Под личную ответственность

Июнь 2022, Румыния. Она бежит по согретому июньским солнцем коридору, и её босые ноги скользят по только что помытому полу. Кое-где с него уже отошла краска: в конце лета в этой части дома должен быть ремонт, так что на время старый дощатый пол пришлось закрыть большими коврами. А маленькая худая фигурка всё-таки запинается за длинный пыльный ковёр и едва ли не падает, успевая в последний момент обрести равновесие и твёрдо встать на ноги. Время идёт слишком быстро, чтобы успеть заметить изменения. Проследить, как покрываются толстой коркой и постепенно затягиваются старые раны. Осознать, что тишина перестаёт давить на виски и казаться устрашающей. Понять, что засыпать с перочинным ножиком под слишком мягкой подушкой не обязательно. Трудно, страшно и всё ещё больно. Итан Уинтерс быстро выработал привычку защищаться, однако отучить себя от параноидальной мании видеть в каждом тёмном углу налитые кровью глаза он так и не смог. Пресловутое защищать плотно засело в его голове, становясь первым словом, возникающим в его мозгу каждое утро при пробуждении. Семья — самое главное в жизни любого человека, не так ли? Он учится ходить, совсем как Роза. В переносном значении, разумеется. Учится жить по-другому, как «нормальный» человек. Он рано встаёт по утрам, заставляя себя не шарахаться от скрипа старых дверных петель. Старается занять ремеслом или готовкой руки дабы отвлечься. Однако что бы он не предпринимал, домашний уют и бытовые дела начинают казаться чем-то непривычным, чужим; настолько незнакомым, что держать пушку в руках ощущается в несколько раз удобнее, чем шинковать капусту для салата. Он чувствует себя аквариумной рыбой, которую выпустили в естественный водоём: попробуй выживи, если ты никогда не глотал мутной речной воды. Да смотри, не попадись на крючок опытному рыбаку, и шевели плавниками, пока тебя не сожрали. Итан откладывает в сторону старый половник и недовольно выглядывает из-за угла, чтобы посмотреть, что случилось: он столько раз запрещал дочери бегать по коридору босой, что, кажется, сбился со счёта. Теперь он даже не злится, лишь тяжело вздыхает, с укоризной глядя в детские глаза и наблюдая, как в их уголках замирают солнечные лучи. — Не паясничай. Заноз насобираешь. Роза открывает рот и звонко акает, указывая пальцем на кастрюлю. — Суп готов, — кивает отец, — зови Карла. Стой! Надень обувь. Дети удивительно непослушны. Как только они перестают перемещаться по дому, ползая на коленках, знайте: это начало большой катастрофы. Открытые дверцы шкафов, разваленные по полу книги, чьи страницы пестрят неловкими линиями, выведенными детской рукой поверх печатного текста; пластиковая игрушка, заброшенная за диван и благополучно забытая там, отцовский ящик с инструментами, открытый и разворошённый. Итан давно привык. Он видел вещи страшнее, гораздо страшнее, чем невинные детские шалости, а потому он готов был простить Розе всё, что угодно. Глухой стук слышится Уинтерсу со стороны коридора, ближе к выходу из дома. Ему не нужно видеть, чтобы понять, что Роза всё-таки упала, запнувшись за складку на ковре; но он не выходит из кухни. Дочь поднимается на ноги сама: пыхтит, отряхивая от пыли юбку, трёт ушибленную коленку и как ни в чём ни бывало выбегает на улицу. Конечно же, без обуви. Итан выключает плиту и снимает с огня большую кастрюлю. Как только её дно касается деревянной подставки, что-то глубоко внутри мужчины щёлкает с нехорошим ощущением. Где-то он уже это видел. Воспоминание свежо, как порез от кухонного ножа, которым он стесал кожу на своей ладони, отвлёкшись на шум сегодня утром. Сейчас Карл подойдёт к нему, протягивая руку к половнику, и зачерпнёт им суп прямо из кастрюли. Итан взглянет на него строго, осудительно, и чужая улыбка потонет в детском заливистом смехе. Сейчас, буквально через мгновение, он ощутит это дежавю. Когда-то на этой потрёпанной кухоньке готовила Мия, а не он сам. Когда-то она стояла около плиты, обёрнутая в тёплую шаль, и тихо напевала какую-то старую колыбельную. Её тёмные густые волосы струились по тонким плечам, волнистыми прядями скрывая лицо. Или это уже была не она? Детский плач внезапно режет слух, заставляя Итана вздрогнуть и в недоумении начать озираться по сторонам. Взгляд Карла встречает его собственный, зеркалит эмоции: у обоих в груди клокочет свёрнутая хаотичным тугим клубком тревога. Хайзенберг откидывает половник обратно в кастрюлю и выглядывает в коридор. Спустя секунду слышится тяжёлый вздох. — Tatăl говорил тебе, что упадёшь и посадишь занозу? Непослушная. Роза хнычет, кривя губы, тянет крохотные ладошки к Карлу, и тот поднимает её на руки, гладит по спине успокаивающе. — Nu-ți face griji, prințesă.. Итан, неси аптечку, — говорит Хайзенберг, усаживая ребёнка на диван и осматривая ушибленную ногу. — Коленку ссадила? — Сильно. Но ничего, до свадьбы заживёт. Давай сюда вату. Малышка успокаивается быстро: даёт обработать ссадину и засыпает, утомлённая жарой и убаюканная тихой румынской колыбельной. Карл уносит её на второй этаж, в её комнату, и укладывает в кровать, накрывая одеялом. Они выглядят, как нормальная семья. Живут, как нормальная семья. Прячут свои страшные скелеты в тёмном пыльном шкафу. Несмотря на то, что изредка те гремят сухими костями, напоминая о кошмаре длиною в несколько долгих, покрытых мраком лет. Когда-нибудь время скроет все оставшиеся шрамы за сединой волос и линиями морщин. Когда-нибудь. А до тех пор им придётся пытаться сгладить острые углы. Итан выходит на улицу к Карлу, перед этим предусмотрительно набрав в жестяную кружку холодной воды. На улице стоит жара, и даже с хайзенберговской выдержкой и старой потёртой шляпой не испытать жажды невозможно. Переступив через высокий порог по скрипучим половицам, Итан шагает на крыльцо и видит лорда. Солнце греет его широкую сгорбленную спину, блестящую от пота. Уинтерс протягивает ему кружку с водой и сам садится рядом на ступеньках, вытянув ноги. — Не болит? Судорог нет? — спрашивает Карл, отхлёбывая прохладной воды и кивая в сторону металлического протеза. — Нет, — улыбается Итан, — уже нет. — Дай знать, если опять побеспокоит. — Конечно. Он улыбается, зная, что Карл разглядывает морщинки в уголках его глаз. И будь он проклят трижды, если это ему не нравится. Он ставит пустую кружку на ступеньки и притягивает Итана за ворот домашней рубахи: губы у мужчины влажные и шершавые, а щетина колючая. В глазах у Карла пляшет тёмный, шальной огонь, и Итан чувствует в себе ответную, ярко вспыхнувшую искру. Она появляется, горячим ощущением разливаясь в грудной клетке, ухает вниз с большой высоты и возвращается улыбкой на бледноватом лице. — Расскажи мне, какая мысль одолела тебя на этот раз, — просит Итан, поглаживая горячие шероховатые руки. Карл поводит плечом, словно силясь сбросить с шеи невидимый груз, но спина по-прежнему остаётся сгорбленной. Итан знает, что Карл не скажет: всё пытается держать в себе, замкнувшись и закрывшись от всего мира, словно его проблемы столь ничтожно малы и незначительны, что о них не стоит знать даже самым близким. Уинтерс знает этот взгляд, успел выучиться понимать и истолковывать каждый жест. Порой ему кажется, что они с Карлом настолько крепко сшиты, что могут читать мысли друг друга. Итан прижимается поцелуем к покрытой белёсыми шрамами щетинистой щеке и поднимается с места, стараясь не напрягать протезированную конечность. — Не буду тебя заставлять, если не хочешь. — Она тебе ещё снится? — неожиданно бросает лорд, не поднимая головы. Седые волосы блестят на солнце, кажутся почти белыми. Итан замирает, ощущая, как внутри него что-то неуловимо меняется. Тепло сменяется январским холодом, а губы трогает горькая усмешка. Ему требуется несколько секунд, чтобы придать голосу бесстрастность и признаться: — Да, иногда. Карл поднимает глаза, щурясь на солнце, и тут же их опускает. На мгновение Итан видит в светлых омутах своё отражение. Спустившись на ступеньку вниз, он садится рядом: ближе, чем сидел раньше; опускает свою голову на твёрдое, чуть липкое от пота плечо. Молчит, чувствуя, как родные губы мягко чмокают его в светловолосую макушку. Миранда приходит в сновидениях, будто бы правдоподобная галлюцинация. Чаще всего она поёт колыбельные, реже — сидит на полу, укачивая пустой свёрток с пелёнками в руках. Её синие костлявые пальцы испачканы в крови, и порой Итан, даже пробуждаясь ото сна, всё ещё чувствует её тошнотворный запах. Итан боится, что её сумасшествие заразно. Боится до сих пор, несмотря на то, сколько времени прошло. Он не признается никому, но ему страшно проснуться ночью без света и ощутить постороннее присутствие в спальне, словно из каждого тёмного угла на него смотрят прищуренные, сумасшедшие глаза. Ему чудятся то предсмертные крики, то бессвязный шёпот, то захлёбывающийся в безумстве громкий смех, перерастающий в плач. Закрыть глаза и представить спокойное, умиротворённое место на окраине земли, как на сеансах, не получится. Миранда отпечаталась за веками нестираемым рисунком, калейдоскопом пережитого страха напоминая о себе каждый Божий день. Страшная, страшная правда, которую они с Карлом долго не могли принять, состоит именно в этом — её отголосок всегда будет жить в них, пытаясь прорваться наружу тонким плетучим стебельком и стремясь укорениться. Изо всех сил они должны пытаться не позволить этому случиться. Иногда получается лучше, иногда — хуже, настолько, что сопротивляться кажется уже невозможным. Чтобы удержать равновесие, надо распределить груз, а не пытаться схватить его одной рукой. Итан берёт шершавые мозолистые ладони Карла в свои. — Что она тебе сказала? — Ничего, — отзывается глухо лорд, — всегда молчит. Во сне те же лица и декорации: пустырь, деревья, похожие на тощие руки, и она. Стоит посреди жухлой травы и качает свёрток. — Что-то изменилось?.. — сгоряча спрашивает Уинтерс, но, взглянув в глаза Карлу, понимает. — Да. Что-то изменилось. — Свёрток не был пустым, Итан. Она, блять, живого ребёнка укачивала. Я встал, как вкопанный, когда увидел среди пелёнок Розу. А эта сука, Итан, эта сука смотрела на меня и улыбалась, как будто она победила. Карл опускает голову, хмурясь. — Я попытался её отобрать. Ебучий металл, которым я управляю, не слушался. Я даже собственный молот поднять не мог, как будто я был легче него в миллион раз. Миранда повыпускала свои сраные отростки, пыталась задеть ими меня. Всё ощущалось до охренения странно: звуки, запахи, вкусы. Чем громче я кричал, тем тише был мой голос, и чем сильнее я пытался вырываться, тем слабее становилось тело. Это похоже на эффект мегамицелия: при обращении было почти так же. Разве что боль была хуже. Когда я смог до неё дотянуться, она вдруг пропала. Превратилась в сраный ворох перьев и исчезла. Она оставила свёрток на земле. На нём была кровь и… Блять. Когда я развернул его, там лежало сердце. Твоё сердце, Итан. Ты был мёртв. Растущее в его голосе беспокойство словно по венам передаётся и Уинтерсу. Проклёвывается мелким зерном и прорастает глубоко внутри него. — Иногда сны — это просто сны, — выдыхает блондин в противовес собственным мыслям и чувствам, — ты закрываешь глаза, видишь свой худший кошмар и мечтаешь поскорее проснуться. А когда просыпаешься, понимаешь, что всё это — только игра твоего испуганного воображения. Всё не взаправду. Знаешь… Хотел бы я это знать несколько лет назад. Жить было бы гораздо проще. — Мне чертовски хотелось бы в это верить, Итан, — скорбно цедит Хайзенберг, облизывая высохшие губы. Желваки ходят на его скулах от подступившей злости. — Спустя столько месяцев эта тварь не отпускает нас. Я-то наивно надеялся, что после того, как мы грохнем Миранду, всё наладится, а она даже в своём больном посмертии продолжает меня мучить. Я это вечное напоминание хотел бы выдрать с корнями, да не могу. — Никто не говорил, что будет просто, — подытоживает Уинтерс, хмыкая, — по крайней мере, мы выжили. Самое худшее уже позади… А помнишь, первое время после установки протеза ты меня учил стоять и ходить? Велел держать блюдце с водой так, чтобы не расплескалась: выходило паршиво, но потом начало получаться. Ты сказал, надо всегда стараться держать равновесие. «Представь, что ты идёшь по натянутой над пропастью верёвке, Итан, не рыпайся, бля, и соблюдай баланс. От тебя, ёбнувшегося вниз по дуновению ветерка, толку будет мало». Карл щурится, отодвигаясь, улыбается довольно, сладко, как большой сытый уличный кот, и фыркает в ответ: — Надо же. Запомнил. Значит, какой-то прок тебе от моих нравоучений да был. Итан опускает руку Хайзенбергу на плечо и крепко сжимает. — Я без тебя никогда бы не справился. Ты мне жизнь спас. Кажется, теперь моя очередь возвращать долги. Карл накрывает его пальцы своими, шероховатыми, смотрит внимательно поверх темных очков — с благодарностью. — Забавно, Итан. Я могу сказать то же самое, — говорит мужчина, и белёсые шрамы на его лице изгибаются вслед за улыбкой. Что-то в лице Карла вдруг меняется, и Уинтерс мгновенно подхватывает эту перемену, уже догадываясь о том, что будет. Карл клюёт Итана в уголок губ и поднимается с места первым. Из-за ворот слышится гул мотора, а спустя минуту около дома возникает чёрный седан Криса. Итан, чертыхаясь, поднимается в дом, чтобы разбудить Розу. Ему никогда не нравилось, что Редфилд приезжает без всякого предупреждения, но злиться уже не было сил. Пришла пора тестов: сдача крови, оценка реакций на экспериментальные сыворотки, проверка общего состояния. Рутина, с некоторых пор переставшая казаться порочным кругом, но раздражающая всё в той же степени. Итан напоминает себе: равновесие. Ступать по верёвке так, чтобы не свалиться вниз. Слишком важен и ценен груз на его плечах, чтобы его потерять. Слишком многое он пережил и отдал, чтобы получить то, что имеет. Каждый раз, проходя по больничным коридорам в лабораторию BSAA, он вспоминает мягкую улыбку Мии, которая баюкала на руках Розу перед сном, и хищный оскал Берты, обозлённой на весь жестокий мир. Две абсолютные противоположности. Любовь и ненависть. Есть ли это в нём самом? Теперь Розу укладывает спать Карл: она очень полюбила румынские сказки и песни. Берта больше не улыбается вовсе: лишь кивает в знак приветствия, сдержанно поправляя униформу. Итан чувствует перемены в самом себе и в каждом вокруг себя. Шагает за порог стерильного кабинета и сухо кивает врачу, принимаясь закатывать рукав рубашки. Его ноги твёрдо идут вперёд по верёвке, подвешенной над пропастью. Он больше не упадёт.