Русское Чтиво

Софья

      Эти строки я начал писать приблизительно в четыре часа утра, когда, впервые за столь долгие годы, смог вспомнить запах ее волос. Софья. С-о-ф-ь-я. Запах ее волос — яблоко, сладкое яблоко, яблочный пирог, яблоко в карамели, яблоко с корицей. Софья. Милая, нежная Софи. В ее карих глазах я всегда мечтал утонуть. И тонул каждый раз, когда видел. У меня, например, темно-карие глаза, будто болотные, грязь, ничего красивого, но глаза Софьи — были светлыми, а на солнце радужка обретала золотистый цвет. Гоша всегда в поэтичной форме говорил: «У Софьи сияют глаза, они золотые. Такие искрящиеся, такие трогательные, иногда лаской и нежностью пропитаны; иногда стеклянные от недосыпа. Ее глаза — светлая душа». Бледная кожа, совсем-совсем бледная. Бледнее, даже чем у Лидии. Бледная, но красивая, нежная и с веснушками вокруг носа. Однажды со скуки Лидия решила сосчитать количество веснушек на ее лице и точно заявила: «215». А волосы были у нее кудрявые, черные, как смоль. Ее касания были нежными, глаза любимыми и золотыми. Она излучала радость. Она была нежной.       Моя нежность — это Софи.       Я взглянул на часы. Было ровно 04:47, но в сон не тянуло, наоборот, меня пробирало до мурашек, до самых костяшек, я услышал такой… знакомый, родной запах. У меня цвели яблони в саду. Каждый год, в одно время, как только зацветут яблони, я испытывал одно и то же ощущение, вспоминая запах ее волос и золотистую радужку глаз. Я никогда не мечтал о Софье, как о девушке. Я мечтал о ней, как о человеке, которого я хотел видеть рядом с собой всегда. Вы не представляете, как сильно я жалею, что не сказал ей этих слов раньше.       Почему-то сейчас я понял, что все это время меня окружали самые удивительные дамы на свете — Софья и Лидия. Спустя столько лет мне не удалось повстречать хоть какого-нибудь капельку походящих на них. Наверное, незаменимых дважды не встретишь?       Милая Софья… Она была нежной ко всем и всему, была любима нами и любила всех вокруг. Она спасала каждого, но никогда не спасала себя. Она всегда любила мужчин, но мужчины никогда не любили ее. Они расценивали милую Софью как продукт, которым можно воспользоваться, а Софья хотела лишь быть любимой. Копаясь в ее несчастливом детстве, картина становится проще. Она была из многодетной семьи, не столь богатой семьи, и родители, кажется, не давали ей должной любви и внимания. Возможно, поэтому она готова была кинуться к ногам каждому, кто назвал бы ее просто «красивой». Однажды она упала на порог к Лидии вся в слезах, плача сильно оттого, что отец назвал ее непутевой девицей легкого поведение. Ведь Софье тогда было уже двадцать три года — а замуж так и не вышла. Вот и стыдила ее вечно родня, покоя не давали, либо давили ее «понятиями», либо унижали.       Я никогда не был согласен с этими словами. «Непутевая», «девица легкого поведения», «блудница» и «гулящая». Никогда она не гуляла, никогда не было непутевой, наоборот даже. Софью в первую очередь интересовала собственная жизнь и учеба, она хотела видеть спутника рядом с собой, но всегда мечтала прежде реализоваться сама. Какое-то время она и вовсе была потеряна, не зная что делать с собственной жизнью. Куда пойти? Кем быть? Кем-то она точно станет, но хочет ли этого? Именно этого? Знаете, Софья всегда слишком много думала. О том, о чем думать не стоит. Например, если Жора тоже много думает, то думает чисто по-фанатски, и это никак не влияет на него, а на Софью — еще как.       Какое-то время ее одну было страшно оставлять. Как надумает что-то, так столько дел натворит и наговорит страшное. Простыми словами, вгоняла себя же собственным мышлением в капкан и от этого страдала. Но я никогда не считал, что это ее проблема и вина. Проблема и вина ее родителей, что довели дочь до такого. Убить мало! Мы очень злились на них, но они были такими… противными личностями, и бесполезно было им что-то говорить. Что же сейчас? Она повзрослела и многое уяснила для себя. В самом начале нашего знакомства я запомнил ее как тихую и скромную девчушку, которая явно не любила себя, позже ее глаза блестели, и я не встречал веселее человека, чем она. В ее голосе всегда слышны позитив и радость, она всегда шутила и никогда не появлялась в плохом настроении. Она была ярким лучиком среди всех нас. Софья всегда собирала нас вместе, никогда не давала нам сидеть на месте. Ее улыбка была олицетворением искренних чувств, Софа никогда не фальшивила улыбкой, никогда не врала.       — Лидка! Лидка! Я такая счастливая! — кричала радостно темноволосая, крепко обнимая подругу. Ее голос чуть дрожал, будто бы она готова была заплакать от счастья. — Я так рада, что встретилась с вами… Что мне удалось сойтись со столь чудесными людьми! — утыкаясь носом в шею Лидии, все бурчала она, затем поглядела на нас. Мы тогда были у Лидии в гостях, жила она в частном доме, и на заднем дворе стоял дуб. Мы тогда пытались повесить качели, что сделали в мастерской. Это было прошлым летом, когда мы все остались у Лидии ночевать, дом большой, как-то помещались. Было жарко, мы трудились, а девчонки, включив магнитофон, отдыхали в теньке. Слова подруги вызвали у Лидии теплую улыбку на лице, она приобняла Софью в ответ и прикрыла глаза следом, наслаждаясь этим моментом. Их объятья были жаркими, но отдаляться друг от друга совсем не хотелось. Тогда девушка овладела мыслью, что рано или поздно их пути разойдутся, и что будет тогда? Ей захотелось заплакать, она переубедила себя, что не нужно плакать, ведь они всегда будут вместе.       — Это ведь навсегда? — прошептала она, только так, чтобы одна Лидия услышала. Она повернула к ней голову и уставилась, глядя в глаза, долго смотрела, около пяти секунд, будто думала. Лидия сжала челюсть, а затем перевела взгляд на нас. Я тогда, честно говоря, не заметил этот взгляд, полный надежды и любви к нам. Мы тогда спорили о том, как правильно затянуть веревку, нам было не до этого.       Слыша наши голоса и наш спор, у Лидии это снова вызвало улыбку. От жаркой погоды было будто трудно дышать. Мы перебирали гвозди и бурно обсуждали спор. Жора периодически посматривал на девчонок, на Лидию. Дарил им улыбку. Мы ночевали тогда у семьи Лидии почти неделю, так как ее родители уехали в отпуск на море. А мы пасли лошадей, а когда было скучно, играли в самодельный гольф, но затем мы поспорили с девочками, что сделаем собственноручно им качели. Девочки лежали около следующего дерева, Софья рассматривала облака, а Лидия читала Булгакова. Вокруг нас была зелень и лютая жара, спасала лишь вода. Семейные сады Лидии и поля вокруг были прекрасны, это было нашим настоящим местом отдыха. Евгений чуть не ударил молотком по колену Жоры, от чего и вылился новый конфликт и новая бурная тема для разговора.       — Да, — кратко ответила Лидия, — навсегда.

***

      Софа стояла посреди пыльной комнаты и прожигала взглядом не менее пыльную книгу. Тонкие пальцы аккуратно выводили узоры на толстой обложке. От большого слоя пыли хотелось то ли чихнуть, то ли задохнуться. Последовал глубокий вдох, который эхом прошелся по просторной комнате.       — Доктор Живаго… — шепотом повторила Софья название книги и слабо улыбнулась. Комната, в которой она находилась, была пуста. Она взглянула на стеклянный шкаф, который был заполнен книгами.       Осматривая каждую из них, улыбка девушки становилась шире, словно каждая книга напоминала ей о каких-то теплых воспоминаниях.       Пальцы на книге вдруг сжались, а сердце девушки забилось вдруг сильнее, словно после этих воспоминаниях резко стало очень больно. Больно в грудной клетке, больно там внутри, где никто не видел. Костяшки занемели, трудно было даже дышать, хотелось разрыдаться и кричать, но она не могла позволить даже пустить слезинку. Пыльную книгу она прижала к груди, подбородком упираясь об краешек книги, шмыгая носом, сзади себя в дверном проеме она услышала приближающиеся шаги. Софье пришлось смириться с тем, что теперь она не одна, и глаза не были столь стеклянными. Она вдруг охрипшим от слез голосом решила заговорить:       — Бабушка всегда была без ума от Пастернака… Вроде как где-то у нее были сборники его стихов. Она любила читать мне их перед сном… — в глазах девушки читалась грусть, но улыбка на ее лице была нежной, она улыбалась собственным словам и воспоминаниям, что озаряли ее, как только она вошла в эту комнату.       — Всем детям читают колыбельные, а твоя бабушка читала Пастернака… — в голосе, что был рядом не читалась грусть как у Софьи, скорее, презрение и осуждение. Софа резко обернулась, прижимая книгу сильнее, кровь закипела, а глаза загорели от ярости.       — Ты не в праве ее осуждать, мама… Она чересчур много сделала для нашей семьи, чтобы после смерти говорить про нее такое, — голос девушки дрожал, а спустя пару секунд она жалела о своих словах. Она никогда не позволяла грубить матушке. Анна Сергеевна — так звали ее мать, вмиг замолчала и молчала в напряжении несколько минут, угрюмо смотря в одну точку. Софья боялась, что в один момент она взорвется, как обычно это происходило.       — Отец скоро приедет. Останешься с нами на ужин? — со вздохом спросила женщина, быстро переводя тему, отчего девушка хотела облегченно выдохнуть. Софья нервно заправила волнистую прядь за ухо и, напряженно прикусив губу, ответила:       — Спасибо… за предложение, но я… у меня немного другие планы.       — И какие же планы дороже собственной семьи?       — Мама… — Софья кусала губы, опуская глаза в пол.       — Нет, мне просто интересно. Мне интересно услышать, что какие-то дружки с улицы дороже тебе, чем родная семья. Как хорошо, что отца рядом не было, иначе сразу бы отменила все свои «планы».       Милая Софа глубоко вздохнула, ей стало жарко. Она предпочла молчание. Анна Сергеевна сложила руки на грудь и еще несколько минут сверлила дочь взглядом. Она молчала. Молчала, как партизан, прекрасно понимая, что бесполезно тут что-либо говорить. Это был тот самый момент, когда молчание было чересчур громким. Напряжение нагревалось с каждой минуты, словно дрова в костре, и от этого Софи становилось не совсем хорошо. Это была очередная, обычная встреча с матерью, они всегда сводились к этому: Софье становилось нехорошо. В тот момент она бы предпочла сделать себе зеленый или, возможно, имбирный чай, открыть первый попавшийся под руку сборник сочинений какого-нибудь классика, завалиться в старое темно-зеленое кресло среди таких же пыльных книг и улететь в собственный мир иллюзий и фантазий. Книги позволяли ей расслабиться и на мгновение почувствовать себя хорошо, ведь на нее никто не давит.       Как ни странно, Анна Сергеевна, не бросив ни слова, ушла на кухню.       Свободно выдохнув, Софья направилась к входной двери и, не сказав ничего матери на прощание, покинула квартиру, быстрым шагом спускаясь по лестнице вниз. Они жили в пятиэтажке, кстати, на пятом этаже. Иронично, правда? В тесной трехкомнатной квартире… Насколько я еще помню, ее родители проработали всю жизнь на молочном или стеклотарном заводе и, благодаря своему уважаемому труду, получили эту квартиру. До этого они жили в частном доме в пригороде, в каком-то поселке, в доме родителей Анны Сергеевны. Этот период в своей жизни Софья запомнила надолго и хорошо, это было, практически, ее счастливым и беззаботным детством. Однажды она написала про него стих под названием «Розы догоревших садов».       Она рассказывала, что писала его на протяжении шести месяцев. Тогда-то ей было всего семь. Ее дедушка работал в сфере производства деревянной тары, редко когда был дома и трезв, а бабушка была учителем литературы и языков. Родители по мере занятости работой на заводе спихнули Софью бабуле, а та, в свою очередь, не давала скучать внучке. Надеюсь, для вас теперь более понятно, кто привил Софье любовь к книгам да и не только это. Сколько я с ней не общался, она всегда говорила, что бабушка была для нее авторитетом в глазах, женщиной для подражания и не скрывала того, что и сама пошла на филологический в честь своей бабули, настолько сильно она ее любила.       Кстати, звали ее Ларисой Евгеньевной.       Она была мертва уже как сорок дней, а чувства Софьи были разбиты вдребезги.        — Они всегда будут чем-то недовольны, — каждый раз твердила Софья, как только мы упоминали в разговоре ее родителей. Ее отец пьяница, работал на заводе уже несколько десятков лет и не видел ничего дальше бутылки, хотя в детстве она не так часто его видела, ведь работал он до поздна или вообще не удосуживался придти. Мать ее — Анна Сергеевна приняла на себя роль несчастной женщины, что прожила двадцать четыре года с неудачником, зарабатывающим копейки, в то время, как он оставил на нее четверо детей. Софа нечастно говорила об этом с матерью, они вообще практически не откровенничали между собой, но она видела, что ее мать лишь несчастный персонаж в этой пьесе, с кучей детских травм и трагической жизнью.       Она ее не жалела, нисколько. Просто наблюдать за ней было больно. После смерти бабули, Софья не чувствовала вообще, что у нее есть семья, родители, что опекают и любят ее. Милая Софья чувствовала себя очень потеряно, словно она всю жизнь была черным котом, которого приютила милая старушка, но после ее смерти — отдать кота некому, и его просто выкинули его на улицу.       Покинув дом, девушка смахнула слезы с глаз. Свежий воздух привел в себя, и она ничего не придумала, кроме как пойти в свое «безопасное» место.       Звон колокола быстро привлек внимания людей, находившихся внутри книжного магазина. Софья снова пришла в магазин бабули Евгения, потому что это было единственное место, где она могла спрятаться ото всех. Сбежать. Здесь ей было комфортно и хорошо. Здесь она проводила время со своими друзьями, которые действительно ценили ее. Красные глаза Софьи выдавали, будто что-то не так, но она приняла решение снова молчать.       — Доброе утро, бабуль Нель, — улыбнувшись, поздоровалась студентка, кивнув женщине, что сидела за небольшой кассой и читала очередную книгу.       — Утра, — услышала Софья, но ответа за ней не последовало, так как прошла в… подсобку… кабинет бабули и Жени… склад других книг? Без понятия. Она лишь улыбнулась себе и бросила свою сумку в темно-зеленое кресло. Боковым зрением Софи заметила своего друга, который что-то писал, сидя за столом. Это вызывало интерес, писал он явно что-то поэтичное, девушка улыбнулась сама себе еще шире и подошла к столу поближе.       — Вдохновился Жорой и решил податься в поэты? — с ласковостью спросила Софья, не скрывая своей светлой улыбки. В столь переломный момент для нее она была рада видеть именно Женю.       — Да куда мне уж там… до вашего «Жо-о-оры-ы», — протянул юноша и следом засмеялся. — Никогда ранее не писал стихи, но недавно перебирал книги и увидел сборник каких-то стихов, где вообще не было рифмы. Показалось дребеденью, но заинтересовало, решил попробовать себя в этом деле.       Софья пожала плечами.       — Что-то да Гоша говорил о таких стихах… Не помню правда.       — Гоша всегда что-то говорит…       — Ах, ну да… — резким ударом в груди, Софья почувствовала неловкость. Евгений был уставлен в свой пергамент, силой выжимая из себя строки слов, и даже не смотрел на нее. Совсем не был заинтересован в разговоре, совсем не был заинтересован в девушке напротив. — Да… — от неловкости этого разговора она готова была раскраснеться, как помидор. Девушка осмотрелась вокруг, вновь слушая удушающую тишину. То ли комната, то ли кабинет оставался все тот же, рассматривать было так-то нечего. Скучающе и одновременно неловко водя глазами туда-сюда, Софья вновь опустила их на Женю.       — Как твои дела? — спросила она, натягивая улыбку.       — Нормально.       Милая Софья снова замолчала, думая, что спросить.       — А бабуля как? Справляетесь, да?       — Да, все успеваем. Спасибо, что спросила.       Она думала о том, что еще спросить, но больше всего ей хотелось почему-то разрыдаться, задаваясь вопросом: «Ну почему он даже не посмотрит на меня?»       — Сегодня так хорошо… Погода хорошая, я имею в виду. Не жарко, ветер дует…       — Да.       Молчание.       — Да… — шепотом повторила Софи и от неловкости речи поправила выпавшую прядь за ухо. Они оба замолчали. Молчание длилось слишком долго, девушка продолжала стоять возле стола, неловко кусая губы и томно дыша.       — Купи сегодня бабушке цветы… — вдруг прошептала она.       — Зачем? — уже более удивлено спросил Евгений.       — Ей будет приятно. Она ради тебя так старается… Моей бабушки уже нет сорок дней, я жалею, что не дарила ей цветов… Очень сильно жалею… Не хочу, чтобы потом и ты жалел.       Евгений поднял на нее голову и кратко взглянул.       — Прими мои соболезнования.       — Да ничего… Все хорошо, я уже… смирилась.       Женя кивнув ей, продолжил дальше выводить чернилами строки.       — Хорошо, сегодня куплю что-нибудь ей. Как раз базар недалеко.       Вновь молчание, которое раздирало душу Софье. Ей казалось, что она надоедает ему. Действительно, он был занят своим делом, и ему вовсе было не до нее. Софья кусала губы и нервно осматривалась, пока вновь не решилась заговорить.       — Ну как?.. — прервала она наконец эту громкую тишину. — Получается писать?       — Пока не знаю.       — Название хоть придумал?.. — неуверенно задала вопрос девушка.       — Да-а… Сейчас, — опустил Женя свои глаза в лист. — «Гнёт Души и Страх»       — Звучит очень громко… — практически шепотом прошептала девушка.       — Я знаю, я стараюсь над ним. Так или иначе, работы пока нет, отвлекаюсь от напрасных мыслей и записываю сюда.       — Нет? А я вот… пришла. Понедельник, думала, у вас тут завал, лишние руки не помешают, — все пыталась удержать этот разговор девушка, пряча руки за спину и нервно переплетая пальцы.       — Нет, работы нет. Зря ты пришла… Сегодня не загруженный день.       Девушка громко сглотнула. Эти слова больно ударили по спине, в горле стало сухо. Зря пришла. Если бы не накалившаяся ситуация дома, она бы не восприняла их так близко. Зря пришла. С одной стороны, она не сердилась на Женю, просто так сложились обстоятельства. Зря.       — Прогоняешь меня? — она попыталась улыбнуться. Евгений даже не смотрел на нее. В комнате затаилось минутное молчание, парень был весь в своей поэме, но вопрос Софьи застал его врасплох. Он медленно поднял на нее голову и сказал:       — В мыслях такого не было… Можешь подойти к Бабуле, она любому работенку даст.       — Э, нет… Спасибо, то есть… Я, наверное, пойду. Сегодня какой-то нехороший день, — растерянно кивнула девушка и схватила свою сумку, разворачиваясь к выходу.       — Соф? — ее окликнул холодный голос. Милая Софья остановилась, но не сразу решилась повернуться.       Медленно, словно боясь собственного движения, она повернула голову к письменному столу юноши.       — М?.. — негромко отозвалась девушка.       — У тебя все хорошо?       Ей стало дурно от его слов, ее тело снова окутала жара.       — Да! — и улыбнулась. Нежно и красиво. Как и всегда. Милая Софья и ее прекрасная улыбка. — Все в порядке… Я пойду?       — Да, иди.       После слов последовал глубокий вдох, и девушка быстрым шагом направилась к выходу, желая поскорее уйти, но ее вновь остановил голос.       — Соф… — сказал Женя, но она знала, что он даже не смотрел на нее. Милая Софья остановилась, но на этот раз не оборачивалась и ничего не говорила в ответ. — …Спасибо, что пришла.       Его голос оставался холодным и совершенно незаинтересованным в девушке, но эти «холодные» и пустые слова вызвали у Софьи легкую ухмылку и очередной укол в сердце. Сухость в горле прошла, но сердце все еще бешено колотилось. Она попрощалась с хозяйкой магазина и покинула здание, взявшись крепкой хваткой за сумку и достав первую попавшуюся книгу. Это было произведение Пушкина «Повести покойного Ивана Петровича Белкина». У Софьи из цикла было всего три книги, которые в свое время ее бабушка чудом выхватила на блошином рынке у спекулянтов. Сжимая тонкими пальцами книгу, Софья осматривала обложку и глубоко дышала, пытаясь справиться со своими эмоциями. Эта книга очень много значила для нее, не зря же она носит ее с собой везде. Это было каким-то ужасным воспоминанием о бабушке.        «Повести Белкина» нравилось ей именно тем, что в произведении были описаны жизни обыкновенных людей с их обычными и большими, и маленькими проблемами. В простоте, что полностью отражает реалии окружающего мира и нарушает романтизм и его «идеалы». Повесть цепляла своей обычностью, что не встретишь в других произведениях Пушкина, а в некоторых моментах при прочтении ты узнаешь себя.       Точнее «хочешь», чтобы ты узнавал себя там. Некоторые проблемы знакомы до боли, и интересно читать их, наблюдая за этим со стороны, наблюдая за совершенно обычной жизнью.       На самом деле, тогда Софье хотелось простых теплых объятий. Ей хотелось тепла, хотелось утонуть в этом, хотелось написать много стихов, посвятить их Жене, хотелось их сжечь, и погреть руки над костром, хотелось чувствовать тепло и внутри, и снаружи. Тонуть в тепле крепких рук, словах поддержки, но она была слишком слаба, чтобы просить их. Да и кого попросить?       Софья глубоко вздыхала, словно приходя в себя, и взглянула на остановку, затем на пару копеек в кармане пиджака и, нервно их сжав, побежала на встречу транспорту.       Милая Софа понимала, твердила себе: «Он просто был занят, я его отвлекала! Ничего не случилось, он такой же как прежде, просто занят, он же пишет… стих. Но почему тогда он игнорирует меня так каждый раз, делая вид, что все хорошо?!»       Софья стояла возле двери, прижимая к своей груди три книги, ее волнистые волосы были растрепаны ветром, она неуклюже заплела их в хвост, но передние пряди непослушно выпали и периодически мешали девушке, особенно когда дул ветер. Она услышала громкий топот и резкий щелчок.       Дверь открылась.       — Я всю ночь писала научную работу, а ты пришла ко мне в одиннадцать часов утра, у тебя хоть есть капля сочувствия и сожаления?       — Лидия… — глаза Софьи вдруг стали мокрыми, она сильнее прижала к себе книги и шмыгнула носом. Имя этого человека настолько ей было близким и родным, что только увидев ее, она готова была дать волю своим эмоциям, что сдерживала их целое утро. — Лидия, какая может быть… научная работа в международных отношениях?.. — дрожащим шепотом спросила Софья, сильнее шмыгнув носом.       Удивленная состоянием своей подруги Лидия ошарашено стояла на пороге, осматривая девушку напротив с ног до головы.       Софья частенько бывала в гостях у Лидии, особенно по выходным. Вообще, она единственная ее подруга. Ей нравилось, что между ними всегда был баланс противоположностей. Лидия была высокого о себе мнения, она всегда говорила, что думала и никогда не позволяла себя оскорбить или, например, унизиться. Она всегда могла дать отпор, защитить себя и придерживаться только своего видения, она была горда и сильна духом. Конечно, Софья тоже не была пустышкой — она была лучшей в своем роде, правда, сама так не считала.       Она была более спокойной по сравнению с Лидией, она не любит спорить, разжигать и участвовать в конфликтах, свое мнение держала только при себе и, если кто-то был в чем-то неправ, ей проще было промолчать, чем доказывать ему свою точку зрения. Для кого-то Софья была удобной, ведь дружелюбности и отзывчивости у нее не отнимать: она всегда была готова придти на помощь, совсем бескорыстно, просто так. В школе своим подругам она всегда помогала с домашним заданием или давала им списывать. Она была любимицей у учителей, потому что всегда молчала на уроках, выполняла все, что задавали, делала все что просили, и была добра и мила к каждому. Софья была готова часами выслушивать монологи Жоры только потому, что он ее друг, и она делала это ради уважения к нему; готова была каждый день приходить в книжный магазин Жени, лишь бы чем-то помочь и… быть рядом с Женей.       К Лидии же она приходила просто так. Она единственная, которая не требовала к себе ни помощи, ни так называемого «уважения». Очень часто Софа оставалась у нее ночевать, если, конечно, матушка в хорошем настроении. Обычно они каждый раз изучали отцовскую большую библиотеку, проводили литературные вечера, читали друг другу, делились впечатлением о новых произведениях, а иногда могли сочинить между собой. Лидия любила готовить, особенно жарить блинчики. Ни один вечер не обходился без них. Это их традиция, которую они дружно соблюдали.       — Проходи… — единственное, что произнесла она и закрыла за подругой дверь. Вдвоем они прошли на кухню Лидии. Книги с рук Софьи резким и громким грохотом упали на стол, но она все равно прижала онемевшие руки к себе, слегка поддергивая плечами от тихого плача. За спиной она услышала шум спичек, запах газа и поставленного чайника на плиту.       — Садись, не стой… — ласково прошептала рыжеволосая, аккуратно усадив подругу на стул, придерживая ее за плечи. Софья вот-вот готова была заплакать, но что-то держало ее слезы внутри. Лидия была обеспокоена. Она присела на корточки перед Софьей и взяла ее обмершие от ветра руки в свои теплые.       — Почему?.. — громко дыша, спросила Софья. — Почему он все не замечает меня?.. Почему он каждый раз делает вид, будто меня нет, почему он даже не смотрит на меня?.. Почему мне больно? Я даже ничего не делаю, я боюсь что-либо сказать ему, я устала… Я устала от того, что боюсь, что ничего не делаю, мне больно от этого, но я ничего не могу поделать с собой… Что я должна сделать?       Софья не плакала, но она была на грани отчаяния.       Лидия выравнила плечи и внимательно посмотрела прямо в лицо Софи.       — Ты не должна… что-то делать, — шептала рыжеволосая, сжав ее холодные руки.       — Но как?! Он же просто не замечает меня! Это потому что я непутевая, верно? Он никогда меня не заметит?       — Он замечает тебя, Соф… Замечает. Просто не замечает, что ты чувствуешь к нему.       — Я… я приняла тот факт, что он может не ответить мне чувствами взаимно, понимаешь, я этого не прошу, мне этого не надо. Я просто хочу, чтобы этот человек был в моей жизни, был рядом и… просто был. Одного его присутствия мне хватает, правда… Я не рассчитываю уже на что-то большее… Лидия молчала, выслушивая подругу, давая ей возможность полностью выговориться.       — Он… когда мы вместе, например, гуляем с тобой, и Гоша, и Коля с нами, он ведет себя совсем по-другому, он может обнять меня… Всегда проводит домой и, если холодно, дает свою ветровку или пиджак, но когда нам стоит остаться одним наедине, он прочнее стали… непробиваемый, холодный, незаинтересованный во мне, в наших разговорах… Он даже не хочет со мной говорить…       — Это может говорить только о его неуверенности, раз он позволяет так вести себя рядом с тобой, когда вы одни, — спокойно ответила ей Лидия, поглаживая ее тыльную сторону ладони большим пальцем. — Соф, он дурак. Настоящий дурак, раз не замечает и не видит такую прекрасную девушку рядом с собой. Проблема не в тебе, а в нем, и чем быстрее ты это поймешь, тем легче тебе будет, поверь.       — Проблема… — прошептала Софья, задумываясь над словами подруги и пытаясь ровно дышать и успокоиться.       — Я поставила чайник и сварю тебе чай, тебе нужно успокоиться и придти в себя. А себе я сделаю кофе… Я совсем не выспалась.       — Да, ты права… Мне нужно успокоиться, — темноволосая быстро вытерла слезы с глаз сухой салфеткой, которую взяла со стола Лидии — Расскажи мне что-нибудь… Нужно… отвлечься.       — Мм, ну… О чем конкретно ты хочешь поговорить?       — О чем угодно… Лишь бы поговорить, — смахнула слезы Софья.       — Ты не замечаешь, что временами Жора очень странно себя ведет? Не то чтобы это меня сильно тревожит, он всегда довольно-таки странный, но именно сейчас… Складывается такое ощущение, будто он умер, ничего не чувствует, ничего не волнует, забывается…       — Да… Скорее всего опять просто ночами не спит, а что-то делает или пишет.       — Нет. То есть, да. Уверена, так оно и есть… Это в его духе. Просто об этом со мной поделился Коля, а если это взволновало его, то значит явно что-то не так, — Лидия сделала глубокий вздох, насыпая ложку сахара в стакан с чаем.       — Дурак, губит себя.       — Его работа губит. Точнее… Искусство…       — Не стоит… сводить каждый разговор к Жоре. Ты знаешь, как он не любит, когда его опекают. Тем более, он взрослый мальчик. Не знаю сколько раз ему стоит обжечься, чтобы понять, что он губится, мы все равно… ничего не изменим, — это звучало очень тоскливо, очень безнадежно. В их голосах отзывалась безысходность, они даже не знали, чем помочь собственному другу. Лидия поставила кружку с мятным чаем на стол перед Софьей и села рядом, не крепко приобняв ее за плечи.       Лидия вспомнила о словах Жоры, о том, что созданию искусству должна быть жертва взамен. Жестокая жертва, жестокий урок. По коже пробежались мурашки от мысли, что юноша мог действительно завести себя так в гроб.       — Просто больно… — прошептала рыжеволосая. — Как и тебе, — кивнула. — Ты… не должна что-то делать, чтобы тебя заметил Женя. Это он должен что-то «делать», чтобы заинтересовать тебя, не ты.       — Ему даже не пришлось ничего делать, чувства взяли свое вверх… — Софья опустила глаза вниз на пол, словно провинившийся ребенок.       — Чувства любви — чувствами, а чувство достоинства нужно сохранять здесь, — Лидия мягко указала пальцем на грудную клетку. — Иначе погубишь себя раньше, чем Жорка. Ладно… — девушка встала со стула и, заправив передние рыжие волосы за ухо, осмотрелась. — Будешь что-то к чаю?       — Нет, спасибо. Только чай… Очень горячий. Не могла бы ты его разбавить?       — Конечно… — прошептала Лидия.       И между ними поникло молчание, только спустя несколько секунд Софья нарушила его своим дрожащим голосом:       — Сегодня бабушки уже нет как сорок дней… — прошептала она, а ее слова, будто заставили Лидию вздрогнуть, она подняла на подругу взгляд сочувствующих глаз.       — Соф…       — Не надо! Нет… — она шептала, словно пыталась успокоить саму же себя. — Все в порядке, правда… Я… Смирилась, она мертва. Да… Просто я… Скучаю, — она посмотрела на стол, где лежали книги, которые она принесла, кивнув головой, ее глаза вновь стали стеклянными, которые вот-вот готовы были наполниться слезами. Лидия уловила ее взгляд на книгах. — Знаешь, после ее смерти, Я... ее больше не боюсь.       — Кого?.. — тихо с осторожностью в голосе спросила рыжеволосая.       — Смерть. — дрожащим голосом ответила Софья.       — Софа, хватит, — Лидия тут же поменялась в лице, шумно поставив чайник на место, показывая этим своим недовольство. — Это не то, о чем тебе надо думать! — эмоционально сказала девушка, нервно облизав губы. Лидия обернулась к ней, сложив руки на грудь, смотря вперед, на опустошенный взгляд Софьи.       — О чем?..       — О смерти, глупая. Забудь... Вообще не думай. Тебе полезно, — шумно выдохнув, девушка прикусила нижнюю губу. — Что это? — указала она на книги.       — Это… Мои книги.       — Твои?       — Точнее бабушки, все что осталось от нее... С детства она мне читала их, — Софа ностальгически усмехнулась, вспоминая теплоту того времени, опустив глаза в пол.       Лидия приумолкла, настороженно наблюдая за ней. Спустя небольшой паузы, она шумно сглотнула и спросила:       — И что ты... теперь будешь с ними постоянно таскаться?       — Нет-нет, просто… приятное воспоминание.       Лидия сжала губы в тонкую линию, прожигающим взглядом продолжая осматривая Софью.       Рыжеволосая еще долго думала над состоянием Софьи. Казалось бы она только переступила шаг на огромной лестнице «принятия», все налаживалось, она как прежде смеялась и весело проводила с друзьями время. Но что случилось?       «Идиот...» - подумала вдруг она про себя. - «Глупый, эгоистичный идиот...»       Лидия взглянула вновь на Софью.       «Это он... Грубый, хладнокровный и безрассудный идиот... Это он ее довел, не успев она прийти в себя. Я убью его как только возникнет возможность... Лишь бы она не страдала...»       На кухне стало тихо, и теперь никто из них не собирался нарушать тишину. Ближе к обеду Софа, напившись успокаивающегося чая, уснула в гостиной на диване. Лидия села перед ней на колени и заботливо укрыла ее пледом, убрала волосы с лица, аккуратно заправив их за мочку уха. Девушка еще несколько минут наблюдала за спящей подругой, опустив голову на диван. Софья причмокнула губами, с закрытыми глазами поправила одеяло.       Рыжеволосая встала с коленок и направилась в прихожую, где висел домашний телефон.       Тогда-то мне Лидия позвонила, попросила приехать в гости ближе к вечеру. Ее родители в тот день уехали в Москву, а у нас был неплохой повод, чтобы остаться у нее на ночь. Я настолько часто гостил у нее, что этот дом мне стал будто родным, настолько мне было комфортно и уютно находиться там. У них был довольно-таки просторный дом, комната Лидии находилась на солнечной стороне, у них даже была собственная библиотека. По словам девушки, книги, находящиеся там, собирались поколениями. Я частенько туда заглядывал, конечно, по согласию хозяйки. Мы все любили туда заглядывать. Вообще-то, это была обыкновенная, пыльная кладовая, которую тщательно и хорошо отмыли, поставили старые ненужные и явно дешевые шкафы с полками, от книг хотели избавиться, сжечь, но пришли к решению просто аккуратно их сложить и забыть. Вся наша дружба сводилась либо к библиотеке, либо к книгам. Более того, у нас был повод, чтобы вместе собраться — мы обсуждали нашу путевку. Мы хотели съездить куда-нибудь отдохнуть. На дворе был теплый, я бы даже сказал, жаркий май, весна — прекрасное время года для путешествий.       Так-то мы часто куда ездим, прошлым летом, например, мы поехали в поход, а зимой планировали поехать в горы, но Лидия почему-то была категорически против. Но тут недавно Женя рассказал, что у него около Днепра живут родственники, но уехали в отпуск в Питер, а за домом попросили проследить его, а Женя, что ли, дурак поехать туда один? А мы вот… Отказаться от такого предложения просто не могли. Сессия будет летом, переживать по поводу учебы не стоило, а всем нам нужен был отдых в тот момент, особенно Жоре.       Я с радостью тогда собирался, на скорую руку запихнул вещи в сумку и аккуратно поместил в нее пластинки. Я похлопал в ладоши от чувства детской радости внутри, что, наконец, моя интрига испарится, я услышу, что за мелодия или песня заиграет. У Лидии был музыкальный проигрыватель. О, да! Я забывал каждый раз про эти чертовы пластинки, когда приезжал к ней и каждый раз расстраивался.       Проезд к ней занимал около двадцати минут на автобусе, на электричке немного дольше, но для меня эти несчастные двадцать минут пролетели незаметно. Я сидел около окна и наблюдал за всем происходящим, воображая о том, чем мы будем заниматься. Читать книги, что-то яро обсуждать, готовить наши любимые блины, слушать музыку на пластинках? Для меня каждый миг, проведенный с ними, оставался с чувством трепета в сердце. Но больше всего я боялся, что музыка, которая заиграет на пластинках меня разочарует, ведь кто знал, что там.       Софа к моему приезду уже проснулась. Укутавшись, она сидела на диване, держав в руках кружку с чаем, и пыталась его остудить, встретила меня Лидия. Я на радостях прошел внутрь и показал девушкам пластинки. Сонная Софи еще ничего не понимала, только сидела и попивала чай. Это вызвало у меня ухмылку, и я присел в кресло.       — А Жора? Женя? — вдруг спросил я. — Они будут?       Лидия ушла на кухню, чтобы и мне сделать чай. Я попросил тогда малиновый, она очень вкусно его готовила. У нее была вкуснейшая заварка, малиновое варенье и сама замороженная малина. Софа, услышав мой вопрос, немного зажалась, тут же отвела взгляд в кружку и попыталась сделать глоток горячего напитка. Я прикусил нижнюю губу, но ничего не сказал. Вышедшая из кухни Лидия, поставила передо мной на столик чашку и плюхнулась на диван.       — Что ты спросил? Я не услышала, — произнесла она, облокотившись на подушку.       — Жора приедет? Или Евгений? — повторил я, начиная мешать чай ложкой. Софа как ни в чем не бывало продолжала остужать чай, не вмешиваясь в разговор.       — М, ну, я им позвонила… Не знаю. Должны, — пожала плечами Лидия, посмотрев на Софью. Обычно Георгий несмотря на свои свои планы и работу, а работа у него была довольно-таки загруженная, старался не отказывать нам во встречах. — У Гоши сегодня были лекции в университете, потом театр… Если захочет и найдет в себе силы — приедет, а на счет Женьки ничего не знаю, — с губ Лидии это звучало безразлично, меня же обижало, когда наши друзья не приезжали.       — Почему… Жора вообще проводит лекции в университете? — влезла в разговор Софья. — Он же не преподаватель, почему?..       — Ну, как он рассказывал, он был очень ценным студентом в его университете… Когда-там, в университете, был театральный кружок, которые они же и спонсировали, а Георгий наш ходил по аудиториям и как бы рекламировал его, потом и сам в нем участвовал, а когда выпустился, пошел работать в театр, и деканат все еще разрешает ему проводить лекции и приглашать студентов на спектакли. Какая-то доля и выгода есть университету, да и Жорке нравится строить из себя деловую колбасу.       — Да, по-моему, это единственный случай, когда он много тараторит, и его действительно слушают, — посмеялся я.       — А ведь правда! — вдруг засмеялась Софья. — Теперь понятно, почему он туда так рвется.       Лидия промолчала, будто язык прикусила, будто вовсе не хотела говорить о Жоре. Улыбка все еще не спадала с моего лица. Еще как только я пришел, видел, что с Софи что-то нехорошо. Милая Софья была одним из тех людей, которые легко читались, будто этот тип людей принадлежал к книгам, которые запросто открыть и прочитать. Например, Жора на первое впечатление тоже казался таким простым, но капнув эту дружбу чуть поглубже осознаешь, что второе имя этого человека — непредсказуемость. Он способен на любые странности, перемены в поведении или настроении, он то резко начинал балаболить, то резко замолкал, и из него не вытянешь ни слова. Лидия, вот, до сих пор оставалась для меня загадочной женщиной, ее характер — смелость, упрямство и уверенность, но в тоже время ее бесстрашие в поступках или в словах (в то время так точно) восхищало и пугало одновременно. Мне нравилось ее свободолюбие, но прочитать ее было сложнее всего. Женя тот еще стервятник, в каких-то местах двуличный, в каких-то и вовсе безразличен ко всему, горделивый и самоуверенный. С ним так же было сложно, я бы даже сказал, очень.       Все они были трудными, необычными и особенными, но Софа была просто собой.       Она была обыкновенной девушкой, самой простой, теплой и чистосердечной, но для меня она была самой особенной. Как там говорил Жора? Красота в простоте? Или, наоборот? Простота и есть красота?       Тогда-то она сидела на мягком и удобном диване, сложив ноги в позу лотоса, она грела тонкие пальцы о теплую чашку с чаем. Ее черные, густые и волнистые волосы были собраны в хвост, но были чуть растрепаны, видимо, из-за крепкого сна. Ее бледная кожа говорила о том, что сегодня она чувствовала себя дурно, а синяки под глазами выглядели болезненнее, чем обычно. При этом она молчала, ничего не произносила, но я видел в ее глазах не беспокойство или грусть, а видел пустоту. Ее светло-карие глаза всегда излучали радость и искренность — видеть ее такой не то что бы непривычно, даже больно. Столь светлый человек не заслуживает той боли, что приносят люди. Жаль, что ее не избежать. Мы все молчали, Лидия апатично смотрела вниз, явно не желая уже как-либо участвовать в разговоре, а Софа… Просто пила свой чай. Она любила необычные чаи, например, зеленый с ромашкой, имбирем и корицей, с виноградом и мятой или дикими травами. Она рассказывала, что ее бабуля собирала травы, сушила и делала вкуснейший чай на свете. Тишина длилась длиннее обычного, я не хотел им докучать, я видел, что что-то не так, что-то неясное и неладное, но лучше узнать об этом аккуратно и воспитанно, чем надоедать человеку, когда тот и так подавлен.       Я радовался, что мне хотя бы удалось ее рассмешить.       Мне ничего не оставалось делать, я принялся осматривать гостиную.       Интерьер их дома словно был из 60-х. Как рассказывала Лидия, этот дом раннее принадлежал ее бабушке с дедушкой, а они в свое время были директорами заводов и имели сбережения, чтобы так красиво жить. Шкаф или сервант выступал в роли разграничителя пространства в столовой, что была соединена с кухонной аркой, красиво завешанной белыми шторами с белыми вышитыми цветочками, а по краям — красным цветом. Слева была маленькая деревянная тумбочка цвета темного дуба. Она также была покрыта белой небольшой скатертью. На тумбочке был еще один домашний проводной телефон, ваза с цветами, обычно там были розово-белые розы, их очень сильно любила мама Лидии; семейная фотография в рамке, небольшие антиквариатные вазочки с рюмками для украшения; часто там был сервиз, который не помещался в шкаф, столовые приборы, чтобы были под рукой и салфетки. На второй нижней полке тумбочки лежали обычно записные блокноты, справочники, телефонные книжки или свежие газеты. Все это было аккуратно, красиво и главное — гармонично сложено.       Над тумбой на стене висело круглое зеркало. Возле тумбы с левой стороны была проходная дверь на улицу, на задний двор. Она была белого цвета, ручка — золотой, насколько помню, а еще в дверях было стекло. А справа от кухонной арки в углу стоял сервизный шкаф точно такого же цвета, как и тумба, но на верхних полках вместо посуды стояли вазы или фотографии в рамке. Рядом со шкафом тоже, чуть правее, висела картина, обведенная в черно-коричневую рамку, а изображена была на ней Москва. По середине комнаты был расположен круглый стол, стульев всегда было четыре. По середине стола стояла белая ваза с красными узорами в виде цветов, а в ней обычно располагались полевые цветы. В столовой была точно такая же арка с точно такими же шторами, только выходила она уже как раз таки в гостиную, где мы втроем уютно располагались в тишине. У них был большой красный диван с золотистыми узорами, никогда их не рассматривал, но всегда предполагал, что это цветы. Два кресла по бокам дивана точно такой же расцветки; большой-большой ковер, практически на всю комнату; возле арки стояла тумбочка с настольной ярко-оранжевой лампой, а на стене около нее висели картины, которые я, кстати, тоже не рассматривал. Пахло свежестью, будто Лидия распрыскала всю комнату цветочно-приятными духами, но внимательно присмотревшись, увидел на прикроватном столике, что располагался перед диваном между креслами — синие лилии в белой вазе. Около них на блюдце лежали пряники и мой малиновый чай.       Я сжав губы, осторожно беру кружку в руки и отпиваю небольшой глоток. Я вам говорил, что я очень сильно люблю вишню, я бы был самым счастливым человеком, если бы существовал черный чай с вишней.       — Очень вкусно… Спасибо, — с хрипотой в голосе сказал я, поставив чай обратно на место. Было неловко спустя такого промежутка молчания заговорить. Я тут же увидел на себе взгляд сияющих глаз Лидии, она горделиво мне улыбнулась и кивнула головой.       — Как у тебя дела?.. — от ее приятного голоса мое сердце закололо от трепетного чувства, я невольно улыбнулся. Никто так часто не спрашивал, как у меня дела, не интересовался, как я. Ее забота — лучшее, что со мной происходило, как же я ее любил… Она практически шепотом, с нежностью в голосе спросила это у меня. Ее глаза казались мне усталыми, но я видел в них теплоту любви. Усталость, вероятно, не физическая, больше моральная, я кратко взглянул на Софью, собирая пазл в голове и опуская глаза вниз. Улыбка все никак не сходила с моего лица, и я вкратце рассказал, как прошел мой день.       — Я книгу новую читать начал… Чарльз Диккенс «Большие Надежды»… М-м, я взял ее с собой, минутку, — боковым зрением я заметил, как Софья заинтересовано повернула ко мне голову. Я достал из сумки книгу в тонком переплете издательства «Художественная литература», 1988 года. На передней обложке было изображение. Две женщины — одна молодая, а другая постарше, сидящая на кресле. Молодая девушка стояла перед ней в розовом платье, а за креслом со старушкой стоял молодой человек. На обратной стороне было изображено кладбище, маленький мальчик, стоявший около могил, и мужчина, спрятавшийся за ними. Сверху печатным шрифтом было написано «2 рубля 30 копеек», а чуть ниже — название издательства. Я провел ладонью по обложке, чувствуя еле ощутимый глянец, вздохнул, услышав запах книжных страниц. На душе потеплело, и этот вечер мне нравился все больше.       — Вот, — передал я Лидии. — Классическое произведение эпохи реализма, английский юмор и сентиментальность… — последние два слова я почти прошептал. — Высший свет… и простой люд… Мне нравится, читаю на одном дыхании.       Девушка с любопытством во взгляде осматривала книгу, сначала обложку, потом содержание. Софья оставила свою кружку на столик и, подсев ближе к рыжеволосой, уместила свою голову ей на плечо, вместе с ней рассматривая роман.       — А у вас как дела? Чем занимались сегодня? — все с улыбкой на губах спросил я, пытаясь поддерживать диалог.       — Сегодня Бабушке уже как сорок дней… Точнее, как ее нет. Сегодня утром завтракали, поминали в кафе каком-то… — начала рассказывать Софья, а я ничего не слышал, кроме ее подавленного голоса, в глазах таилось разочарование. — Отец договорился там за копейки провести поминки в какой-то забегаловке, но это ужас… Еще одно застолье с семьей я просто не переживу. Младших братьев не заткнуть, орали и смеялись из-за всего подряд, даже отец не мог их угомонить, так стыдно за них было… Все эти взгляды, угнетенные и осуждающие, были будто направлены на меня, словно я была центром всего их внимания. «Софа, как твои дела, дорогая? Все еще трудишься в университете? Знаешь, Софа, говорят, женщина должна быть домашним очагом и матерью семьи, а не хабалкой, думающей только о себе?» — пародировала она искривленным голосом, будто она старая обиженная на свою жизнь тетка. — Отвратительная еда, эта атмосфера… — чередом последовал глубоких вдох. — В такие моменты я осознаю, что просто ненавижу свою семью. Вот появится возможность у меня уехать, я и глазом не моргну — сразу уеду! Неважно даже куда…       У Софьи было двое младших братьев и одна младшая сестра. Одни из них близняшки. Имен не вспомню, но помню, что все они были православными. Я помню те дни, когда Софе приходилось оставаться целыми днями дома с младшими братьями, ведь родители были на работе. Мы знакомы были с ее братьями и сестрами — наглее и балованнее детей, чем они, я никогда не видел. Когда только о них шла речь, Софью будто начинало трусить — она не хотела о них говорить. Порой ей даже было проще сказать, что у нее и вовсе нет младших братьев и сестер.       Родители постоянно влезали в их отношения, всегда оставляли их на Софу, там отнюдь нет теплых и семейных связей.       «Они же твои братья. Как-никак их нужно любить и уважать» — всегда твердила ей мать, а ведь сначала Софья пыталась это принять и смириться, но ближе к двадцати годам сказала для себя, что она не должна никого любить. Я подолгу завороженно смотрел на девушку, проморгавшись, я опустил взгляд и прокашлялся в кулак. Лидия же, сидя рядом, не подымала даже глаза на подругу, ее больше интересовала книга, которую я принес, словно слова Софи она пропускала мимо ушей.       — И куда бы ты хотела уехать? — заговорила рыжеволосая, перелистывая страницы книги. — Москва? Питер? Киев?       — Я бы хотела побывать в Москве… Говорят, там прекрасно. И в Питере, конечно, же… Город такой эпохи, искусства и литературы… Хотела бы побывать и там, и там, посмотреть, оценить и выбрать, что лучше для меня. В Москве перспектив больше и работа, и учеба… Говорят, там люди живут намного лучше.       Я молчал, прикусывая больно язык. Мне бы не хотелось, чтобы Софья уезжала. Мне было жаль, что ее жизнь сложилась настолько несчастной, и она хотела сбежать. Больше всего было печально на это смотреть, но и тогда я задавался вопросом: «А что бы я делал на ее месте? Думал бы и считал бы так же? Хотел бы сбежать от этих проблем и ненавистной семьи?» Может так было бы действительно для неё лучше?       — Вдруг найду там жениха и все-таки выйду замуж? Обрадую родителей, наконец, завоюю их уважение, — посмеялась темноволосая, тут же отпив глоток чая. В ее глазах мелькнула обреченность собственной ситуации, заметив это, я сжав край своей рубашки.       — Твоя жизнь не наладится, если ты просто уедешь в другой город, который отличается от твоего количеством население, нужно самому начать что-то предпринимать и меняться. Город за тебя это не сделает, — Лидия не отрывала взгляда от книги, продолжая дискуссировать с Софьей. Твердый и уверенный голос девушки приводил в себя. — У тебя проблемы?.. Так бери и решай их. Убегают только трусы. Город не решит их за тебя.       — Верно… — немного неуверенно протянула Софья, заправив локон волос за ухо. Она начинала вновь нервничать. — Но он может дать перспективы, — предположила девушка.       — Тебе надо будет работать больше остальных, чтобы в столь большом городе тебя заметили. Либо ты дурак, сотворивший глупость, но обретаешь известность, либо ты трудоголик, невидящий ничего, кроме «перспектив» и работы, и жить дальше спокойно ты не сможешь, на уме всегда будет только одно — работа. Работать, работать и еще раз работать. Чтобы не терять планку и содержать семью, чтобы уважали на работе и ценили коллеги. Для остальных ты будешь и останешься навсегда таким же незрячим трудоголиком, и никогда не увидят тебя в другой роли. «Хм, она постоянно так усердно работает, думаю, ничего не будет страшного, если я дам ей еще работу? Я же точно знаю — она справится» Перспективы не всегда хорошо, они портят человека как личность, словно тот дает жертву — забирай все, но дай мне успешную работу, и я буду работать, я не буду ничего чувствовать, ничего испытывать к собственным семье, но у меня будет стабильный, хороший заработок и приличная работа.       Софья замолчала, смотря на рыжеволосую. Нервно сглотнув, она негромко проговорила:       — Наверное, лучше так, чем бездействовать… Лучше так, чем… Просто бросить все на произвол судьбы и ничего не делать, и оставаться никем. Лидия усмехнулась и подняла на нее голову.       — Поговори как-нибудь об этом с Жорой, он тебе расскажет, какого это пахать на работе, не получая ничего взамен.       — Так. Стоп, — резко влез в разговор я, встав с кресла. — Хватит! — повысил тон я, смотря на них. — У каждого человека свои понятия о жизни, но это не значит, что у кого-то они «неправильные», ладно?.. — я нервно выдохнул и сел обратно в кресло. В ответ последовала жгучая тишина, разве что было слышно мое неровное дыхание. — Когда там… Уже Жора с Женей придет? — успокоившись, спросил я, вновь на них посмотрев. Лидия все прожигала меня глазами, но в ответ пожала плечами, будто бы ничего не произошло, а потом и вовсе произнесла:       — Я бы тоже хотела побывать в Питере… Красивый город, говорят. На побережье Балтийского моря… И мосты и летние ночи — интересно бы на это взглянуть, — она затянула небольшую паузу, уставившись в одну точку, на те самые синие лилии, стоявшие в вазе на прикроватном столе. — Столько читаешь классиков, и все они пишут о Питере, но каждый описывает его по-своему. Интересно было бы посмотреть на это собственными глазами и решить, какой писатель был прав, — она коснулась коленки Софи и слегка ее погладила. — Не волнуйся, мы как-нибудь съездим вместе в Питер, обещаю, но ты там не останешься навсегда, я не позволю. В ответ Софья улыбнулась и отвела голову в сторону, продолжая допивать свой чай. Я подпер руку об ладонь и томно выдохнул.        Лидия отдала мне мою книгу обратно, и я вновь, взяв ее в руки, принялся осматривать обложку. Я прочитал только первые семьдесят страниц, не успел до конца распробовать, возможно, понять или проникнуться сюжетом, но почему-то тогда эта книга вызывала у меня дикий трепет, будто я читал что-то очень особенное и красивое. Я отложил книгу на стол и, набрав в легкие больше воздуха, отвел взгляд, начиная думать о чем-то своем.

***

      Я хочу поделиться с Вами моим самым большим страхом — это что-то потерять навсегда. «Потерять» для меня всегда звучало по-взрослому, даже в детстве, будь я маленьким семилетним ребенком, понимал, что если я что-то потеряю, это никогда ко мне вернется. Даже если это игрушка или что-нибудь иное. Да, родители бы могли купить мне новую игрушку, но это была бы «новая» игрушка, а не та старая, с которой я играл в определенные игры, проводил время и испытывал разные эмоции. Новая игрушка, пускай та же самая, никогда не заменит мне утерянную. В жизни так же — незаменимых не бывает. Хотя с другой стороны я четко для себя осознавал и понимал, что ничто в нашем людском мире не вечно и рано или поздно что-то да в нем поменяется, кто-то уйдет насовсем или еще вдруг что. Когда я только познакомился с ними, я думал, что с ними я точно никогда не расстанусь и считаю так до сих пор. Я не могу поверить, даже представить, что когда-то эти люди уйдут из моей жизни и больше в ней не появятся.       Нет, точно не они. Каким бы ярким мое воображение не было бы — этого я не мог представить. Без Жоры, без Лидки, Женьки и Софи… Они стали мне семьей спустя столько лет дружбы. Без них моя жизнь стала бы совсем неинтересной. То, чем я занимался ранее вместе с ними, обретало смысл, все было совсем по-другому, потому что рядом были они. А без них… это совсем другое. Больше всего на свете я боялся потерять своих друзей.       Они настолько сильно повлияли на меня, что если бы не они, я бы не стал тем, кем сейчас являюсь.       «Я» не «я» без них.       Это был прекрасный вечер. Один их совместных, теплых эмоциями вечеров, которые мы проводили вместе. Чаще всего у Лидии дома, будто это было центром наших встреч. Тогда уже солнце покинуло горизонт, солнечные лучи не грели землю, они покинули ее, ведь было время луны. Благодаря открытым окнам, было прохладно — я чувствовал, как по всему моему телу идет дрожь. Я давным-давно допил свой малиновый чай, и давным-давно к нам приехали Жора и Женя. С их приездом стало намного веселее, даже Софье, она, наконец, стала улыбаться чаще обычного и что-то активно обсуждать вместе с нами. Она сидела на левом краю дивана, а на ее коленках расположила свою голову Лидия, свои ноги она закинула на коленки Жоры, что сидел на правом краю дивана. В этом плане Лидия была уж очень тактильная.       Вчетвером мы играли в карты — Лидия как всегда была вне игры. Жора вышел самый первый.       — Ну что! — хлопнул в ладоши он, обрадовавшись победе, а затем и дернул плечами. — Ход даме! — указал он на Софью и откинулся назад на диван, аккуратно поправив ноги Лидии на своих коленках. Они принесли бурбон, и каждый из нас выпил по рюмочке — так вечера проводились намного веселее. Софья одной рукой проводила по рыжим волосам, перебирая локоны тонких волос подруги или ее затылок. Второй рукой она держала карты, у нее их осталось только три. Она походила на меня, кинув мне козырного вольта. Улыбка Жоры стала шире.       — Ну-ну, ясно все с Вами, Софья, — с театральной интонацией произнес я, чем вызвал у Софи смешок. — Козырная, значит, да? Запаслась там и сидит…       — Теряем планку из-за Вас, Софья, — поддержал мой разговор Женя. Я отбился дамой, на что в ответ девушка прикусила губу, задумавшись.       — Я бы так не сказал, — негромко сказал Георгий, якобы говоря о своей победе в игре. На его расстегнутых трех последних пуговицах висели солнцезащитные очки, вспомнив про них, он надел их. — О, как! — сказал парень, осмотревшись. — Ну, как я вам?       — Да замечательно, видишь хоть что-то? — ответил Женя, нахмурившись.       — Да-а, прекрасно я все вижу… — Жорка аккуратно опустил ноги Лидии к полу, на что в ответ услышал недовольное мычание. — Тс, я вам не подставка для ног… — в ответ пробурчал он рыжеволосой. Привстав, Жора открыл бутылку бурбона и снова налил себе рюмку. В тот миг я сумел отбиться от хода Софьи, походить на Евгения, а тот, в свою очередь, тоже отбить ход и походить на Софью! И бинго! У него осталась одна карта, как думаете, какая?       — И мне… — негромко проговорила Лидия, привстав с коленок Софьи. — И мне налей. — сказала она Жоре, но тот не услышал ее из-за наших громких разговоров, на что девушка просто отобрала его рюмку и сделала глоток. Парень резко на нее обернулся, но ничего не сказал, лишь наблюдал за тем, как Лидия опустошала его рюмку, а затем с хлопком поставила обратно на стол. Улыбнувшись, Жора ущипнул ее за нос.       — Видимо не знаешь, что такое бактерии, да? — и демонстративно отвернулся от девушки, наливая в ту же рюмку бурбон. — За наши Бактерии! — это было уже похоже на какой-то пьяный лепет. Георгий выпил алкоголь и откинулся обратно.       Софья удивленно моргала глазами, смотря на карту, лежащую перед ней на столе. Туз. Обреченно скинув свои карты к ней на стол и сложив руки на грудь, выгнув одну бровь, сказала:       — Ну?       — Все же планка на месте… — проговорил Женя, собирая все карты в колоду. — Ну что загадаем? Что загадать-то тебе, Софья! — воскликнул юноша, хитро улыбнувшись. Девушка же гордо приподняла голову, смотря вперед на друзей.       — Иди в библиотеку Лидии и найди самый глупый сборник сочинений, — предложил Жора, вернув ноги Лидии себе на коленки. — И зачитай нам одно из сочинений, — достал из кармана сигарету. — При этом встав на табуретку, представляя, что ты выступаешь в театре-е, — потянул буквы сценарист, зажигая сигару спичками.       Чирк.       Моментально по всей гостиной разлетелся запах табака. Георгий затянул дым в себя, чуть ли не кусая фильтр зубами. Он предложил и нам с Женей закурить, но согласился только я. Женя же спокойно пытался допить свою рюмочку с бурбоном. Я курил, но редко. Обычно только в компании вместе с ними, и только, если предложат. По-началу, это было нелепо, я смеялся вместе с ними над собой же, представляя, как это глупо и, наверное, смешно выглядело со стороны. Сейчас, набравшись опыта, про это уже все и забыли. Наклонившись через стол, зажав губами сигарету, я приблизился ближе к другу, чтобы тот подкурил мне сигарету.       Мы обычно экономили на спичках, поэтому разжигали другие сигареты собственными. Когда два кончика соприкоснулись, огонь, что пылал в сигаре Георгия, мгновенно охватил и мой кончик сигареты. При этом я должен был сделать глубокий вдох в себя, чтобы этот трюк сработал. Не всегда, конечно, с первого раза получалось, но мы никогда не отчаивалась.       Никотин вскружил мне все мысли, будто в голову что-то ударило. Я неаккуратно плюхнулся в кресло, позволяя впустить в себя его — никотин в свои легкие. Выдохнув дым обратно, я осмотрел своих друзей.       — Ладно… — вздохнула Софья, понимая, что ей ничего не остается делать. Посмотрев на Лидию, чтобы та встала и дала ей пройти, рыжеволосая скривилась от недовольства.       — Сейчас… — и на локтях приподнялась. Лидия тут же изменилась в лице, будто все окружающее значительно достало ее. — Хватит с нас азартных игр! — вдруг прошипела она, словно змея, выхватив у Евгения колоду карт. Софья к тому времени уже ушла. — Азартные игры, ха, до ничего более унизительного мы не могли дойти… — она посмотрела на Жору. — А, нет… Все-таки дошли. Даже ты! — кивнула она на меня. От ее голоса хотелось вздрогнуть плечами, но я был слишком расслаблен, чтобы это сделать, — Коля-Коля…       — Предлагай, а не умничай, — нахмурился Женя. — Ты словно старая и вечно всем недовольная бабка! — закинув ногу на ногу, Евгений взглянул на свою подругу. — Что тебя обидело? Мы же не можем читать книги целыми днями, должны быть и другие варианты. Например?       — Например, поговорить о нашей поездке, — сказала она уже довольно спокойно, пожав плечами. — Ты же ее придумал! И ничего не рассказываешь.       «Точно…» — тогда подумал я.       — Точно! — вдруг завопил Жора. Как будто ужаленный, он подскочил с дивана и что-то шустро достал из своей сумки, лежащей рядом с креслом Жени. — Сейчас вернусь, — сказал он нам, и быстрым шагом, нет, убегая, он направился к лестнице на второй этаж, что находилась в коридоре при выходе из гостиной. Мы слышали лишь топот его ног.       — Вот же кабан… — очень тихо проговорила Лидия, скривив брови от резкого шума. Будто отчаянно вздохнула и вновь завалилась на диван, приобняв маленькую подушечку.       Над головой Жоры словно из ниоткуда появилась лампочка — как в фильмах, когда главным героям приходит идея. Он взял из своей сумки блокнот. Не тот, в котором он писал свое непопулярное мнение о советских фильмах, давая им критику, а другой альбом. Он красного цвета, твердого переплета, страницы внутри желтоватого цвета, ручкой писал черной. Блокнот был пышен страницами, словно по ним несколько раз писали одно и то же. Георгий облизнул засохшие губы и, поднявшись на второй этаж, прошел вдоль по темному коридору, к его концу, к последней маленькой комнатушке, которая издавала хоть какой-то свет в этой мгле.       Пару минут назад казалось, что он был пьян, и разум уже совершенно ничего не соображал, но по щелчку пальца он словно пришел в себя. Конечно, вид у него был далеко не трезвый, будто Георгий пил напряжении нескольких дней. Прижав свой блокнот к себе сильнее, сжав его ладонью, юноша открыл кладовую дверь       — Соф? — негромко позвал он, проходя внутрь. Юноша снимает с лица солнцезащитные очки, аккуратно пряча их в карманы черных брюк.       — Жор, ты? — из, наверное, сотен книг парень увидел черную макушку волос, он тут же приблизился к ней. — Ты что-то хотел? — в руке она держала пару книг, голос ее был немного волнительным, будто подумала, что уже что-то случилось. Жора замотал головой. Это расслабило девушку, она мягко посмеялась. — Помочь, что ли, пришел?       — Если бы... — сделав томительно вздох темноволосый, упирался спиной о стеллаж книг. Осмотрев парня, Софья заметила взглядом его блокнот. Он приподнял его, дав девушке получше рассмотреть вещь. — Помнишь, я тебе как-то рассказывал, что... В общем, что хочу написать свой сборник сочинений? Наслышан, что многие писатели и поэты начинали с них, решил тоже попробовать себя в этом. Там... И стихи тоже есть. Эксперимент неплохой как мне, я частенько что-то пишу, вдруг это пойдет народу? Не писать же мне только одни сценарии — тошнит одни, а вот, стихи... Очень тонкая и красивая вещь, эти, стихи. Один малейший заскок — и все! Переписывай заново! Ох, ну, в общем, смотри...       Без лишних слов, Софья подошла ближе и, попросив разрешения, взяла блокнот в руки, открыв его и начиная читать содержимое. Бегая глазками по строкам, вычитывала каждую букву.       Почему он решил обратиться именно к ней — я не знаю, не понимал и понять не могу. Наверное, он знал, что Софья хорошо разбирается в стихах и может помочь с этим. Софья всегда бы помогла вне зависимости от ситуации. Наверное, он знал, что она очень доверенный человек. Жора говорил, что уже давно он видел в ней талант хорошей поэтессы, но ее в себе сковывала неуверенность. Мы обсуждали это с Георгией лишь однажды, когда я пришел навещать его в театр.       Еще пару минут она читала написанное своим другом, после негромко заговорила:       — Мне нравится... — воодушевленно сказала она. — Мне нравится этот стих... «Мечтатели», — Софья прокашлялась и неловко улыбнулась, заправив выпавшую прядь из хвоста за ухо. — «Покоритель жизни, бездонных улиц. Наводит на некие мысли...» — зачитала милая Софья, уперевшись так же спиной об стену. — «...Безутешная злоба или страх, у ночи в черных грехах. Чувства в пороке... Про обиды и упреки... Он мечтать не мог, он из всех дорог тешился притворством или Верным быть, идя с упорством. Он мечтать не мог, пока горел темный огонек. Пока силы не скончались, Что все те, кто от них пострадали не упали с ног... Не брал их разжог. Первый Мечтатель — наблюдатель, Таился в страхе Под тяжестью серых взмахе. Второй Мечтатель — каратель. Третий Мечтатель — завоеватель. Страх и алая мгла со злым выражением глаз, трепалась и кричала, а они — перестали. Мрак сошел, мир исчез, их растрогали до слез. Мечтатели сошли с небес и... немного поведали о себе. Они узнали, что вовсе и не жили, пока других ломали, других давили. Наблюдатель сгорел со злости. На этом, дорогом его трости сгорели. Каратель умер от страха, не удалось ему припрятаться от греха. Завоеватель пал на землю, но погибнуть ему воля не доля. Очнулся он среди белых стен, оставаясь навечно на серой плите. И ничего кроме мечтаний... В мире талантов и дарований»       Закончив читать, они еще наслаждались тишиной между ними. Софья закрыла блокнот и ласково улыбнулась.       — И поэмы и стихи... — прошептала девушка. — Все тебе под руку, лишь бы твори...       Жора криво улыбнулся, ненадолго, просто в ответ на слова подруги. Опустив глаза в пол, юноша замотал головой.       — О чем этот стих?... Я... мне немного понятна суть, но я боюсь, что она будет отличаться от настоящей.       — Придумаешь все что угодно — главное не утонуть в этом, — прохрипел Георгий, так и не подняв на нее глаза. — Иначе... ничего больше не сможешь, даже мечтать.       — Каратель, Завоеватель и... Наблюдатель кто это?..       — Они лишь выдумки завоевателя — он же мечтатель. Обреченный, словно стоявший на склоне горы, он думает о страхе, пепле вместо городов и уничтожении собственно выдуманных «мечтателей». Это говорит лишь о его уничтожении в реальной жизни, но я бы хотел, чтобы каждый читатель понимал этот стих по-своему. Как понимаешь его ты?       Софья долго молчала, всматриваясь в блокнот, что все еще держала в руках.       — О борьбе людей... — прошептала она, прикрыв глаза. — Не признавая реальность, прибегая к мечтаниям — это в своем роде борьба с собственной личностью. Каждый найдет свою боль в этом стихе, уверена, что Коля бы сказал совершенно иное. На то люди и пишут стихи, чтобы другие искали смысла там, где его нет, чтобы люди думали хотя бы о чем-то...       — Может ты и права... Этого мы уж точно никогда не узнаем.       — Что ты хочешь с этим сделать? — она указала на блокнот.       — Думаю, по-человечески переписать, привести в порядок и отнести в издательство. У меня как раз там есть друзья, плюс тут Женька с магазином нарисуется еще...       — Угу...       — А не хочешь и свои стихи опубликовать? Слушай, я же знаю, ты очень неплохо... Я бы даже сказал, прекрасно пишешь... Почему нет? Не хочешь попробовать? У тебя есть в этот талант, язык, красивый слог и грамотность, что еще нужно?       Тут Софья растерялась. Наверное, грамотности и красивой речи все же было недостаточно. Она даже не могла смотреть на Жору. Нет, уж точно нет. В тот миг она считала, что ничего в жизни не может быть ужаснее ее стихов. Неуверенность Софьи ее же и душила.       — Нет... — замотала она головой. — Пожалуй, нет... Не нужно. Мне кажется, я недостаточно все же в этом хороша.       От досады Гоша прикусил губу, всматриваясь в лицо подруги напротив. Обреченно опустив взгляд и вздохнув, он все же решил, что сдаваться не стоит. Может все-таки удастся ее уговорить? Заставить поверить в свои силы?       — Недостаточно хороша? — довольно спокойно повторил сценарист. — А какой ты должна тогда быть? Что в твоем понятие «достаточно хороша»?       Он ловит ее на взгляде на полуслове. Давит. Гоша сильно давит, потому что знает куда и умеет это делать. Сразу стало заметно, как сжалась Софья. Сейчас он словно видел ее насквозь.       — Я не считаю, что я обладаю достаточно хорошим слогом и языком, как ты говоришь. Нужно работать над этим, конечно...       — Конечно, нужно и опыта набираться, но этого не получится, если ты будешь этим из дома учиться. Я не собираюсь тебя уговаривать и доказывать тебе обратное, говоря, мол, какая ты талантливая и прекрасная. Ты считаешь так — значит так оно и есть, пока ты не поверишь в собственные силы, ничего не изменится. В один миг нужно переступить через себя, чтобы в дальнейшем достичь каких-либо успехов, без этого, к сожалению, никак.       — Да, но как?.. — чуть ли не постанывает от усталости Софья. — Это так просто сказать, предпринимать еще хуже, боже... Я даже никогда не думала о том, что мои стихи могут опубликовать в местном издательстве!       — А ты подумай. Может ты сильно принижаешь свои возможности. Вот кто тебе вдолбил в твою красивую, маленькую черепушку, что твои стихи ужасны?       — Я такого не говорила. Я не называла их ужасными. Просто... Не знаю! С виду они кажутся такими детскими и бессмысленными. Я сама не знаю, чем руководствовалась, когда сочиняла это... Скорее, я писала их просто для себя, я не думала, что они достойны быть опубликованными, что их смогут читать другие люди...       — Соф... — прошептал Жора. — В твоих руках все, даже больше, чем ты можешь подумать. Вопрос только в другом: хочешь ли ты этого? Я смогу помочь тебе, я буду только рад. Бескорыстно, честно. Ты мне как родная.       — Ладно... Я подумаю над этим, хорошо? Нужно время, чтобы тщательно это обдумать и принять решение... Принять верное решение, чтобы после не жалеть об этом.       Гоша улыбнулся ее словам, хотя и был другого мнения на этот счет. Он аккуратно забрал из ее рук блокнот и провел большим пальцем по толстой обложке. Мысли все смешались в одну кучу, алкоголь туманил разум, но давал почву для новых размышлений и обсуждений с кем-либо. Но пока тут стояла Софья, они могли говорить о чем угодно.       — Ты же филолог, Соф... И в школе хорошо училась, русский язык на пять с плюсом знаешь, сможешь заняться этим? Мне бы очень сильно хотелось доверить это именно тебе, — в руке повертел тетрадь.       — Хотелось или доверяешь?       — Доверяю, конечно! Не сомневайся, Соф, я бы тогда не несся к тебе так! Ты проверишь, приведешь в порядок — я в долгу не останусь! Что ты хочешь? Ну?       — Что?.. — Софья в миг залилась звонким смехом, лишь прикрывая рот ладонью. — Жора, мне ничего от тебя не нужно.       — Любой труд должен был вознагражден, тем более столь сложный и кропотливый... Ну и ладно, не говори, я тогда сам что-нибудь придумаю.       — Договорились... — все смеялась девушка. — Договорились, Жор. Только не перегибай палку.       — Я подумаю. Слушай, а чего ты сегодня весь вечер Женьку избегаешь? Обычно рядом всегда, а тут...       Перед глазами Софьи будто расстелилась пелена. Воздуха словно становилось меньше. Нехватка. Похлопала ресницами, отводя взгляд, по коже прошлись мурашки. Резко стало жарко. Говорить об этом она уж точно не хотела. Нет, только не Женя.        Только не он.       Недавно она только успокоилась, пришла в себя и, наконец, смогла расслабиться. Если она снова испытает это, то просто задохнется. Ком так не вовремя подкатил к горлу, сказать что-либо разумное она не могла. Карие глаза бегали туда-сюда по всем углам комнаты. Жора молча наблюдал за девушкой, осматривая ее, кривя брови, не понимая, что же произошло.       — Просто... — вздох. Глубокий выдох. Софа, держишь, это просто Женя. Его по крайней мере нет здесь рядом. — ...Просто мне так легче.       — Легче... что?       Она молчала, кусая губу. Долго, протяжно. Гнетущая, пронзительная, тягостная тишина. Непривычная для Гоши, неловкая для Софьи. Она сплела пальцы в замочек, припуская голову вниз.       — Не хочешь говорить — не надо. Я просто поинтересовался, у меня не было цели обидеть тебя.       Ее тишина казалось ему задумчивой и тревожной одновременно. Юноша вовсе не знал, что ему делать или говорить. Успокаивать ее? Может, поддержать? Может, узнать, все ли в порядке? Ей, может, нужна помощь? Жора осматривает ее с ног до головы, не пропуская ни одну деталь. Выглядела она так же как и всегда — ухоженно и аккуратно. Ростом она была чуть выше Лидии, стройная, худее Лидии в два раза; у нее были тонкие, длинные ноги, ровная осанка, тончайшие кисти рук и длинные пальцы. Разве что волосы были слегка потрепаны и синяки небольшие под глазами, но это было самой незначительной частью.       Софья прижималась спиной к холодной стене, сложив руки за спину, так слегка выгнувшись в теле вперед. Черные колготки подчеркивали красоту ее длинных ног, а так же на ней было черное платье с воротником по колено — очень красивое, словно верх изделия — это смятая черная рубашка, которую подшили к красивой юбке. По пояс был ряд черных маленький пуговиц, на вид очень старинных, винтажных; рукава же были пышные, длинными и белоснежного чистейшего цвета, ближе к самой кисти рукава были сшиты белой пуговицей, как у рубашки; ткань обтягивала ее кисть, лишь по длине руке она свободно висело вниз, создавая эффект больших рукав. В то время редко кто мог позволить себе красиво одеваться, выделяться среди толпы одинаковых прохожих, да и редко кто ходил в черной одежде просто так. От нее как всегда приятно пахло — легким ароматом свежих духов. Даже ее неухоженные волосы выглядели красиво — передние волнистые пряди спадали около лица милой Софьи, остальные же спрятаны в низких хвост.       Она выглядела так красиво, но так болезненно!       Она молчала. Она все еще молчала. Милая Софья не произнесла ни слова. Уводя взгляда от подруги, Жора вспомнил про свой блокнот. Открыв его, юноша пролистал несколько страниц. Боковым зрением он заметил заинтересованность во взгляде Софье. Хоть так. Открыв нужную ему страницу, Георгий прочитал строки вслух:       — Трепет тихий, болезненное молчание. Они попробуют, что ли, на скорость? А в наказание? Держась за руки, сошли они с кривой ухмылки...— остановившись, он мимолетно взглянул на Софу, но после продолжил. — В глазах возможна лишь водно одно: воплощение всех грехов заодно. Лютая ненависть пожирала, святое время спасало. Цветущие деревья укрывали от пекла не людского, заставляя их забыть о пустынной прерии. — Его голос был монотонным. Практически полушепотом он читал свое произведение, сжимая твердый переплет блокнота. В горле начинало першить, но он продолжил. — Сцепленные руки все молчали, думали они о людском. Долой мятеж, она препятствует свободе. А люди все молчали, их лица были пусты, глаза слепоты. — Продолжал он читать с выражением, как умел, как будто перед ним были сотни, нет, тысячи зрителей, которые так увлеченно его слушали. — Наказание неспешно, таило страх в ночи сырой. Волосы той девчонки были светлого цвета, как азур в небе в светлом дне. Руки у них у всех были сцеплены, как замки, ни открыть, ни пройти... Глоток чистой воды было равно убийству. Да что они знали о человеческом? О живом? Крах, страх и боли в глазах! Нет... Они были опустошены, как реки и земли, все вокруг. И жизни они не познают, ни счастья ни любви — ни боли, ни страданий. Ведь все, что делает мир больнее — делало их счастливее.       Но перед ним стояла лишь Софья, не тысячи людей в зале, слушающих его. Лишь Милая Софья.       Захлопнув блокнот, Георгий поднял на нее свой взгляд голубых глаз. В них сейчас мерцали огоньки страсти, а сами по себе они блестели от выпитого алкоголя. Глаза впереди — очень красивые светлые глаза Софьи заполнились размышлением. Она задумчиво пробежалась ими по кругу.       Они, кажется, совсем позабыли в тот миг, зачем туда пришли. В обыкновенную кладовую, что стала библиотекой. Остальные ребята были слишком увлечены друг другом, разговорами и весельем, чтобы вспомнить о них. Да даже если бы и вспомнили, не трогали бы их и вовсе.       — Мне... — начала она совсем-совсем тихо. — Это... — вновь запнулась, кусая щеку изнутри, начиная карать себя мыслями, верно ли она поступает. — Это Женя меня игнорирует.       Жора удивился словам Софьи, молчал. А она все глядела вниз.       — Я никогда даже этого не замечал...       — Никто этого не замечает, — резко вдруг притянула девушка. — Потому что, когда мы вместе... Ну мы... все впятером, он рядом, он думает обо мне, проявляет заинтересованность и заботу, но стоит лишь нам вдвоем остаться, как все становится наоборот.       — Мне казалось, что Женя... к тебе неравнодушен.       — Мне тоже, — нервно сглотнула Софья.       Георгий был ошарашен словами подруги. Вновь задавался вопросами: «Стоит ли ей помочь? Ей нужна помощь?» Он был ошарашен поступком своего друга, но никогда бы не подумал на него так.       «Это низко. Некрасиво» — думал тогда Жора про Женю. — «Зачем давать надежду и в вести себя так безрассудно? Ему скучно? Он решил поиграть?»       Юноша прикусил нижнюю губу, погружаясь в собственные мысли.       Такого от Евгения он точно не мог ожидать, поначалу даже пытался отрицать, но знал — Софья бы точно врать не стала.       — Поможешь мне... Найти сборник этих глупых сочинений? Или сами их составим?       — Да... Помогу, — кивнул Жора, отложив свой блокнот в сторону, на одну из полок шкафа. — Где тут вообще стеллаж сборников? Они должны быть расставлены по порядку, — рассуждал парень, осматриваясь вокруг. Темноволосая же пожала плечами.       — А вот и нет. Здесь все вразброс. Они решили не заморачиваться, когда складывали сюда книги, вот и вся трудность задания... — невольно вздохнув, ответила Софья.       — Мда уж... Проще их самим составить.       — Это, между прочим, твое желание.       — А я и не говорю, что и не мое. Мое. Только я такую глупость мог придумать. А такие сборники вообще существуют?       — Наверное, да... Столько в мире писателей и книг, кто-то да и написал, — задумчиво произнесла девушка, приложив указательный палец к губам. Они просматривали каждую полочку, перечитывали каждую книгу. От столького количества книг у них начала кружиться голова. Софья промычав, спросила:       — Могут ли это быть, например, сказки или рассказы? Какие-то романы? Некоторые писатели не задумываются, что пишут. Особенно такие легкие жанры, вот и могут сочинить глупость.       — Конечно, Соф, никто никогда не согласится назвать свою книгу «Сборник Глупых сочинений»... Или не додумается, — устало вздохнув, Жора опустился на пол, вновь прижавшись спиной к шкафу.       — Мне кажется, сборников мы тут не найдем... — безнадежно сказала девушка, взглянув на друга. Жора достал сигарету, тут же не задумываясь, зажег ее. В крошечной библиотеке тут же раздался запах никотина.        Георгий сделал небольшую затяжку, после выдохнул и взял сигарету двумя руками, придерживая её за фильтр.       — Будешь? — предложил он подруге.       Софья видела глазах напротив затуманенность. Она поджала губы и осторожно присела рядом.       — Нет, спасибо... Нет настроения.       Пожав плечами, Жора снова закурил, изредка смахивая пепел с конца сигареты.       — Ты сама не своя сегодня. Это из-за Жени, да? — в голосе друга слышалась нотка волнения. Ведь не одному мне было непривычно видеть милую Софу такую. Я тысячу раз всем рассказывал о том, какой она жизнерадостный солнечный лучик, но выходило все как-то наоборот.       — Нет... — прошептала она, мотнув головой и уставившись взглядом в одну точку.       — Родители?... — так же тихо предположил Георгий. Софья, услышав вопрос, повернула к нему голову и напряженно смотрела ему прямо в глаза несколько минут. Затем медленно опустила глазки вниз, в пол.       Послышался ее смиренный вздох.       — Бабушка умерла, а мама... Она всегда говорила мне, что как мать она была ужасной, но бабушкой — хорошей. Все, что бы не сделала бабушка мать всегда оставалась недовольной и осуждала ее. Будь то она добра или строга ко мне, мама всегда провоцировала ее на конфликт, впрочем, как и всех нас, но... Бабушка очень сильно помогала нам... Материально и физически. Она растила меня и моих братьев, сестру, вложив в нас столько труда, в то время, как мать была на работе, а отец пил во дворе. Я помню, как мне было страшно оставаться одной в доме, и бабушка забирала меня к себе на работу... Она была учительницей литературы, и я очень часто сидела на ее уроках, ведь меня не с кем было оставить. Когда мне исполнилось девять лет, родителям дали трехкомнатную квартиру, но она была полностью пуста. Бабушка помогала нам в покупке мебели, отдавала кое-какие свои вещи: сервиз или постельное белье... — на лице девушки появилась теплая улыбка. Она все еще смотрела вниз, вспоминая свое детство. Жора терпеливо ее слушал. — Она всегда готова была мне помочь, выслушать, дать совет... Была рядом даже в самые трудные периоды в нашей жизни. А теперь... Мне обидно, что мама даже после смерти бабушки продолжает говорить про нее гадости, продолжает обесценивать ее труд и помощь. Я думала, что хотя бы после ее смерти я увижу печаль и сострадание на лице матери, какую-то ласку и теплоту или хотя бы любовь... к ней.       — Может, она все еще не осознала этого? Бабушка же часто помогала вам, оказывала любую помощь и делала все, что вы просили, а теперь, когда ей будет не к кому обратиться за помощью, она останется одна, ей придется самой тянуть этот груз и только тогда... Она поймет какой огромный был труд вашей бабушки.       — Возможно, ты прав...       — Я давно не общался со своими родители... Сколько лет уже... Наверное, со времен университета. Я понял, что эти люди внушают мне только один негатив, обесценивают мои возможности и меня как личность. Я понял, что мне нечего с них взять. Они обеспечивали, кормили и одевали меня до восемнадцати лет — выполняли свои обязанности, но я им ничего не должен. Меня многие... осуждают за этот поступок. Все считают, что родители — наше ребро, мы обязаны им всем, что имеем. Но я никому ничего не должен, даже им. Ведь они не давали мне самого главного — поддержки, любви и веры в меня. Они отвернулись от меня, когда узнали о моем выборе профессии. Разве так поступают родные? — тишина. Жора повернул голову к девушке. — Нет, не поступают. Если бы любили и ценили меня, приняли бы мой выбор. А пока они не принимают меня таким, какой я есть — я не обязан принимать и их.       — Они даже не писали тебе?..       — Нет, и не звонили... Хотя я бы хотел поговорить с ними, высказать им все что о них думаю... — прошипел сценарист. — У них есть возможность узнать мой номер или адрес, но за столько лет ни одного письма и звонка. — Жора сделал сильную, глубокую затяжку, пуская в себя сигаретный дым выдыхая его через нос, задумчиво осматривая книги. — Знаешь, я все еще злюсь на них, но в глубине души, я бы очень хотел, чтобы они мне написали и хотя бы спросили, как я... Я бы рассказал о своих успехах в учебе, о том, что работаю в театре, имею возможность ставить спектакли и быть приближенным к литературе и искусству... Если бы они написали мне, хотя бы... Не знаю. Просили бы денег... Я бы помог им, я бы дал им денег.       — Почему... Почему они отказались от тебя? Что случилось, Жор? Чем им не понравился твой выбор?... Я... могу тебя об этом спросить? Тебе не больно?..       Георгий рассмеялся.       — Н-е-ет. Мне не больно, ни капельки. Лучше же высказывать, что у тебя внутри, чем копить это, верно? Ммм... Отчего отказались? — вновь рассмеялся. Его смех напомнил более нервный смешок, чем обычный. Это немного смутило Софью, но она промолчала, лишь прикусила нижнюю губу. Жора потрусил большим пальцем сигарету, опуская пепел на пол. — Мой отец считает, что настоящая работа для мужчины — это завод. Ничего большего он не видит. А мать... — он почти докурил сигарету, но продолжил делать короткие, но частые затяжки. — Может, она и считает по-другому, но никогда не пойдет против мнения отца. Моя семья из разряда: мама — на кухне, а отец — главный и ни во что ее не ставит. Они даже... не говорили со мной об этом.       Софья все продолжала молчать. Ей стало грустно от слов Жоры. Было обидно за друга, но она не слышала в его словах ненависть или злость к родным, как бы он про них не говорил, он не позволял говорить это с ненавистью в голосе; он любил их и очень хотел, чтобы они позвонили и спросили, как их сын себя чувствует. Жора постукивал ногой по полу.       Докурив сигарету, потушил ее об пол.       — Может, ты и правильно поступил, что оборвал с ними общение, уехал в другой город, стал жить для себя... Я бы хотела поступить точно так же, но... Понимаешь, я даже об этом думать не могу! Я настолько сильно привязана к своим родителям, мне ведь даже некуда поддаться, негде жить... Я и учебу-то толком не закончила. На подработку, что ли, пойти? Я буду получать копейки и не смогу снять нормальное жилье... Да и где? У нас в Буче редко найдешь съемное жилье, а в Киеве это... Мне не по карману. Да и кроме этого... как только , представлю, что так поступлю — так мне сразу стыдно становится! Как будто думаю об убийстве человека! Я... так сильно от них зависима.       — Ты должна решить для себя: будет ли тебе лучше, если ты так поступишь или нет. Вдруг чувство вины или стыда возьмет верх? И ты будешь корить себя за этот поступок всю жизни.       — Да... Столько всяких нюансов. Эта взрослая жизнь — сложная. Я, наверное, к ней не готова...       — Ну, слушай, о подработке ты можешь договориться... Устройся к Лидии в конюшню инструктором или кого там требуют... Они никогда не откажутся от лишней помощи, а родители Лидии будут оплачивать тебе работу. Хм... Дальше, попробуй устроиться в магазин бабушки Жени. Студентам сейчас выгодны такие работы, еще... если ты согласишься отредактировать мою писанину — я заплачу тебе. Эй, слушай, хочешь я за тебя словечко в театре замолвлю? Мол, ты... Редактор неплохой, будешь помогать мне... Я много пишу и много приходится исправлять, а от правой, точнее левой руки, я бы не отказался.       — Разве меня смогут взять на работу в театр?.. Я не имею к этому никакого отношения, у меня нет даже театрального образования...       — Ну и что?... Все решают слова и... И вообще ты очень сильно понравилась Григорию Аркадьевичу. Ты единственная, кто была тогда с ним мила и воспитана.       — Григорий Аркадьевич? — недоумевая, спросила Софья.       — Да, это директор моего театра. Помнишь, он как-то заглянул к Жене в книжный магазин?       — А, да, точно... Понравилась? — вмиг нахмурилась девушка.       Жора кивнул ей головой.       — Да-да, понравилась. Он сам мне об этом сказал.       — Слушай, ну... не знаю.       — Подумай, — Жора слегка толкнул ее в плечо и улыбнулся. — И насчет моей писанины тоже!       — Да-да! Я возьмусь и к Лидии в конюшне пойду... Там хотя бы все знакомое, всех знаю и меня тоже, сколько лет там пробыла... Попутно буду редактировать твои сочинения и стихи.       — Вот и договорились... Тогда я оставлю у тебя блокнот. Считай, что я доверяю тебе кусочек своего сердца.       Софья мелодично засмеялась.       — Ну, давай сюда сердце свое, — все хохотала девушка, забрав блокнот к себе.       После разговора с Жорой ей значительно стало легче, словно камень свалился с плеч. Это-то ей нужно было, чтобы ее просто выслушали и поддержали. Пускай юноша очень часто остается в таких моментах хладнокровным и сдержанным, Софье было приятно, что он так же открылся ей. Она была рада, что наконец за день смогла искренне рассмеяться, не чувствуя внутри отвращения к самой себе. Жора мог заболтать любого и, как правило, это очень даже полезно.       — Так... — сказала девушка, встав с пола, поправляя платье и отряхивая его от пыли. — Продолжим поиски сборника?       — Что? — улыбаясь спросил Жора, взглянув на подругу. Он следом встал за ней с пола.       — Ну, сборник, Жор...       — Какой сборник?.. — в замешательстве сказал сценарист, нахмуривши брови.       — Ты же сам мне загадал это желание, Жор... Сборник глупых сочинений или рассказов... Найти его и... Встать на табуретку и с театральным выражением прочитать...       — Да? — глупо улыбнулся Жора, но улыбка на лице Софьи испарилась, будто бы ее и вовсе не было. — А, да! Точно. Вспомнил... Ну конечно! Сборник глупых сочинений... — рассмеялся Георгий, но смех со стороны казался наигранным, а в голубых глазах Жоры читалось недоумение от слов подруги, будто бы он так ничего и не вспомнил. — А мы нашли его? — после задорного смеха спросил он, покосившись на девушку.       Софья неловко отвела взгляд.       — Нет... То есть да! — протянула она, взяв его красный блокнот. — Я его уже почти нашла. Иди обратно к ребятам. Я... я сейчас к вам уже спущусь...       — Странная ты какая-то, — парень поднял свой окурок с пола и, выпрямившись, собрался выходить из кладовой. Его взгляд тут же поменялся на холодный, такой мрачный и твердый, ровно направленный на девушку, будто бы они и не говорили о больном, что накопилось за все это время; не обсудили все наружные проблемы и душевно не читали стихотворения Жоры. Софья была смущена, возмущена, напряжена и напугана одновременно. Она смотрела на приятеля с неким волнением в глазах, но сама она не осмелилась спросить, что с ним. Прерывая паузу между диалогом, Жора спросил:       — У тебя все хорошо?       — Да, — кивнула темноволосая и тут же улыбнулась, часто закивав головой. — Иди. Тебя заждались уже.       Софья провожала его взглядом, все натянуто улыбаясь. Убедившись, что он точно ушел, она облегченно выдохнула и провела тыльной стороной ладони по лбу, кусая нижнюю губу.       — Он просто забыл?.. — задала себе вопрос студентка, одновременно нервно кусая свои губы. Поведение друга ни на шутку ее напугало, но она старалась не подавать виду, словно ничего не было, ничего не произошло, так и нужно было.       — Это же Жора, боже... — осознавши, что она сказала, Софа тут же приложила ладонь ко рту. — Ой... — в следующий миг она уже устало вздыхает. — Это же он... Не перестает удивлять... — говорила она сама с собой же полушепотом, в надежде, что ее никто не слышит.       Осмотревшись, она вновь принялась искать подходящую книгу, хотя надежда уже не таилась внутри. Софья считала, что уже не найдет ее.

***

      Закат солнца.       Было так красиво... Свежий воздух приводил в себя. Природа в округе заставляла собой восхищаться. Это было одно из мест, где по-настоящему спокойно. Небо будто состояло из нескольких цветов красок, размазанных по палитре художника. Я сидел на заднем дворе, качаясь на деревянной качели, отталкиваясь левой ногой от земли туда-сюда. Туда-сюда. Небо очаровывало, гипнотизировало.        Туда-сюда. Туда-сюда.        Цветущий май, яркая весна. Я любил весну, особенно май. А Софья родилась в апреле, вроде бы, десятого апреля. Но тогда было еще морозно, мы все ходили в верхней одежде и кутались в вязанные шарфы; а в мае по щелчку пальца — и жара. Разве что ближе к вечеру становилось прохладно. Я всегда в столь холодную погоду надевал свой любимый бежевый джемпер поверх белой рубашки. В необычные дни, так, для вида, мог еще нацепить и галстук. У меня он был один — темно-серый с зеленым отливом. Мне он нравился.       Я вновь оттолкнулся ногой от земли.       Туда-сюда.       Лидия жила в пригородном месте, в Киевской области, недалеко от нашего городка Бучи. Им было так удобнее жить, ведь нужно же было приглядывать за конюшней, а она находилась рядом с их домом. Туда-сюда. Я вздохнул. Мне так нравилось то место. У них был двухэтажный дом, как я говорил ранее: большой, просторный и уютный. На втором этаже находились их спальни с ванными комнатами и отцовский кабинет, где отец Лидии — Сергей Васильевич проводил большинство вечеров и выходных. Лидии и другим он запрещал туда заходить, никто не знал, что именно там находится. Эта комната постоянно манила, всегда было интересно разузнать, что же там. Но, к сожалению, мы никак не могли; на первом этаже располагалась гостиная, кухня и столовая. У них был также свой гараж, подвал и чердак. Мы были как-то на чердаке — место пыльное, но красивое.       Туда они составили все ненужное барахло, но рассматривать его было интересно и увлекательно. Это были какие-то старинные фотографии их семейства, книги, которые выпускали со времен Октябрьской революции, но, к сожалению, они сохранились в ужасном состоянии и были вовсе не читабельны; старое огромнейшее зеркало, стоящее в углу, завешанное зеленой тканью. Лидия рассказывала, это бабушка попросила после своей смерти его туда поставить и завесить; старинные записи дедули Лидии — он был инженером в молодости, а записи состояли из сплошных чертежей. Столько всего там было! И перечислять уже скучно.       Задний двор у них был небольшой, он находился за кухней, а рядом со двором находились сады. Отец Лидии обожал фрукты и ягоды, потому и засадили огромный сад деревьями и кустами. Огорода у них не было, точнее, был, но они его выкопали. Вместо него там находилось огромное поле, которое вело к соседнему участку — конюшне. Мать Лидии обожала кошек, и их у них было просто куча, повсюду и везде. Настолько сильно любила, что позволяла запускать их в дом. Живут они в подвале или гараже.       Я все еще сидел тогда на качели и рассматривал все вокруг, будто находился там впервые: дом, небольшое круглое окошко, что находилось в стенах чердака; крышу дома, по которой лазили коты, и окрестности вокруг.       Лидия проветривала дом от сигаретного дыма, и я решил выйти на улицу, дабы подышать свежим воздухом. В гостиной было душно, казалось, что сама мебель пропиталась запахом никотина и спиртного. В общем, находиться там было не в удовольствие. Софья так и не нашла тот сборник с сочинениями, но зато помогла Лидии с уборкой.       Я, немного подвыпивший, сжал челюсть и еле-еле качался. Туда-сюда.       Туда-сюда.       Где-то вдалеке я услышал кошачье мяуканье. Повернувшись, я наблюдал как пару котиков спускались с яблони на землю и бежали в сторону гаража. Я ухмыльнулся. Рыжий кот и черно-белый бежали по вытоптанной тропке, а их хвосты мягко переплетались между собой. Моя улыбка не сползала с лица. Солнце совсем уже не было видно, лишь вдалеке на конце горизонта виднелись оранжевые лучи. Я продолжал время от времени раскачиваться на качели, все подумывая о своем благодаря нетрезвому уму. Слабый ветер трепал мои темные волосы, охлаждая щеки. Они всегда у меня немного краснеют, когда я выпью что-нибудь спиртное. Я думал о том, чем бы заняться завтра. Хотел съездить на рынок и, может быть, что-то прикупить. Тогда я сильно был помешан на книгах! Во мне горело желание скупить их все в городе.       Туда-сюда.       А, может, стоило остаться здесь? Провел бы следующий день в конюшне.       В то время, когда все краски неба придают тебе какое-то значение, а ты лишь пьяно покачиваешься на качели, мир вокруг, казалось бы, замирает. На мгновение создалась атмосфера уюта, в которой хотелось бы побыть одному, наедине со своими мыслями, но было, как я говорил ранее, прохладно. Меня посещали мысли поскорее забежать внутрь, дабы согреться, но в то же время мне хотелось насладиться этой «атмосферой». Столь краткий миг заката заканчивался так же быстро, мимолетно. На небе стали появляться первые мерцающие звезды. От легкого ветра по коже пробежался табун мурашек, я слегка сжался, скривив губы. Во рту я все еще ощущал вкус кисло-крепкого бурбона стоило мне провести языком по зубам.       Туда-сюда.       Мое движение на качели резко остановила рука на моем плече. Приостановились, я не испугался. Точнее я не успел даже понять, что произошло. Я лишь спокойно и неторопливо повернул голову к правому плечу, а затем осторожно поднял голову вверх. Сначала осмотрел появившиеся звезды, а после того, кто решил прервать мою идиллию.       — Не замерз? — услышал я, казалось бы, переживающий голос Евгения. — Холодно уже.       И вправду было холодно. По коже бегали мурашки, волосы на ногах словно встали дыбом, но я не чувствовал холода до конца из-за алкоголя в моем организме. Женя вообще стоял рядом со мной в теплом синем свитере, а под ним было клетчатая сине-серая рубашка, воротник, которой виднелся из-под свитера. Я смотрел на Женю непонимающим взглядом, хлопая ресницами несколько минут, а после и вовсе отвернулся, продолжая осматривать небо.       — Не-а, — задорно ответил я, быстро пожав плечами. — Уходить не хочется... Мне здесь нравится.       — Я присяду? — спросил парень, указывая взмахом головой на качели.       — О, конечно... — ответил я, отодвинувшись ближе к правому краю, позволяя ему присесть.       Женя аккуратно присел рядом, но из-за перевеса качели склонились назад, и я, не успев схватиться за веревку, упал на траву. Хорошо, что головой не ударился. Мой друг следом упал на траву возле меня, ошарашено смотря вперед, в небо.       Наверное, просто не ожидал такого поворота событий.       Мы молча пролежали на земле около пяти минут. Я осматривал ветви дерева, что были перед нами, а среди них крошечные звезды.       — Мне здесь тоже нравится, — сказал мне приятель, так и не повернув ко мне голову. Я взглянул на Женьку. Знаете, он был мне ближе всех из парней. С Жорой сложно было всем, иногда его трудно было понимать и говорить с ним, а Женя... Женя был прост и открыт, особенно для меня. Мне приходилось его видеть с разных сторон, хранить его тайны и знать его, возможно, больше остальных. Он доверял мне, очень сильно, и я всегда чувствовал отдачу от него, каким бы негодяем он не был — все равно отдавался в ответ. Особенно мне. В тот миг, наверное, на пьяную голову меня как сумасшедшего тянуло к нему. При том ненормально, нет, это была ненормальная тяга. Я думал о том, что он мой друг и миг, проведенный с ним, я должен запомнить навсегда, и хорошо, что я послушался самого себя, иначе я бы не стал это все писать.       Я искренне улыбнулся словам Евгения, осматривая его лицо. Он так и не смотрел на меня, был озадачен собственными мыслями. Резким толчком внутри я почувствовал, как пульс участился. В голову колола трава, а глаза, пьяные, стеклянные, не отводились от Жени, который точно так же втыкал в одну точку.       — Женя, — протянул я, теперь слегка толкнув локтем в его плечо. — А, Жень...       — Мм?.. Голову он так ко мне не повернул.       — Жень... — шепотом произнес я.       — Что такое, Коль?       Я не понимал свои мотивы в тот момент, мой разум был словно затуманен. Я медленно поднял свою руку, пальцы расправил и протянул ладонь Жене.       — Жень, — снова позвал его я. Думал, что он разозлиться, но он развернулся ко мне, взглянул на мою ладонь. Уверен, в тот вечер он был в таком же состоянии. Недолго думая, но медленно Евгений расправил также свою ладонь и вложил в мою. Я рассмеялся.       — Вот как... — с улыбкой прошептал я. Женя тоже улыбался.        Не смогу сказать точно, сколько мы пролежали на сырой и холодной земле, но больше получаса так точно. Я ещё тогда задумался: «Хм, а почему же нас не ищут? Нас же так давно нет... Может устали и легки спать?» Я завертелся с места на место, тело начинало медленно затекать и дрожать от наступающего мороза. Я шмыгнул носом, руки все мы так же держали. Не держались за руки, нет, наши ладони просто соприкасались о друг друга.       Бывает же такое, когда хочется просто укрыться и спрятаться от людской суеты, просто лечь и удобно уместиться в теньке большого дерева. Компания Евгения в тот момент ни скольки меня не напрягала — наоборот, я ряд, что мой столь понимающий друг оказался со мной в подобный момент, где просто хотелось обыкновенной тишины. Я уже перестал считать время, сколько мы так лежали, я больше начинал думать о своих друзьях. Боялся, что они забудут о нас.       — Эй, вы!       Крик заставил меня вздрогнуть плечами, испугаться и отдернуть руку от ладони друга. Я приподнял голову, пытаясь в темноте высмотреть, кто нам кричал. При лунном свете я увидел рыжий отблеск волос. Лидия... Она подбежала к качели, высматривая точно ли это мы.       — Вы чего разлеглись? Боже... — все говорил женский голос, приближаясь к нам ближе.       — Не произноси Господа вслух... — пролепетал Женя, продолжая в таком же положении держать ладонь, будто ждал моей. — Позор тебе... Забыла что ли?       Но Лидия словно не слушала его.       — Пьяное отродье, — прошипела девушка, сложив руки на бедра, осматривая лежащего Евгения с ног до головы. Затем я увидел ее взгляд на себе. — Пьяные, — исправилась она и утомленно вздохнула, — так, чего лежите тут? — спросила она уже более мягко, присаживаясь на сами качели, придерживаясь за толстую веревку, чтобы не последовать нашему примеру.       — Нам здесь нравится, — заявил я, горделиво улыбнувшись собственным словам. Мои глаза в тот момент блестели, мне казалось это каким-то подвигом — лежать в морозе на колючей траве вместе со своим другом, думая о глубоком вечном. Ха, хочу напомнить вам, что я был пьян.       — Прохладно, разве что, — поддакнул мне Евгений. — А так хорошо...       — И что? Будете дальше тут так валяться? Даже в дом не пойдете? Ночью же совсем морозина будет... — обеспокоенно спросила девушка. Она волновалась за нас, мы же могли заболеть! Ее строгое лицо вмиг изменилось, она осматривала нас с нежностью в глазах. Ее голубые глаза... В тот миг они казались мне сияющими, прямо как звездочки на небе.       — Лидия, милая... Даже если мы захотим пойти в дом, вряд ли у нас хватит сил подняться... — прохрипел Женя. — А ты, вряд ли нам поможешь... У тебя получится нас поднять?       Она молчала. Не видела смысла в ответе, он все равно сквозь свой пьяный бред в голове не услышал бы.       — Мы постараемся... Как-нибудь, — оттянул я, глупо улыбнувшись.       Девушка сжала губы в тонкую линию и встала с качели.       — Ну и что мне с вами делать? — с ее уст это прозвучало довольно мучительно. — Как мне вас поднять?       — Не беспокойся об этом... — я начал приподниматься на локтях. Холодный ветер вскружил голову, и я медленно начал приходить в себя. — Жень?.. — взглянул на него. В ответ он молча похлопал меня по плечу.       — Лидия, принеси мне, пожалуйста, воды... Я сам не встану, честно... А ты — мой ангел-хранитель, спасительница моя... — обратился он к девушке, стоявшей перед нами. Она сложила руки на грудь, долго испепеляя его взглядом.       Она кратко издала смешок и пожала плечами.       — Смешные вы какие...       — Лидия, не стоит! Я сам принесу... Иди отдыхай.       — Да, потому я и пришла, чтобы вас предупредить, если что, я иду в ванную, поэтому не ищите меня.       — О, да, конечно, — промычал Евгений, усмехнувшись. На лице Лидии появилась ответная улыбка, она развернулась и неспеша направилась к дому. Я вновь шмыгнул носом и подумал о том, что не стоило было на таком морозе лежать на траве раздетым, даже на дурную голову.       — Я... сейчас... — сказал я Женьке и, еле поднявшись на ноги, побежал в дом. Зашел через сад на кухню, взял первый попавшийся стакан со стола, налил воды из-под крана чуть больше половины и осторожно направился обратно к другу. Нес я аккуратно, боялся пролить воду, потому что ноги чуть дрожали. Отдав ему стакан воды, я сказал:       — Только не ставь на траву, поставь на качели, я утром заберу.       Я еще долго стоял над Евгением и уговаривал его пойти в дом прилечь на диван, но он уперто отказывался.       «Его дело» — подумал тогда я, направляясь обратно к дому. Ноги были словно ватные, совсем не держали меня. Шатаясь, еле как я прошел в гостиную, мигом повалившись на диван. Точнее, я постарался как можно спокойнее сесть на него. Я уставил свой взгляд на стоящую вазу на столе, на заполненные окурками пепельницы и пустые рюмки. Я подолгу все это сидя рассматривал, пока не стала кружиться голова. Я постарался глубоко вздохнуть, зажмурив глаза от головной боли и жжения в висках, чтобы утолить ее, но помог мне только глоток ледяной воды.       В комнате было непривычно тихо. Даже на улице было шумнее: вопил ветер, заставляя листья деревьев шелестеть; коты мяукали или точили коготки об деревья в саду; по-своему, было оживленно и гулко.       А здесь была давящая со всей сторон тишина.       От нее становилось неуютно и некомфортно. Я начинал думать о всяком бреде, первом, что приходил в голову. А голова продолжала истошно болеть. Как же не вовремя. Казалось, что боль — это паразит, который сжирает мой мозг и головную кору. Я скривился, как только представил это. Все перед глазами то плыло, то кружилось, я чувствовал легкость в своих действиях и полное безрассудство. Вспоминая эти ощущение того дня, описывая их и проговаривая в слух, я словно вновь это переживаю. Тогда, сидя на диване, слушая уже смиренную тишину, я прохрустел пальцами и протяжно выдохнул. То ли от безделья, то ли от скуки. Я взглянул в сторону своего кресла. Там лежала мною принесенная книга «Большие Надежды» Чарльза Диккенса, я показывал ее после Жоре и Жене, хвастаясь, что ухватил ее у спекулянтов. Мы немного почитали ее перед тем, как разойтись. Лидии и Жене она очень понравилась. Я вымученно усмехнулся.       — Коль?       Голос сзади сразу привел меня в себя. Но я не сразу обернулся, до сих пор немного медля.       Милая Софья стояла у дверного проема, держа в руках книгу. Я взглянул на нее, приподняв одну бровь вверх. Книгу я не успел рассмотреть — Софья стояла вдалеке и после спрятала ее за спину.       — Что такое?... — спросил я, недоумевая.       Она подошла к дивану, начиная меня осматривать.       — Ты чего один? Где остальные?       — Спят, отдыхают, — непринужденно ответил я, пожав плечи. — Разве что про Жору ни слова, ни духа... Где он вообще? Домой уехал, что ль?       — Нет-нет... — мотая головой, Софья присела рядом на диван. — Он в спальне родителей Лидии. Мы там уложили его спать... — спокойно и негромко проговорила девушка, не глядя на меня. На ее губах вмиг появилась растерянная улыбка. Она невзначай заправила прядь волос за ухо и продолжила, — он попросил почитать ему что-нибудь перед сном... Я нашла у них в библиотеке «Гранатовый Браслет» Александра Куприна, — с какой-то неподдельной радостью она рассказывала и показывала мне книгу. Ее глаза блестели, нет, искрились. Она с довольным взглядом и светлой улыбкой на лице держала книгу в своих руках.       — Ого... — тут же удивился я. — Не знал, что у них есть такие книги... Там же в этой библиотеке, кроме коммунистических книг и сборников, ничего толком-то и нет.       Софья протянула мне книгу и я тут же принялся к ее осмотру.       — А вот видишь! Теперь есть, я нашла, практически, сразу как только перешла порог кладовой! Недолго правда я ему почитала... Буквально несколько страниц... Он сразу же уснул. Жора вообще оказывается любит, когда ему на ночь читают. Это мне Лидия рассказала.       — Ему мама в детстве сказки любила читать, вот и... отголоски прошлого, — пробубнил я, опустив взгляд вниз к произведению.       Софья кивнула мне в ответ, ничего больше не сказав.       — Серия «Школьная библиотека»... — проговорил я практически шепотом, как только открыл книгу. — «Восточно-Сибирское» книжное издательство? — вновь удивился я. Софья кивнула. — Не слышал просто... о таком. 1979 года издания... — я потрогал корешок мягкой обложки и облизнул губы.       Не любил я книги в мягкой обложке! Мое «табу», как говорится сейчас. Я всегда считал и считаю, что это самый неудобный тип книг, потому всегда отдавал предпочтение твердому переплету. Софе же нравились и мягкий и твердый переплет. Она любила заворачивать мягкую обложку назад и читать, будто бы это не книга, а какой-то журнал! Но я никогда не спорил с Софьей на эту тему, как никак у нас у всех было разные предпочтения.       — Это повесть... Жора сказал, что частично она основана на реальных событиях.       — Да ладно?.. Не читал таких...       — Да, Жоре я точно верю.       Мы замолчали. Мои пьяные глаза бегали по обложке книги, осматривая ее чуть ли не до дыр.       — Точно! — неожиданно подскочил я с дивана, отбросив книгу в сторону. — О, нет... Боже... — завопил тогда я, закрыв лицо руками. — Как я мог забыть!       — Что? — перепуганно стала осматриваться девушка. — Коль?.. Что случилось?..       — Пластинки! Мои пластинки... — я тут же принялся искать свою сумку. Она была за креслом, где я сидел. Я мигом открыл ее и осторожно достал то, о чем я вновь преступно забыл. — А они все уже спать легли... Даже не послушаем все вместе... — отчаянно выдохнул я.       Я так хотел, чтобы мы прослушали то, что там было записано.       Унылым взглядом я осматривал пластинки, пока Софья не прикоснулась к моему плечу. Так ласково и осторожно, словно боясь меня еще больше огорчить. На самом деле в тот момент у меня затаился ком в горле от обиды на самого же себя. Я тогда думал: «В такой прекрасный вечер!.. Мы могли их прослушать, наконец-то узнать! Как я мог забыть? Ну как?!»       — Коль, ну... — бархатистый голос подруги пытался хоть как-то меня успокоить. Я видел в ее глазах попытки хоть как-то мне посочувствовать. — Давай послушаем вдвоем? — она бережно прикоснулась пальцами к моим рукам, мягко забирая из них пластинки. Я не мог ей отказать, хотя думал о том, что это нечестно, ведь мы планировали их послушать все вместе. Софья осторожно подошла к музыкальному проигрывателю, что стоял в одном из углов гостиной.       — Ты умеешь его включать? — практически шепотом спросил я, волнительно за этим наблюдая.       — Да... — также тихо ответила она. — У моего дедушки в гараже стоял музыкальный проигрыватель, он как-то... На досуге научил меня включать. Тут ничего сложного... Я поднял взгляд карих глаз на девушку и широко заулыбался от радости.       — А это не будет громко?       — Не должно...       Она поставила пластинку на поворотный диск и включила, как я понял, нужный двигатель, что вращал пластинку на диске. Я взглянул на кнопки, которые были подписаны белой краской: «33 rpm — вращение со скоростью 33 об/мин», так же там были кнопки, обозначающие «переключатель», «включатель» и «выключатель». Я все внимательно осматривал, не пропуская ни одной детали. Софья подняла «тонарм» — небольшой рычаг на проигрывателе с маленькой иголочкой на конце, которая играет самую главную роль —благодаря ей воспроизводится сама музыка. Софья наклонилась к пластинке ниже, чтобы все тщательно осмотреть, попутно она держала тонарм в руке, но после медленно расположила его над началом первой дорожки на пластинке.       Я запоминал каждое ее движение.       Софа очень плавно опустила тонарм, он медленно соприкоснулся с пластинкой.       Игла попала на дорожку.       Заиграла музыка.       Я заулыбался, словно выиграл лотерею на двести рублей. Сердце забилось чаще от детской радости. Я готов был закричать от торжества, но боялся, что разбужу остальных. Софья отдалилась от проигрывателя, также не сдерживая своей улыбки.       Динамичная и столь ритмичная мелодия веселила, я замотал головой и начал двигать телом ей в такт. Обычно я стеснялся танцевать при других, я вообще не любил танцевать, сколько себя помню, но под всплеском эмоции тогда я был способен на все что угодно. Я протянул Софье руку, как бы «приглашая» на танец. Скромно улыбнувшись, она вложила в мою теплую ладонь свою, и я тут же, обхватив ее за талию, закружил в активном танце. Гостиная там была большая, широкая и свободная, танцуй хоть до упаду, голову там не разобьешь.       Вкус музыки, жаркая ночь, а мы сливались с танцем.       Мы были единёным с танцем.       На лбу начинали скатываться капельки пота, но мои ноги плавно продолжали двигаться в ритм танца. От радости, наслаждаясь моментом, я прикрыл глаза, качая головой в такт верх-вниз. Я не скрывал своей довольной улыбки, я готов был кричать или орать на весь дом, я смеялся и глупо улыбался. Своей пьяной, но искренней улыбкой.       Смех милой Софьи был подобен приятного звона. Ее танцы не были столь активны и резки как мои — они женственны и нежны. Она раскрепощённо изгибалась, ритмично и грациозно, но не позволяла себе ничего лишнего. Софья подошла ко мне, взяла меня за руку и проговорила:       — Это оправдало твои ожидания? — смеясь, спросила девушка. Я приблизился к ней, сжав ее маленькую ладошку в своей. Вместе мы словно затанцевали вальс, она сделала шаг вперед — я же шаг назад, скрепленные наши пальцы в кулак мы вытянули вперед. Я взглянул ей прямо в ее карие глаза. В них не считалось больше грустной пустоты, они не были стеклянны, будто бы от слез. Они были наполнены радостью счастливого мига. Я был рад... подарить его ей.       — Еще как! — ответил я, засмеявшись в ответ. Мы отдалились и одновременно замотали в такт музыке головой, взъерошивая наши волосы. Я запрыгал, она радостно закружилась. Я глубоко и шумно выдохнул, она поправила свою прическу. Моя пьяная голова закружилась еще сильнее... хотя куда уж сильнее! Мы все продолжали танцевать; хлопали в ладоши в ритм музыки или щелкали пальцами; кружились вокруг себя; двигали руками или передвигали ногами в стороны, давая танцу еще больше такта.       Танец длился вечность. Мы растягивали его, как сладостную тягу.       Я бы отдал все, что у меня есть и все, что будет, лишь бы продолжить танцевать вместе с ней.       Мы вновь взялись за руки; я заулыбался шире, выводя ее вальс, который мы не закончили. На самом деле я не умею его танцевать, она, по всей видимости, тоже, но в тот момент мне казалось, что я могу все. Закружившись, мы столкнулись с диваном. Несильно ударившись, мы лишь залились беззаботным смехом и продолжили как ни в чем не бывало.       Я наклонился вниз, тем самым наклоняя Софью резким движением, но крепко держа ее второй рукой.       Мы не упали. Мы дальше заливисто смеялись, но отдалились друг от друга.       Мы еще долго танцевали, пока до конца не истратили свои силы. Снова взявшись за руки, я притянул ее к себе за талию, она положила вторую руку мне на плечо. Мы вновь закружились.       Но этот танец был менее активным — мы с ней еле передвигали ноги. Это был наш медленный танец.       — Коль! А, Коль! — позвала она меня, улыбаясь. — Ты когда спать пойдешь? Совсем, что ли, не устал?       — Устал... Фух! Все силы за день истратил... — я отдалился от девушки, пытаясь отдышаться. Она, продолжая пританцовывать, приблизилась к проигрывателю и вернула тонарм на стояночный упор, где он и располагался. В комнате тут же стало тихо, хотя мне казалось, что музыка и дальше играет у меня в голове.       — Надо бы Женьку проведать... Не замерз ли он там... — прошептал я, пытаясь перевести дыхание.       Софья посмеялась.       — Что? — развернулась она ко мне.       — Ничего особенного! — задорно ответил и вновь подошел к ней. Взяв Софу за руки, я опять начал танцевать. — Я ушел на задний двор посидеть на качели, когда ты укладывала Жору спать, решил подышать свежим воздухом... Ко мне пришел Женя, подсел на качели, но вот незадача! Не удержав равновесие, мы упали на землю, пьяные такие! Ничего не понимали... Так и пролежали... Не знаю правда сколько. Я начал вставать и ему сказал, чтобы поднимался, а он ни в какую... Так и продолжил там лежать.       Улыбка с лица девушки тут же пропала, она отошла от меня, но продолжала непонимающее смотреть, словно не могла понять, шутка это или нет.       Я неловко ей усмехнулся.       Она тут же ринулась на кухню, откуда могла выбежать на задний двор к Евгению.       — Софа! — крикнул я ей в след и от досады прикусил губу. На меня почему-то обрушилась волна непонятных чувств, я думал о том, что все же поступил неправильно, оставив его там. Я был пьян и не подумал тогда об этом. И тем более был слишком пьян, чтобы беспокоиться о ком-то другом.       — Вот блин... — прошипел я и вновь волнительно прикусил губу, но мигом побежал за девушкой.       Она в то время отчаянно и наивно пыталась разбудить Женю. Он лежал и что-то недовольно варнякал, но Софью, в отличие от меня, это не останавливало. Я видел в ее глазах искреннее беспокойство, то, что заставляло ее заботиться о нем дальше. Возможно, испуг. Она потрогала его ледяной лоб и что-то взволнованно ему сказала, он же в ответ мычал пьяный бред.       Я подбежал к ним только когда Софа сама пыталась его поднять, но попытки были не самыми удачными, ведь нет у столь юной и хрупкой девушки сил поднять тяжелое тело и поставить его на ноги, но она не сдавалась.       — Жень, Женька, ты меня слышишь? Эй... — похлопав его по замершим щекам, Софья пыталась привести его в чувства.       Я взглянул на качели. Там стоял стакан с недопитой водой, взяв его, я облил лицо Евгения. Он как-то странно задышал и попытался открыть глаза. Я присел к ним и стал помогать Софье.       — Прости... — тут же стал извиняться я перед подругой. — Мне не стоило его бросать... — попутно я накинул руку друга себе на плечо и медленно привстал с земли.       Софа молчала, ничего не говорила. Она лишь то и делала, что взволнованно смотрела на Женьку, помогая мне его донести до дома. Я сумел его чуть приподнять, и она обтрусила его одежду от пыли и грязи. Вторую его руку она поместила себе на плечи, и так мы не спеша пытались занести его в дом.       — С ним все будет хорошо, — уверил я, аккуратно уложив Женю на диван. Он-то продолжал дальше дрыхнуть, не осознавая, что происходит. Изначально мы планировали его отнести к Жоре на второй этаж в родительскую спальню, но на это нам бы точно сил не хватило.       Я выровнялся и сложил руки на грудь, ощущая себя все также неловко перед Софьей. Чувство стыда меня не покидало. Я негромко проговорил, обращаясь к подруге:       — Он и не такое проходил.       Софа же стояла рядом с диваном и нервно кусала ногти.       — Я посижу с ним, — закивала она головой, якобы соглашаясь с моими словами. Она взяла с кресла плед и укрыла Евгения. Выглядела она все также тревожно, на ней не было лица.       Я извлек из проигрывателя свои пластинки, спрятал их в сумку, убрал со стола грязные рюмки, отнес их на кухню и тщательно вымыл. Я думал о том, что мне нужно оставить Софу и Женю одних. Тогда я еще не знал, что между ними происходит, даже не догадывался, но мое седьмое чувство подсказывало мне, что мне надо уйти.       Софья же не отходила от дивана, она то поправляла одеяло, укрывая плотнее; трогала его лоб, убеждаясь, что он стал теплее. Я же старался больше не попадаться ей на глаза. Поднявшись на второй этаж, я пошел в комнату, где тихо и мирно спал Жора. Уместившись на второй половине кровати, я старался уснуть.

***

И ты меня забудешь скоро, И я не стану думать, вольный, О милой девочке, с которой Мне было нестерпимо больно. Николай Гумилёв

      Полусогнутые тонкие, босые, словно израненные болью, столь стройные и тощие ноги касались холодного кафеля в ванной. Она ничего не чувствовала, ни холода, ни трепещущей боли в них, ни дрожи. Она заплетала себе косу, повернув голову вбок к левому плечу. Черные шелковые волосы были непослушны и вовсе не хотели плестись: то путались, то расплетались.       Кучерявые волосы Софьи всегда были противны, ей не всегда удавалось сделать себе прическу, но она не отчаивалась и не сдавалась. На удивление, она была спокойна в лице. В кромешной тишине, словно в тьме, она сидела на краю ванны, закутанная лишь в белое полотенце. Маленькие пятки уже привыкли к холодному полу. Ее спокойствие, возможно, пугало, но она лишь пыталась заплести косу.       Костлявые пальцы запутывались в собственных волосах, непривычная тишина угнетала, уши закладывало, капельки воды звонко и шумно стекали по крану.       Кап-кап.       Она ничего не слышала, кроме капающей воды, от шума которой начинала болеть голова. Перед ее глазами начинало мутнеть, Софья ощущала себя беспомощно глупо, окружающее давило, а смешанные эмоции добивали. Слишком много всего было, слишком много всего пришлось испытать. Внутри становилось пусто.       Она сидела на краю ванны, больше она не плела себе косу — сдалась. Она анализировала каждый миг того дня и услышанные слова. Ее безвольные пальцы остались возле волос, она держалась за косу, будто бы это было ее спасением. Ее зоркие янтарные глаза были уставлены на раковину, из крана которой капала вода. Ее блеклые глаза смотрели куда-то вперед, не обращая ни на что внимания, словно она вмиг забылась. Где находится и почему она вообще здесь сидит? Н-е-е-т. Она лишь хотела доли спокойствия и мимолетного умиротворения, хотела на время забыться, не думать, не говорить. Лишь молча смотреть затуманенным взглядом вдаль.       А о чем ей думать?        О Жене, который игнорирует ее чувства, присутствие, ее саму? О, она бы могла многое о нем подумать. Например, о стихах, которые она посвятила ему; краткие письма, в которых излагала свои чувства, но все не решаясь их передать ему. У Софьи был очень красивый почерк. Она посвящала ему стихи ночами, вырисовывая красивые буквы, в левом уголке листка изображала красную розу с шипами. Сам цветок она закрашивала красным цветом, а после запечатывала стихи в конверт красной печатью.       Софья думала о нем чаще, чем о себе.       Она сама по себе была, как роза — красивая, аленькая; она умиляла, казалось милой и нежной, но шипы, словно ее недоступность, ее неуверенность в себе — отталкивали людей.       Девушка поджала губы, задержала дыхание и прикрыла глаза, будто бы прячась от окружающего мира.       Или ей подумать о своей матери? Об отце? По приходе домой они бы устроили очередной скандал, ведь мало того, что она не пришла к ужину — она даже не «удосужилась» ночевать дома. Или может о Жоре? Софья подумывала, что не стоит оттягивать с его редакцией стихов и сочинений. Вспоминая его стихи, она думала о том, насколько ее творчество ничтожно.       В своих снах и ласковых фантазиях она представляла себя поэтом. Хотела быть бы актрисой в театре или поэтом... Она бы могла стать учительницей в школе или поэтом... Она бы могла все, но хотела быть поэтом!       Кап-кап.       Стук. Ручка двери дернулась.       Софья тихо вздохнула, будто бы только сейчас пришла в себя; будто бы вернулась в реальность.       Лидия стояла за приоткрытой дверью в ванную комнату, подглядывая внутрь. Ее взгляд казался взволнованным.       — Можно? — прохрипела она. Девушка кивнула.       — Как ты?.. — негромко спросила Лидия, как только зашла в ванную.       — Мне лучше, — так же тихо произнесла Софья, кивнув головой. Она привстала. — Прости, я задумалась...       — Ничего... — устало улыбнулась Лидия. — Если что, я подготовила постель для сна, так что... Жду тебя.       — Да... Я сейчас... — Софья привстала с холодной ванны, скидывая с себя полотенце, полностью оголив тело. Ее не стесняло присутствие Лидии, нисколько. Осматриваясь вокруг в поисках своей одежды, она прошептала: — Сейчас я... — взяв полотенце с пола, она еще немного прошлась им по влажным ногам и рукам, а затем повесила на крючок и начала надевать свою ночнушку.       Подойдя к зеркалу, осматривая себя и поправляя нелепо заплетенную косичку, Софья попыталась сделать ровный вдох.       — Я... — сказала она, как только повернулась к Лидии. — Я хочу заглянуть к Жене...       — Это так важно?.. — скривилась в лице подруга.       — Да, вдруг он очнулся.       — Хорошо, как пожелаешь. Я жду тебя.       Девушка скрылась за дверью, уходя в спальню, а Софья, неловко прикусив нижнюю губу, выбежала из ванной, спускаясь по лестнице вниз. Она забыла выключить свет в гостиной. Софи прошла к дивану и осторожно присела около спящего Евгения. От резкого шума юноша зажмурил глаза, но на его лице появилась легкая улыбка. Софья задержала дыхание и моментально застыла, не сводя взгляд с друга.       — Приятно пахнет... — сонно прохрипел блондин, так и не открыв глаза. Слова Жени вызвали у девушки ажиотаж, новую волну эмоций. Сердце забилось сильнее. Волнуясь, она заправила прядь за ухо и прошептала:       — Спи... Спи, Женечка, засыпай... — и вновь подоткнула одеяло.       — Соф?.. — приоткрыв один глаз, спросил он.       — Я... Это я.. — прошептала она.       — Твои глаза... Такие золотые и яркие... Они будто светятся в темноте... Так красиво... — завороженно стал он ее рассматривать.       Софья смущенно улыбнулась.       — Ты чего проснулся?.. Спи. Завтра плохо будет.       — Конечно, будет... А тебе сегодня.       Взгляд девушки тут же сменился.       — Твои глаза... такие тусклые, когда меня рядом нет.       Она нервно сглотнула, уводя взгляд.       — Я видел, как ты сегодня волновалась... Как ты... Ты была такая очаровательная, но наше утро...       В сердце вмиг что-то ударилось. Дыхание девушки тут же сбилось. Во рту появился привкус горечи, она бы не хотела продолжать этот диалог.       — Что было, то было... — тихо ответила она.       — Я видел, как ты зажималась, когда стояла тогда... Возле стола, так неловко переплетала пальцы и нервно осматривалась. Думала, я этого не замечу?       — Жень?.. — в недоумении спросила Софья. Она не понимала ни одного его слова. Складывалось ощущение, будто бы он до сих пор в пьяном бреду. — Жень, что происходит?..       — Ничего... — широко улыбнулся он, снова закрыв глаза. Евгений достал из-под одеяла свою руку и потянулся за ее ладонью. — Не волнуйся, Соф... Для тебя у меня будет особенное место в сердце, — говорил он, сжав ее ладонь, и начал засыпать.       Дальше повисло молчание.       Софья взглянула на их ладони, но ничего не чувствовала.       Пустота.       В следующее мгновение она широко заулыбалась и засмеялась, смахнув подступающие слезы.       Искра.       Но Евгений уже спал крепким сном.       — И ты тоже, Жень... У тебя самое особенное место в моем сердце, — прошептала Софья, счастливо улыбаясь. — Всегда... Конечно, всегда... — она сжала его ладонь и глубоко выдохнула, переводя дыхание, а затем приподняла ее и коснулась его кожи своими губами, оставив на ней горячий поцелуй. — Как жаль... — она горько прикусила губу. — Как жаль, что ты не услышишь это... И не вспомнишь. — слезы девушки медленно скатывались по щекам.       Ее окутывало удушье, становилось жарко, будто пространства становилось меньше. Она уже не сдерживала свой порыв эмоций: она плакала навзрыд, не отпуская его руки. Была бы ее воля, она бы ни за что ее не отпустила. Никогда.       — Мне с тобой... — дрожащим голосом проговорила она сквозь слезы. — С тобой... Так хорошо и дурно одновременно... Так спокойно и беспокойно...       В который раз она больно прикусила губу и прикрыла глаза, шмыгнув носом, начиная по-тихонько отдаляться от дивана и отпуская его теплую ладонь. Она с трудом встала с дивана, на ватных ногах хотелось повалиться на пол и громко разрыдаться, но милая Софья старалась плакать все тише. Легкие уже болели от резких вздохов, но остановиться она уже не могла. Рукой она прикрыла рот; стараясь не издавать громких шумов, милая Софи направилась к лестнице, щелкнув за собой свет.       Была бы ее воля, она бы умерла рядом с его спящим телом. Была бы ее воля, она бы осталась с ним навсегда.       «Он не вспомнит...» — кружилось у нее в голове, словно чума. — «Он не вспомнит, забудет, как страшный сон, а я... А я буду помнить это всегда»       Сил добраться до второго этажа не было, ноги еле держали ее. Софья упала на лестницу, присаживаясь на ступеньку.       Она попыталась успокоиться, но в который раз в голове она повторяла себе:       «Он не вспомнит»       Софья вздернула плечами, сжимая губы.       — Он не вспомнит... — прошептала она, безутешно, нет, надрывно и горестно заплакав. Совсем беззвучно.       Это был безнадежный плач.