Под личную ответственность

Писк приборных панелей — ничто по сравнению с воем сигнализации и миганием красного аварийного света. Жалюзи на окнах мгновенно превращается в железный панцирь, перекрывая единственный источник света, и Итану приходится долго всматриваться в темноту комнаты, прежде чем привыкнуть. Он снова садится на пол, потому что ноги перестают его держать. Какая-то необъяснимая, первобытная и страшная дрожь нападает на него, окутывает с головой, поднимает наружу все его самые ужасные мысли. Они ворочаются в голове скопом, кишат муравьиным роем, не дают ни одной ясной идее пробиться сквозь себя. За всем этим очень скоро накатывает тёмная, густая безнадёжность, несущая за собой ненужные сейчас сожаления. Итан чувствует, как его одолевают злость и бесконечная усталость: ему совсем не жаль, если он умрёт, но пусть это случиться не прежде, чем он вытащит из этого ада свою дочь и Карла. Кроме них ему больше нечего терять. Собственное существование перестало иметь смысл ещё в самом начале всей этой заварушки, когда после дома Бейкеров хотелось на стенку лезть от мучающих его кошмаров и непонимания окружающих. Помогли группы, Роджерс и Берта, как ни странно. Разговаривая с ними, он чувствовал себя намного легче. Но сейчас ни солдатки со шрамом, ни докторов в белых халатах с ним нет. Он вновь один в поле воин. К этому трудно привыкнуть, пускай так было, кажется, всегда. Уинтерс не сдерживает горькой усмешки: ему кажется, ноги дрожат оттого, что это последний рывок. Поднимаясь с места, мужчина мысленно приказывает себе терпеть, стиснув зубы, и дышать поглубже, как обычно: вдох, досчитать до четырёх, выдох, снова счёт. Заученная, мудрая схема, столько раз спасающая его самообладание. — Всего-ничего, — говорит себе под нос Итан, — я вытащу нас. Колющей болью в груди отдают последние слова. Кажется, что сказаны они не его собственным голосом, а чьим-то другим, хриплым, прокуренным и бесконечно усталым. Блондин глядит на протез своих металлических пальцев и повторяет вслух: — И тебя я тоже вытащу. Открыть дверь его палаты оказывается не такой уж простой задачей: замок поставлен мощный, а вдобавок к нему — сенсорная система, управляемая биометрией. И если перерезать провода устройства не составляет труда, то выбить железный замок не получается даже с ноги. С горем пополам удаётся выбраться минут через двадцать, когда писк сигнализации начинает сводить с ума, и Итан со всей силы ударяется в дверь, наконец, выбивая её. Он выходит в коридор. Обычно светлый и стерильный, полный медперсонала и техников, теперь он пугает своей мрачностью и красным светом. Итан напрягает слух: ничего. Но это не значит, что ему не нужно быть на чеку. Мужчина оглядывает стены, силясь прочитать направления блоков. Буквы сливаются в одно сплошное месиво, и виной тому действие препаратов вкупе с эффектом от постоянно мигающего красного света. Наконец, ему удается прочесть: «А54». В этом медкорпусе отделения нумеровались маркером буквы и двузначного числа. Значит, то, о чём говорил Карл, должно находиться неподалёку — осталось лишь определить направление. От палаты Итан насчитывает два хода: налево и направо. Какой из них верный, он узнает только если пойдёт до ближайшего маркера. Терять время оказывается неприятной процедурой. Итан плюёт на всё и идёт наугад, сворачивая направо. Вскоре на стене коридора он замечает надпись «А39», а вместе с ней и огромное кровавое пятно. Брызги, рассеянные по стене, в красном свете кажутся ему чёрными. Итан дёргается против воли. Трупное месиво, которое когда-то было человеком, находится неподалёку в самом углу, и больно напоминает о тварях из подвала Бейкеров. Осторожно подходя к мертвецу и стараясь не вляпаться в кровь, Уинтерс обыскивает то, что осталось от его одежды. В бывшем некогда белым халате он обнаруживает ключ-карту доступа «23319», покоцанный ID на имя доктора Джозефа Б. и шариковую ручку. Немного подумав, Итан кладёт всё это добро в карман. Всё, кроме, пожалуй, шариковой ручки: херовое это оружие, раз уже бедняге Джозефу оно мало чем помогло. То, что его убило, явно втрое сильнее и больше по массе, чем хорошо подготовленный к утечке биооружия персонал. Стоит ли безоружному заражённому мегамицелием Итану его опасаться? Определённо, да. Твари даже к существам своего вида дружелюбия не проявляют. Спустя несколько минут бездумного брожения по коридорам, мужчину, наконец, осеняет. 23319. Цифры на карте. Те самые, о которых ему второпях сообщил Хайзенберг. Они должны что-то значить. Итан вытаскивает ключ, стирая с него успевшую засохнуть кровь, и силится прочитать мелкий шрифт. «Лаб. 23319, проектная подстанция 1-Ева» «Ева». Чёрт побери. Уинтерсу кажется, будто крохотные чернильные буквы нестираемым следом отпечатываются на его пальцах, марая кожу, когда он в каком-то совершенно необъяснимом остервенении трёт надпись со знакомым именем. Сердце начинает биться быстрее, разгоняя по телу кровь. Да, и впрямь: одно имя этой сволочи приводит его в бешенство, заставляя всплывать спрятанные глубоко внутри воспоминания о пережитом кошмаре. Тогда ему казалось, что Ева — старуха в теле крохотной девчонки — и есть ключ ко всем бедам, но он страшно ошибся. Проблема крылась куда глубже. Миранда. Кричащее, испачканное гнилой кровью и сточными водами имя. Он сам начинает казаться себе помешанным, мечтая размозжить голову этой изворотливой гусеницы об пол. Мужчина сжимает в гневе кулаки. Ногти впиваются в кожу ладони, и боль немного отрезвляет его рассудок. Может, за несколько лет этой кровавой карусели сумасшествия он в действительности тронулся умом, однако, позволять себе окончательно слететь с катушек и уподобиться Миранде и её поганым выродкам он не собирается. Только богу известно, насколько скоро он пытается добраться до нужного места, плутая по лабиринтам коридоров. За это время он успевает найти как минимум двадцать три трупа, из которых шесть — военные. У первого же попавшегося Итан забирает армейский нож с крепкой рукоятью и автомат с почти целой обоймой. Терять такое сокровище он не собирается, а потому берёт с собой. Когда он, наконец, оказывается возле массивной двери с широкой надписью «ЛАБ. 23319», ему кажется, будто в его жизни что-то неизменно меняется, подходит к своему логическому концу. Очередной эпизод пережитых страха, боли, гнева и отрицания завершается, смывая заполонившие голову мысли. Даже воющая сирена кажется ему ничтожным звуком, не долетающим до слуха. И он упрямо шагает к сенсору, поднося карту. Массивные двери разъезжаются в стороны, пропуская Итана внутрь помещения. Всё, что когда-то докторишки в белых халатах называли «достоянием человечества», теперь не более, чем пара разбитых об пол склянок. Ничтожны они ровно в той же степени, что и их создатели, коих пару часов уже нет в живых. Итан фыркает: ему не жаль. Ему никогда не будет жаль тех, кто упёк их с Розой в очередную клетку для опытов. Пускай они назовут его сумасшедшим, пускай они рвут на себе волосы, пытаясь спасти драгоценные записи и результаты опытов. Его дочь — ни в чём не повинный ребёнок. Она должна играть с другими детьми, жить нормальной жизнью, а не с малых лет проводить время в компании исследователей в качестве подопытной мыши. Чужой голос заставляет его вздрогнуть и щёлкнуть предохранителем, мгновенно беря противника на мушку. Осознание приходит спустя несколько секунд, обволакивая горячим теплом, которое расходится по телу от середины груди. — Они тебе новый протез присобачили? — пыхтит Карл, выдыхая в воздух табачный дым, — Подкачали! Я из говна и палок лучше делал. Итан поводит протезированной конечностью, не сдерживая облегчённой улыбки. Несмотря на то, что оружие в руках он держит по привычке — так и не опустив, всё же немного расслабляется, чувствуя, что Карл перед ним — настоящий. Пахнущий табаком и металлом. Смотрит на него поверх тёмных кругляшей очков, довольно скалится, словно и не пропадал. Уинтерс преодолевает разделяющее их расстояние, кажется, за мгновение, и тянет Хайзенберга за рукав потрёпанной рубахи, которая принадлежит, судя по размеру, явно не ему. — Кого ты обворовал? — спрашивает блондин, не без усмешки наблюдая, как сильно натягивается несчастная ткань, когда Карл напрягает плечи, — выглядишь, будто… Ну… Нормальный человек. — Эти говноеды спалили моё барахло! — немилосердно ругается мужчина, на эмоциях сдавив плечо Итана сильнее, чем нужно. — Но надо отдать им должное, транквилизаторы даже слона свалят. Я года четыре не спал таким убитым сном. Итан выдыхает так спокойно, словно всё время до этого момента ему не удавалось это сделать. Знакомый терпкий запах табака уже не кажется таким горьким, как прежде, он кажется родным. Но как бы сильно Уинтерсу не хотелось продлить мгновение, он понимает, что сделать этого невозможно, и отпустившая его тревога мгновенно возвращается, заставляя мужчину взять себя в руки. Есть много вопросов, которые не покидают голову мужчины начиная с момента, когда пропала Мия, и добрую половину из них он хочет задать Карлу. Проблема лишь в том, что времени у них в обрез, и над выбором этих самых вопросов придётся тщательно поразмыслить. Пока что Уинтерса интересует парочка насущных. — Я был с Розой в комнате, когда увидел что-то типа галлюцинации или сна, — осторожно начинает Итан, — и там был ты. Ты сказал мне прийти сюда и попросил меня не сдаваться. Расскажешь мне, как это произошло? Карл меняется в лице, оскорблённо фыркая, и облизывает губы. Итану не нужно быть провидцем, чтобы знать, что Карл пребывает ровно в той же степени замешательства, что и он сам, но кроме этого, ему также нетрудно определить сквозящую в нервных движениях мужчины нервозность. — Да хер его проссышь, Итан, я и сам не понимаю, как это работает. Я видел подобные сны, когда придурки в белых халатах накачивали меня какой-то дрянью, чтобы проверить реакцию. Думаю, то, что видели мы — своего рода защитная реакция на раздражитель… Врачи тут спиздели про блок и номер крыла главной лаборатории, и я, наверное, тогда подумал, что это было бы для тебя полезно… Не знаю. Они как раз собирались протестировать прототип, но кое-чего не учли. Мегамицелий — это зараза, соображаешь? Я, бля, весь из него состою. Он — не просто кусок моего организма, а оболочка для него. Чёртова плесень размножается быстрее, чем ебливые кролики. Он разросся так сильно, что от него уже не избавиться. Итан тяжело сглатывает и задаёт наиглупейший вопрос. — Совсем? — Вряд ли тебе удастся сжечь всех, кто им заражён, — тоскливо дёргает губой Карл, и решимость на лице Итана сменяется замешательством, — по крайней мере, есть два человека… или не очень человека, — Карл осекается, хмыкнув, но затем вновь продолжает говорить, — которые очень не хотели бы потерять твою милую мордашку. — Карл, я… — Всё в порядке, малыш. Идём, не будем терять времени. Надо забрать малышку и двигать отсюда, пока Миранда не спохватилась. Не спохватилась? Её тут нет?.. Итан замирает на месте, не дыша. Ужасная догадка забирается в его голову, словно изворотливая змея под камень. Вопрос срывается с его губ прежде, чем он успевает обдумать всё как следует. — Карл, что ты с ними сделал? С врачами? Не может быть. Нет-нет-нет, он не мог. Очевидная догадка ударяет по сознанию так сильно, что гнев начинает разгораться в груди синим пламенем. Маленький огонёк вспыхивает пожаром, когда Уинтерс слышит скучающий тон мужчины: — Я их заразил, конечно. Они ещё не вывели подходящий прототип, чтобы повысить резистентность, так что обратились эти штабные крысы достаточно быстро. Дальше всё сделали сами. Итан вздрагивает. Это из-за Карла мегамицелий распространился по медкорпусу. Это из-за него сработала аварийная система. Из-за него. Противоречивое чувство начинает клокотать в груди мужчины, заставляя его рассмеяться, будто он умалишённый. Надо же: чтобы выбраться, этому идиоту понадобилось устроить хаос и подвергнуть опасности жизни тех, кого он должен спасать. Мегамицелий быстро распространится за пределы корпуса, и они оба это прекрасно понимают, а значит, что там, в городе, разверзнется ад, остановить который вдвоём они не смогут. Роза постоянно будет в опасности. — Ты слетел с катушек, — растерянно выдыхает мужчина, и Хайзенберг мгновенно меняется в лице, горделиво вздёрнув подбородок. — Я предупреждал тебя, что всё этим закончится, Итан, а ты меня не послушал, — нетерпеливо произносит он, шумно выдыхая и нервно покачивая указательным пальцем. Итан сжимает губы, наблюдая, как раздуваются от злости крылья его носа. — Тебе жаль парочку фриков, разлучивших тебя с дочерью? Или, может быть, ты хочешь посочувствовать мозгоправам, которые неделями перекраивали твою башку, м? Блять, малыш! Мы столько дерьма вместе разгребли, почему ты мне не веришь? — Может, потому, что я не хочу такого будущего для Розы? — ядовито выплёвывает Итан, заводясь с полоборота. — Взгляни! Куча трупов, кровищи и, уверен, отвратительных тварей, которых создал мегамицелий! В этом кошмаре я буду растить свою дочь? — Нашу дочь, Итан, — перебивает его Карл, сверкая злыми глазами, — не думай, что я о ней не беспокоюсь. — Не смей! Голос Итана становится удивительно тихим и злым после резкого вскрика. — Напомню, что именно благодаря тебе она оказалась в деревне. У Миранды на руках. Ты тоже внёс свою лепту, а теперь пожинаешь плоды. И не смей называть её своей дочерью — у неё была мать. И есть я. Карл цыкает языком и отводит взгляд в сторону, уязвлённо фыркая, но всё же оставляет своё мнение при себе, поняв, что перешёл черту. Предавать память Мии, а уж тем более позволять кому бы то ни было её оскорблять Итан просто не может — слишком свежа рана и слишком много они пережили вместе, чтобы вот так просто вычеркнуть её из своей жизни. — Прости меня. Итан вздрагивает, услышав хриплый, виновато звучащий голос Карла вновь. Слова подступают к горлу комом и остаются там, заставляя Уинтерса в оцепенении замереть, лишь нервно перебирая пальцами. — Да… Ты тоже меня прости. Уинтерс поворачивается, с трудом находя в себе силы посмотреть Карлу в глаза. Светло-зелёные омуты смотрят на него с беспокойством, тоской, но обдают таким невероятным теплом, что Итан ощущает, как его промёрзлая насквозь душа согревается под взглядом мужчины. — Мы научимся, Итан, — говорит Карл, впервые с момента их встречи теряя властность в голосе, — люди всегда чему-то учатся, да? — Да, — неуверенно вторит ему Уинтерс, дёргая уголком губ в подобии улыбки, — ты прав.

***

У Миранды красная кровь. Не чёрная жижа, что течёт в сосудах тварей, которых она создаёт, а нормальная, алая жидкость. Даже странно. Итан смотрит на свои руки, испачканные в ней, и не чувствует разницы. Они обнаружили её в противоположном крыле, потерявшую всякий человеческий облик. Она стояла у двери в детскую комнату, — комнату Розы, как гласила надпись на стене — и чёрные слёзы струились по её обезображенному мегамицелием лицу. Миранда выглядела вконец отчаявшейся, сломленной, но дралась с таким остервенением, что любой неверный шаг принёс бы Итану и Карлу мгновенную смерть. Они долго плутали по коридорам, преследуя постепенно превращавшуюся в бесформенное нечто учёную, и, наконец, загнали её в угол, беспощадно прижав: набрали по коридорам оружия, сколько смогли, отыскали в лаборатории несколько склянок с подозрительными названиями и пустили их в ход, перебили плесневые отростки кусками металла. Красная кровь. Красная, как гранатовый сок. Они все заражены мегамицелием, и Миранда, как главный носитель, слышит их мысли. Да, она слышит их так отчетливо и ясно, будто Итан произносит это вслух. — Мы с тобой одной крови, — шипит Миранда, и её глаза, подёрнутые мутной плёнкой, раскрываются широко, как у обезумевшего, — жаль, что ты этого так и не понял. Она скалит покрытые кровавой плёнкой зубы в улыбке, обещает раздавить их всех, как несчастных мошек, своим каблуком, грозится отобрать всё и оставить вместо них лишь оболочки, наполненные ядовитой плесенью. Итан перезаряжает пистолет и удобнее укладывает его во вспотевшую руку. Он думает о том, что почувствует, когда убьёт её, но это неправильная мысль. Его голову должны заполнять мысли о семье: о Розе, ещё маленькой, смешной и немного вредной, о сильном и самоотверженном Карле, готовом защитить тех, кого любит больше всего на свете. Итан не может. Его разум разрывается от боли и чужого навязчивого шёпота в голове. Всё оттого, что она пытается залезть в его мозг; это словно перезаписать на кассету новую запись поверх старой. Носитель остаётся тем же — даже надпись с названием фильма на белой наклейке та же, а лента внутри запоминает совсем другие картинки. Железная плита, отмагниченная Карлом от стены, врезается в уродливое, искажённое вирусом тело Миранды, пригвоздив его к земле так, что она не может пустить корни и добраться до Итана. Когда Уинтерс пускает последнюю пулю из обоймы ей в лоб, и женщина, вскрикнув, начинает превращаться в кристаллизованную статую, он не чувствует облегчения. Он ощущает давящую на виски тишину и мигрень. Голова и тело, будто у тряпичной куклы, набиты ватой. Карл с присвистом выдыхает, опускаясь на пол, и его рокочущий, словно гром, смех, разносится по залу. — Наконец-то! Как же я, блять, ждал этого момента! Итан хмыкает: что ж, хоть кому-то из них становится легче. Пустая обойма из пистолета падает на пол, и мужчина перезаряжает новую. Коридоры полны тварей, и им предстоит дойти обратный путь до комнаты малышки. — Пойдём, — говорит Уинтерс, потянув Хайзенберга за рукав, — надо забрать Розу. — Щас, щас, погоди минутку, — просит мужчина, отходя в сторону. — Что такое? Карл, зажав в зубах сигару, что-то достаёт из кристаллизовавшихся обломков и отряхивает. — Эй, папаша, посмотри-ка. Карл бросает ему небольшой прямоугольный кирпичик, оказывающийся диктофоном. Взглянув на мужчину, роющегося в обломках, Итан отводит взгляд и без раздумий жмёт на кнопку «Play». Из динамиков доносится измождённый хриплый голос мужчины, вдобавок к тому наполненный досадой. Он монотонно бубнит что-то о чертежах, планах, говорит, что дело выходит из-под контроля, и Итан почти не вслушивается в бесполезные рассуждения, пока до его слуха не доносится звучание знакомого имени. — Всё, над чем когда-либо работали Спенсер и Миранда, может кануть в небытие в одночасье, — говорит учёный, — столько ценных знаний пропадает зря… Мы стоим на пороге большого открытия, которое принесёт нам мировое могущество, и сомневаемся в последнем, необходимом для его достижения шаге. Чего тут думать?! Только представьте: ваше тело с годами становится всё слабее, дряхлее, память может подвести вас ещё раньше, чем на рубеже пятидесяти лет! Желание жить — вполне естественная вещь, так почему же мы должны в нём себе отказать?.. Следующие несколько минут прослушивания записи у Итана по спине бежит холодок.

Они запрыгивают в вертолёт без лишних вопросов, стараясь быть порасторопнее. Едва усевшись на место, Крис тянет в рот сигарету, и Итан бросает ему недовольный взгляд. С ними на борту ребёнок, а значит, вояка может и перебиться. Им хватает Карла, дымящего, как паровоз и почти всегда крепко пахнущего табаком. Редфилд сжимает губы и хмурится, но сигарету убирает. Вертушка, крутя лопастями, поднимается в воздух. Итан задумчиво ковыряет носком кроссовка пол и всё-таки достаёт из кармана злосчастный диктофон. — Мир должен знать правду. Крис смотрит на него слегка удивлённо, но устройство из рук принимает. Надо же. Кто бы мог подумать, что зараза давно разъела их всех изнутри? В рядах BSAA, чьи солдаты отдавали жизни в борьбе с биологическим оружием и чьи учёные пытались найти вакцину, оказались неоамбрелловцы с пресловутой идеей «вечной жизни». Крис, должно быть, с ума сходит от досады, потеряв стольких солдат. Ему подсунули троянского коня, и он даже не понял, в чём дело. Наверное, только Берта, окрещённая когда-то ими сумасшедшей, была права с самого начала. Итан глядит на темные волосы женщины, затем на ее шрам и отсутствующие на руках пальцы. Да. Она добилась своего. Роза беспокойно вертится, наблюдая за всем своими по-детски большими светлыми глазами и кусая пальцы. Итану так хочется, чтобы всё было не зря, чтобы его ребёнок мог жить спокойно и радоваться жизни, не проводить дни в страхе за собственную жизнь и благополучие тех, кто ей дорог. Итан хочет дать своему ребёнку всё, что только может. То ли пыль попадает, то ли он просто становится слишком сентиментальным, но в глазах начинает пощипывать. Странное ощущение. Ты вроде бы жив, здоров, и твои близкие с тобой, и в то же время ты чувствуешь себя, словно догоревшая спичка. Словно никаких усилий не нужно приложить, чтоб раскрошить, сломить пополам обуглившуюся часть. Крис, прижимая пальцы к наушнику, командует «Альфе» взрывать медкорпус «Нео-Амбреллы». Наблюдая за столпом огня и пыли, Итан чувствует, что в нём самом что-то переворачивается. Он не ощущает облегчения, потому что знает и уверен, что это не всё, и что им ещё только предстоит выяснить, как обрести над проклятой заразой контроль. Слова Миранды эхом отзываются в его голове, и Итан беспокойно сжимает протезированной ладонью тёплую шершавую руку Карла, ощущая ответное нежное поглаживание. Хайзенберг наклоняется к его уху и, обдав горячим дыханием ушную раковину, говорит: — Te iubesc, Ethan. Мегамицелий будет помнить их всех — это жестокая и непонятная истина, чьи границы размыты и широки. Он только надеется, что в этот раз его семья будет в безопасности, и им не придётся рисковать самым ценным, что у них есть.