. Казалось, что все свои силы Гоша уже истратил сюда: в Большой театр, на эту актрису, спектакль. Словно каждый раз, когда он ставил что-то новое, частичка души покидала тело молодого режиссера и вселялась в большую сцену. Но он не чувствовал никакой отдачи. — Конечно… — тихо произнес он. — Использование аллегории в театрализации — это насущная необходимость, рождающаяся в процессе спектакля, ведь декорации тем и хороши, что замечаются зрителю… — довольно спокойно сказал Георгий, но эти слова он будто говорил сам себе. — Но ты играешь так, будто вовсе и не держишь никакой череп в руках! Образ в глазах — он есть! Но в словах его не слышно. Складывается ощущение, что ты просто стоишь и говоришь мне пустые слова, не понимая даже о чем они! Помимо того, что тебе дали этот гребаный череп, ты должна понимать, зачем ты держишь его в руках, и чувствовать эту атмосферу, что происходит вокруг тебя! Гоша как нервно и резко встал, так же и сел обратно. В попытках успокоиться он сделал несколько глубоких вздохов, но они, казалось, не помогли. Актриса молчала, словно проглотила язык, но ей и не оставалось ничего делать, ведь спорить в театре с постановщиком — себе же вырыть яму. Георгий еще несколько минут сверлил ее взглядом, думая, что с ней делать. Я же смотрел на все происходящее вокруг с большим чувством напряжения внутри. Тонкие руки Жоры потянулись к листам бумаги — к сценарию спектакля. Пару минут он что-то вычитывал в этих «бесконечных» для меня строк, а затем и вовсе прогнал актрису со сцены. Он не повернулся ко мне, сложил руки на грудь и мертвым взглядом уставился на пустую сцену. — Ты знаешь что такое фрустрация? — спросил у меня Жора. — Что это? — Впасть в состояние фрустрации — пережить целую гамму негативных чувств из-за невозможности достичь желаемого, — довольно-таки хриплым голосом ответил мне друг. От яркого света на сцене, я заметил его большие синяки под глазами и какую-то потерянность в глазах. Его глаза говорили больше, чем он сам. Тогда они твердили, что он и не знает, что делать дальше. В отражении его зеркального зрачка, словно был отображен красный запутанный клубок с кучей проблем. — Мне нужно это знать?.. — неуверенно спросил я после недолгой тишины. Мне как никому другому было трудно вести диалог с ним. Легче всего удавалось Евгению и Лидии, но точно не мне… И долгие напряженные паузы между нашими диалогами в который раз подтверждают это. — Ты когда-то чувствовал это… эту фрустрацию? — Думаю да… Наверное, это одна из вещей, которую чувствовал каждый… А ты? — А я ничего не чувствую… сейчас. Я насторожился. — Бесчувственность всегда была твоим лучшим качеством… — негромко произнес я. — Порой бесчувственность является единственным способом, чтобы выжить… — я повторил слова какого-то писателя, произведение которого прочитал на днях. Осматривая Георгия с ног до головы, я не думал, что он «бесчувственно выживает». — Порой бесчувственность является горькой болью, острее, чем наточенный нож, и омерзительный, словно химический ожог, — лицо Гоши не показывало никаких эмоций, глаза его были пустыми. Я забеспокоился. — Как думаешь это стоит записать в письмо? — это был риторический вопрос. — Будет как очередная цитата… — Жор, все в порядке… — успокаивал я его. — Ты не спал несколько суток, истратил все силы за писаниной, конечно, тут каждый бесчувственным станет. Не впадай в отчаяние, все хорошо. — А когда ты… именно почувствовал фрустрацию?.. — хриплым шепотом спросил он у меня. Я задумался над его вопросом и озадачено посмотрел вниз. — Вот любишь ты заморочить вопросами… Ох, наверное, каждый раз, когда чувствовал неудачу, Гош. От нее всегда исходит негативная гамма эмоций. Когда завалил первые контрольные, сессию… Теряешь какие-либо силы, точнее, веру в свои силы и возможности. Это самое печальное, что случается с нами. Георгий кивнул головой. В тот момент юноша задумался над тем, что был бы рад сейчас все потерять и обрести все заново, чтобы прочувствовать это. — Как там Лидия? — следом спросил он, и я, наконец, расслабился. — Хорошо, не звонила сегодня, у нее лекции. — Софья? — Тоже неплохо, с Женей в книжном магазине его бабушки порядок наводят. — А ты? — Я?.. Хорошо…***
Я чихнул от огромного слоя пыли на твердой обложке книги. Скривил лицо и почесал нос, я задумался над тем, что, возможно, у меня аллергия на пыль. Гоша стоял неподалеку и угрюмо листал первую попавшуюся под руку книгу. Я замечтался. Тогда нас окружали огромные стеллажи книг. Я до сих пор помню запах страниц и твердоватого переплета, запах книг, запах чего-то настоящего. Вокруг нас были не книги, нет — целая история, искусство, то, ради чего продолжает существовать человечество. В руках мой приятель держал книгу А. С. Грибоедова «Горе от ума». Он очень внимательно прослеживал глазами каждую строчку, словно вычитывая ее по несколько раз. Обычно редко встретишь Георгия с книгой в руках. С книгой, которая действительно его заинтересовала. — Грибоедов… — начал улыбаться сам себе я. — Пушкина и Достоевского мы знаем наизусть, а их жизнь чуть ли не по косточкам, но про Грибоедова знают лишь единицы… Где ты нашел эту книгу? — на моем лице появилась теплая улыбка. Обычно у меня всегда была такая реакция, когда я видел свое любимое произведение в руках моих друзей. — Лежала почему-то на полу, — ответил мне друг. — По мнению критиков, это не просто комедия, а реалистичные зарисовки из обычной общественной жизни, сыгранные на сцене, — с каким-то восхищением сказал я, улыбнувшись. Гоша посмотрел мне прямо в глазах, и я, наконец-то, мог выдохнуть с облегчением. В театре его стеклянные глаза выдали лишь какую-то потерянную усталость, безвыходность и страх, а тогда я видел то же тепло, только в отражении его голубых глаз. Помимо тепла, что-то еще… Будто искры доверие или счастья. Книги делали его счастливее. — Классицизм и реализм, — клацнул зубами Георгий. — Мне нравятся эти направления в книгах, но не видел, чтобы кому-то удалось так грамотно соединить их. Вышло очень разнообразно, подчеркивает уверенность и талант автора, — поделился своими ощущениями Георгий, и я снова широко заулыбался, словно какой-то дурачок. Мне было радостно на душе. Тот миг был поистине прекрасен: я обожал обсуждать книги с Гошей, что было редкостью в наши дни. — Мне кажется, слово «лицемерие» хорошо описывает это произведение. Эту комедию, — вздохнул я. — А как же проблемы со старым и новым поколением? — нахмурился Гоша. — Мне показалось, это было главной проблемой в пьесе. «Огромный конфликт поколений», — с выражением, словно актер на сцене произнес юноша последнюю фразу. Я задумался, прикусив губу. Вспомнил свои недопонимания и разногласия с родителями и задал ему вопрос: — Тебе не кажется, что и сейчас происходит то же самое? Вечное упорство со старым поколением и стремящимися к новой жизни безумцами нового поколения? — Нет, Коль, сейчас никто ни к чему не стремится, — вздохнул он. — Ни старое, ни новое поколение. Мы стоим сейчас в старом, пыльном книжном магазине и не думаем о том, что будем делать, потому что все и так уже давно решено за нас. Самое обидное, что большинство этого не понимают, лишь плывут по той реке, что говорят. Самое обидное, что когда это закончится, даже и тогда они не поймут в чем дело… Знаешь, с чем у меня ассоциируется слово «лицемерие»? — С чем?.. — практически шепотом произнес я. — Со словом «реализм». Мы замолчали. И никто ничего не смел сказать. Я лишь смотрел Гоше прямо в глаза и в тот миг думал о том, что он злобный гений. Тогда-то я и вовсе не понимал, в какой стране живу и живу ужасно. Лишь став старше, застав распад Советского Союза и лихие девяностые, жестокие нулевые и возможность прожить большую часть жизнь в совершенно другой стране — только тогда я согласился со словами Гоши. Тогда он был на шаг впереди, но молчал. И правильно, что молчал, был умнее. Но в тот день я отчетливо считал Жору безумцем. Я прямо в себе кричал: «Да как он мог о таком думать?! Рассуждать?! Как вообще могло придти такое в голову? Такие дрянные мысли!» Это, наверное, читалось в моих глазах, Жора все понял, но промолчал, он умнее. А я был глупым, когда молчал, когда считал что-то неприемлемым. Так меня воспитали — не мог я никому перечить. В проемном косяке появился Евгений, а сзади него плелась миниатюрная Софи, держа в руках ведро. Женя достал сигареты из карманов брюк, и Жора, как ни в чем не бывало, дал ему закурить. Я тогда стоял еще в замешательстве, даже и не слышал, о чем они говорили. Георгий что-то сказал о новом показе фильма, а Женя говорил, что-то в духе: «Ну, помогу, дружище. Не сердись». Я не хотел даже их слушать, я поник тогда в своих мыслях, развернулся от них и продолжил протирать книги влажной тряпкой от пыли. На удивление весь оставшийся вечер прошел неплохо, Гоша даже ни разу не задевал сложные темы во время дискуссий и вел себя как-то спокойнее обычного. Насторожила меня одна вещь: ближе к семи часам вечера, когда мы, в принципе, забыли ради чего здесь собрались, в магазин постучался подозрительный незнакомец. Глядя на него, складывались не самые лучшие впечатления, но большою странностью оказалось то, что Георгий знал этого мужчину и вышел к нему на улицу, дабы что-то обсудить. Тогда я не предал этому никакой огласки. Что уж там… У Гоши было много приятелей на то время, его знал почти весь Киев, эти «странные» встречи были привычным делом. — Все в порядке? Я дернулся и развернулся. Это была Софа. Милая, добрая Софья, которая так милостиво и без притворство мне улыбалась, как мог делать, например, Гоша. Она всегда помогала Евгению в случае необходимости и всегда была в лучших отношениях с его бабулей. Они, казалось бы, были лучшими подругами. Бабуля Неля очень любила Софью. А дальше было уже неясно, то ли девушка помогает Жене из-за прекрасных отношений с его бабушкой, то ли из-за немаленького интереса к самому Евгению. — Да, — неуверенно ответил я, расстроено улыбнувшись. Комната провоняла запахом дыма сигарет, и Женя еще курил в сторонке, сидя на своем письменном столе. Единственным нашим освещением была лампа на столе. Я чувствовал себя в уюте, словно находился в своем семейном очаге. Я сидел в небольшом старом кресле, помню, что он был темно-зеленого цвета. Кресло было возле стола Жени, а перед ним открытый дверной проем в другую комнату, в сам книжный магазин, но с моего вида я смотрел в окно, как Гоша о чем-то говорил с тем самым мужчиной, и изредка поглядывал на входную дверь. Я помню… там пахло сигаретами и книгами. Всегда там пахло именно так, что запах казался роднее обычного. Соня сидела напротив меня в точно таком же кресле, поджав свои коленки к себе, и читала какую-то книгу. Я рассматривал ее, потом книгу, а потом дыхание забило тревогу, когда я боковым зрением случайно увидел в дверном проеме ярко-рыжие волосы. В тот миг Лидия столкнулась с тем самым мужчиной взглядом, и я наблюдал за тем, как он смотрел на нее. Я почему-то сжал кулаки от какой-то нахлынувшей на меня агрессии, во мне бурлила ревность, я ревновал ее, потому что понимал, что это был за взгляд. Нет, я не ревновал Лидию как «девушку», вы не подумайте, я ревновал ее как самого близкого человека, беспокоясь за нее, зная, что у того рыхлого сорокалетнего мужчины только одно на уме. Лидия не слепа — она тоже взглянула на него, но ее взгляд не выдавал заинтересованности, как у него. Спустя столько лет я и забыл его имени, допустим, он был Григорий Аркадьевич. Так вот. Григорий Аркадьевич, словно улыбнулся глазами, рассматривая Лидию, но не как девушку, а как мясо, плоть, то, чем можно поживиться. Она остановилась, но ее вниманием овладел Гоша. Почему-то всегда именно он. — Ты чего тут стоишь? — еле слышал я с улицы, благодаря открытым окнам в помещении. Жоре же было совсем все равно. Его пустые глаза ничего хорошего не передавали. Он даже и не заметил, как Григорий Аркадьевич смотрел на его подругу. Он смотрел вниз, на землю, похоже о чем-то насторожительно думал. — Лидия, проходи в магазин, — привычным хриплым голосом ответил ей Гоша, но девушка не приняла все близко к сердцу и, пожав плечами, гордо зашла внутрь магазина, не заметив этот похотливый взгляд Григория Аркадьевича напоследок. Я зажмурил брови. Софья дернула плечами, услышав звук открывавшихся дверей. Женя затушил сигарету в пепельнице и взглянул на рыжеволосую деву. — Привет. Чего вы такие хмурые? — озадачено поздоровалась Лидия, кинув свой черный портфель возле моего темно-зеленого кресла. Она взглянула на Софью, та ей улыбнулась, но снова дернула плечами. Я резко повернул голову обратно к двери, наблюдая за тем, как Григорий Аркадьевич заходит в книжный магазин вместе с Гошей. Выглядел мужчина очень вальяжно: руки в карманах, расстегнутые три первых пуговиц на выглаженной рубашке, черный очки, что висели на них, и довольная улыбка на его морщинистом лице, осматривающем все вокруг. Остановились они в самом магазине, не заходя в открытую комнату. — Вообще-то, мы закрыты, — я услышал голос Жени и то, что он с громким хлопком закрыл книгу, которую все время держал у себя в руках. Его голос был твердым, как никогда и достаточно громким, ведь знал, что они услышат. Григорий Аркадьевич обернулся на голос Жени, и его насмешливая улыбка стала еще больше. — О, как жаль. Мой приятель мне об этом не сообщил, — указал он взмахом головы на Гошу. Гоша, почему ты стоишь в стороне? Женя нахмурил лицо, недовольно взглянув на Георгия. Он готов был сказать еще что-то в ответ, явно не очень хорошее, но касание Лидии к его ладони остановило Евгения. Я почувствовал горечь напряжение. — Уютно у вас тут… Вы тоже меняете книги на макулатуру? — задал вопрос непрошеный гость. — Моя бабушка получала эти книги из провинции, покупала на официальных мероприятиях, ознакамливалась с планами издательств на следующие годы и заказывала эти книги. Она не стала бы отдавать их за какой-то талон на макулатуру. — Так, значит, это магазин Вашей бабушки? Чудно… Что ж, она имеет чувство достоинства, это впечатляет, — Григорий Аркадьевич вновь уводит взгляд, осматривая книжные стеллажи. — В свое время я совершал покупные подписки на собрания сочинений у спекулянтов. Так мне удалось приобрести сборник сочинений «Александра Блока». Не только сочинения можно было приобрести благодаря спекулянтам, непосредственно, книги тоже. Таким образом, я приобрел Трехтомник А. Дюма. Правда у этих гребаных спекулянтов книги стоят чуть ли не 25 рублей. И куда смотрит милиция, когда эти идиоты устраивают собственные рынки в парках? — возмущенно произнес мужчина. Мы все молчали. Казалось, что мы боялись произнести даже и слово, даже Гоша стоял молча, смотря вниз в пол, и лишь изредка посматривая на Григория Аркадьевича. Только Женя решился что-то смолвить. — Вы хотите у нас что-то приобрести? — этот вопрос был задан без всякого интереса в действиях Григория, казалось, что он это понял. — Нет, уж, Вы что… Хотя, я бы не отказался от книгообмена. — Мы никогда ранее не приводили книгообмены, — фыркнул Женя. — Это книжный магазин, а не рынок. Сюда нужно приходить покупать книги, а не приобретать другими способами. — Юноша, Вы резок. — Вы тоже, раз осмелились прийти в выходной магазина. — Женя… — Софья обеспокоено отдернула его за рукав рубашки. Парень взглянул на нее, недовольно сверкая искрами в глазах, девушка продолжила, — не стоит… — она повернулась к мужчине. — Вам что-нибудь показать? Может Вас что-нибудь конкретно интересует? Я покажу Вам все, что вы пожелаете. — Девушка встала с кресла, откладывая свою непрочитанную книгу на письменный стол. — О, как Вы любезны… — довольно усмехнулся он, но затем снова посмотрел на моего друга. — Евгений, верно? Дам Вам совет: будьте немного снисходительны и слушайте иногда свою подружку. — Пройдемте… — быстро протараторила Софья, уводя Григория Аркадьевича в зал, чтобы он больше не пересекался с Женей. Гоша стоял, словно неподвижный, в принципе, как и мы все. Но как только они скрылись за книжными стеллажами за обсуждениями чего-то, Лидия разъяренно дала Георгию придти в себя, ударив его по затыльнику. — Что это значит?! — не сдержала свои эмоции девушка. — Лидия, тише… — неспокойно выдохнул Евгений. Она осмотрела Женю, словно взглядом соглашаясь с его словами. Лидия всегда была тверда и прямолинейна, она никогда не боялась дать отпор в случае чего. Холодный, ничего не предвещающий хорошего, взгляд рыжеволосой снова покосился на молчаливого, будто пай-мальчика Гошу. Свои руки она сложила на груди. — Гоша? — Что? — падал на дурака Жора. — Кто это?! — Это… директор театра. Моего театра. Лидия вздохнула. — Хорошо… Что он тут делает? — Я без понятия. — Жора, ты раздражаешь, — на голос Жени Лидия резко обернулась. — Нам проблемы не нужны. Мало ли, еще настучит на нас что-то… — Не переживайте, все хорошо, — отнекивался Георгий, но этими словами он успокаивал лишь себя. Я, как ни странно, все это время молчал, что было свойственно. Я посмотрел на Евгения. С виду он был спокоен, но эта ситуация выбила бы его из колеи. — А ты чего пришла? — спросил Гоша у Лидии. — Чтобы ты спросил, — негромко ответила девушка. — Я пойду к ним… — Я с тобой, — подрываясь, сказал я и спустя пару секунд направился с Лидией в зал. Женя смотрел нам вслед, глубоко и отчаянно выдыхая. Вставая с письменного стола, парень похлопал Жору по плечам и предложил ему закурить, чтобы сгладить неловкость этой ситуации. — Я-то догадываюсь, о чем вы говорили, — вдруг нарушил тишину Евгений. — Да ну… — Нет, Жор, я не Лидия и читать нотации тебе не собираюсь, друг. Просто… Тебе же дальше жить… — Да это мои проблемы, — перебил темноволосый. — Это первый шаг. Осознание собственных проблемах — успех к их решению. А я, надеюсь, буду держать все под контролем. — Только дурака из себя не строй, как сейчас. Стоишь, глазками хлопаешь. Смешно же! — от слов Жени, Гоша замешкался. — Ладно, я пойду проверю, что они там… Что-то слишком тихо. Жора кивнул, не шевелясь, продолжая стоять на месте. Второй шаг. Он осознал, что его тело взаправду накрыл страх. Он не притворялся. Прикусив губу, Жора запустил пальцы в свои темные, словно смоль, волосы, и несильно оттягивает их назад. Очередной раз выпуская тяжелый вздох, он уперся ладонями о стол и подумал о том, что ему делать дальше.***
Поздний вечер. Казалось бы, темнело уже не так рано, но как только мы вышли из магазина Бабули Жени, громко с чего-то смеясь, даже не обратили внимание, на то, как ночь окутала город. Я шел, беззаботно смеясь, приобнимая Женю за шею. На удивление, наш меланхолический друг Жора вышел из своей бездны грусти и активно участвовал в разговоре. Не странно, что наша «уборка» в магазине затянулась до пол-одиннадцатого вечера. Она всегда так затягивалась. Я остановился, со мной остановились и Женя с Софой, так как мы шли в обнимку. Я смотрел на небо. Совсем хмурое, покрытое мрачными облаками, не было видно даже луну. Все за мною подняли голову к небу. — Что-то поздно мы задержались… кто куда? — спросил я. — Девчонок же нужно проводить, — улыбнулся Женя, приобняв теперь Софью за плечи. — Темные ночи, темные улицы пугают… — Вот ты и проводишь! Нам как раз с Лидией по пути, — улыбнулась следом Софа, посмотрев на подругу, что подошла к ним поближе. — Ох, Евгений, меня провожать далеко. — Да пустяки! — Вот и славно… Лидия, хочешь, я с вами поеду? А то, Жень, домой возвращаться одному скучно же будет. А мы потом высадимся на остановке и проводишь меня. — Как прикажите, Софья, — улыбнулся Евгений. — Мы пойдем тогда, — вмешался Жора. — Колька может быть и у меня останется. — Ну уж нет, — скривился я. И вдруг меня охватила скованная печаль. Это был удушающий миг прощания. Мрачный миг. Был он каждый раз, и каждый раз я думал, что это мимолетное прощание, ведь мы вскоре увидимся. Была бы моя воля, я бы с ними проводил дни и ночи, спал бы под одной крышей, ел бы с одних тарелок, лишь бы они не оставляли меня каждый раз, лишь бы не чувствовать эту тревогу вновь, когда дело доходит… до прощания. Мы вдвоем с Жорой проводили их на остановку. Ожидая автобус, мы бурно обсуждали планы на ближайшие дни. Мы планировали все заранее, чтобы все смогли увидеться поскорее. Привязанность душила горло, когда я подходил к каждому, обнимая его. Тогда я четко осознавал, что это те люди, с которыми я не хочу прощаться. Никогда. — Пока-пока! — помахала нам Софья с солнечной улыбкой на губах, забегая в автобус. К сожалению, этот миг не удавалось избежать. Прощание нужны были всегда. — Лидия, стой! — вдруг опомнился Жора, доставая из черной кожаной куртки какой-то сложенный лист бумаги. Обернувшись, Лидия не успела глазом моргнуть, как Гоша ловко вложил этот листочек бумаги ей в ладонь. Прикрыв своей теплой ладошкой ее, он негромко сказал, — прочитаешь, как будешь дома. Каждый момент, проведенный с ними, я запоминал навсегда, чтобы, придя домой, мне было что вспоминать, прокручивая в своей голове моменты, словно кадры в кинотеатре. Наверное, настолько сильно я был привязан к ним. Лидия молча смотрела на сверток бумаги и, ничего не отвечая, зашла в автобус, прежде же, конечно, попрощалась с нами. Интересно, а делали ли они тоже самое, когда приходили домой? Или это только я был настолько помешан? И тень автобуса пропала на горизонте, ничего не было видно, кроме мрачных улиц и дорог, ведущих в неизвестность. Я смотрел вдаль, словно провожал автобус взглядом, и подумал о том, здорово было бы как, если бы однажды, мы без спешки просто сели на случайный автобус и уехали бы далеко-далеко. Я будто, сам того не понимая, планировал наш побег, и это — все, что я мог — лишь фантазировать. Чирк. Дым сигарет. Негромкий кашель. — Пойдем? — негромко, сиплым, уставшим голосом спросил у меня Жора, выдыхая никотин в сторону. Мои глаза были опечалены, нужно было уходить. Но я стоял на месте, недолго смотря на своего приятеля. Тот неторопливо ждал. Каждый раз при встрече с ними, я окунаюсь в прекрасную атмосферу настоящей дружбы, беззаботного времени и мимолетного счастья, веры в людей, и я думаю о том, насколько жалок, бесцветный, сырой мир, когда я возвращаюсь домой. — Пойдем, — на выдохе ответил я. Хоть и не был готов. И мы ушли. Скрылись за темными переулками ночи, холодных улиц, ведь был май. Нас сопровождало молчание и сигаретный дым. Мы пропали с горизонта. Мы ушли.
