Главный пациент доктора А.С.Попова

      Общаться с Арсением первую неделю после порки было несколько неловко, но Антон смог свыкнуться с мыслью о том, что его друг отходил его ремнем по голой задница за плохое поведение. Это было странно, но как будто даже нормально, как будто Арсений мог и даже должен был сделать это. Шастуну стыдно признать, но ему даже, наверное, понравилось — совсем немного!.. Но ведь были моменты, когда он ловил себя на мысли, что он не против всего происходящего. Когда первые удары опустились на его ягодицы. Когда Арсений отчитывал его, а потом хвалил за выдержку, когда гладил его по спине, когда обрабатывал вспухшие полосы от ударов ремня заживляющей мазью и, конечно, когда лежал с ним в кровати и гладил по животу, зная, что Антон от этого просто балдеет, как кот. Антон этими мыслями делиться ни с кем не решился — тем более с Арсом — но думал об этом много.       А потом началась сессия. Защищенная на твердую пятерку курсовая осталась за плечами, но впереди ждали настоящие Голодные игры — и одному Богу известно, победит в них Шастун или нет. Эта аллегория была к тому, что в этом семестре у парня только два экзамена с преподавателями, которым он уже сдавал экзамены на прошлых курсах, и три экзамена с преподавателями смежных дисциплин, от которых можно было ждать чего угодно. Как всегда, самые бесполезные предметы грозят самыми сложными и замороченными экзаменами — это уже университетская классика. Арсений Привет, малой, как дела?       Антон, заметив периферическим зрением, как загорелся экран его телефона, тепло улыбнулся, не сдержавшись, и отодвинул в сторону толстую тетрадку с конспектами, которую расписывал последние три с половиной часа почти без перерывов, поскольку в последний момент один из преподавателей заявил, что хочет видеть полный конспект со всеми лекциями на экзамене. Шастун чувствовал себя как выжатый лимон. Подготовка к сессии словно заняла собой все его свободное пространство и время — и он существовал лишь вокруг своих записей, тетрадей, методических пособий и билетов. Это морально опустошало его. Антон (Антоша) Привет, Арс! Я нормально, готовлюсь к сессии Арсений Ты такой молодец, прямо мамина гордость) Надеюсь, ты хотя бы высыпаешь? И кушаешь хорошо? Антон (Антоша) Надейся! :)       Не удержался от ироничного ответа Шастун. Его последний сон длился едва ли пять часов, а из еды за сегодня во рту побывали лишь чаинки крупнолистового зеленого чая, которые он случайно проглотил пару раз, увлеченный чтением билетов. Арсений Шастун, не смешно Мне стоит приехать и убедиться, что это просто неудачная шутка, или ты серьезно? Антон (Антоша) Да нормально все, Арс) Я ем и сплю как сурок       Вздохнув, врет парень, лишь бы Арсений хотя бы о нем не переживал. У мужчины много работы, ему сейчас не до того, чтоб бегать за всякими студентами и следить за их образом жизни. Ну, Антон во всяком случае в этом убежден. Ему вообще кажется, что он не достоин такого большого внимания со стороны Арсения — он ведь, ну, офигенный, просто говоря. А Антон — ну, просто Антон. В голове у Шастуна это звучало лучше. Арсений Ладно, попытаюсь поверить Я заеду на следующей неделе, как выходной появится Антон (Антоша) Хорошо! Буду ждать) Хорошего дня! Арсений Взаимно, Антош!

***

      Антон и сам не понял — как это произошло, если честно. Кажется, все было нормально до какого-то момента. Он остался сидеть чуть ли не дольше всех из своей группы, потому что не спешил никуда особо, а ребята уже выстроили очередь. Кому-то надо было сдать быстрее и уйти по делам или на работу, кто-то просто был уверен в своих знаниях, а некоторые выходили на чистом сливочном масле — так иногда говорил Арсений, Антон эту фразу запомнил — и сдавали на тройку, лишь бы как. Антона тройка категорически не устраивала, поэтому он вот уже как пятнадцать минут распинался перед строгим преподавателем, который задавал ему все новые дополнительные вопросы.       О том, что Шастун не завтракал сегодня, он вспоминает, когда его живот негромко урчит, из-за чего он чувствует себя дискомфортно. О том, что и вчера он толком не ел ничего, кроме чашки быстрозаваримого сырного супа из пакета и яблока, он вспоминает, когда начинает слегка подташнивать. А мысль о том, что он вообще толком не ел из-за стресса перед экзаменами, посещает его, когда он чувствует, как к горлу подступает ком, а перед глазами появляются черные пятна. Арсений его убьет — он цепляется за эту мысль так же отчаянно, как и за край преподавательского стола, пытаясь удержать равновесие, но в какой-то момент он перестает думать обо всем.       Упасть в голодный обморок посреди экзамена — оригинальный метод сдать его. Антон думает об этом уже в машине скорой, когда резкий запах нашатыря ударяет в нос. Парень чувствует сильную слабость, отчего чувствует себя потерянным, и не сразу понимает, где находится. Голоса, раздающиеся в машине, расплываются, он не в силах сфокусироваться на них, и перед глазами снова темнеет.

***

      Арсений, закончив дописывать карту пациента, откладывает ее на край стола, к остальным синим и красным папкам, когда его телефон начинает звонить. Врач удивленно ведет бровью, увидев, что звонит ему Дима Позов — давний друг, работающий фельдшером на скорой городской больницы, с которым они вместе учились в университете и изредка собирались выпить и пообщаться о жизни, а так же виделись на врачебных корпоративах. Попов знал, что у Позова сейчас рабочее время, и Дима не звонил во время смены раньше. — Ало? — отвечает брюнет, поднимаясь из-за стола, устав сидеть за ним последние два часа, заполняя истории болезней. Бумажной волокиты стало слишком много в последние годы — и это утомляло порой больше, чем общение со сложными пациентами. В ординаторской Арсений был один, поскольку обеденный перерыв уже закончился и врачи разошлись по делам. — Арс, привет, занят? — сразу спросил Дима, судя по звуку, закрывая за собой дверь скорой. — Ну так, — неопределенно качнул головой мужчина. — Ты по делу? — спросил он, присаживаясь на мягкий подлокотник дивана. — Ага, — отозвался фельдшер. — Антон Шастун — студент-третьекурсник, твой же вроде протеже, да? — Арсений нахмурился. Что Антон уже натворил, раз Дима решил спросить о нем?.. — Он не протеже, он мой лучший друг, — то, что разница в возрасте между ними составляла десяток лет, заставляло многих считать, что Антон хочет стать врачом, и Арсений взял его под свое крылышко, воспитывая протеже, который станет для него как Робин для Бэтмена, что сильно отличалось от реальности, учитывая боязнь Антона ко всему медицинскому. — Что-то случилось? — напряженно уточнил мужчина. — Ну, вообще да, — ответил Позовы. Арсений напряженно поднялся на ноги, и взволнованным взглядом голубых глаз смотрел перед собой в ожидании продолжения. — Он сознание потерял в универе, прям во время экзамена, нас вызвали. Мы его в нашу больницу привезли, в шестнадцатую палату определили. Голодный обморок, истощение. Решил, что ты должен знать, — Арсений сжал зубы до проступающих под кожей скул желваков. Он не знает, что сделает с этим мальчишкой, но явно ощущает — мало ему не покажется. — Блять, Антон, — рыкнул он несдержанно. — Я буду, Дим. Сейчас с работы отпрошусь и буду. Как он? — взволнованно уточняет врач. — Сейчас в относительном порядке, в сознание пришел, волновался, что завалил. Мы ему капельницу поставили, сейчас спит, — Арсений думает, что удивительно, как это Шастун не вырывался из-под капельницы, но тут же думает о том, что мальчишка вообще в нулевом состоянии, скорее всего, и даже, наверное, не понял, что произошло.

***

      Арсений сидит на краю стула у кровати Антона, взволнованным взглядом голубых глаз рассматривая его бледное лицо. Антон спал. Он выглядел уставшим, тени залегли под глазами, ресницы подрагивали от беспокойного сна, губы были блекло-розовыми. Мужчина чувствовал и злость, и волнение, и желание мальчишку обнять покрепче, прижать к себе, сказать, что он, маленький дурак, напугал его.       Арсений вытягивает вперед руку, касается ею лежащей поверх живота руки Антона, мягко гладит по пальцам, и Шастун во сне расслабляется, его лицо выравнивается, и дыхание становится тише, спокойнее. Шастун худой, еще больше, чем когда болел. Тонкая простыня очерчивает его ребра, впалый живот, худые руки не закрыты ничем. Попов невольно вспоминает, как мальчишка шутил про свой образ жизни, а потом сводил все на нет. Маленький засранец, он просто издевался над ним!.. Арсений злится и думает о том, что Шастуну здорово достанется, когда он поправится, потому что он снова делает это — ведет себя как ребенок, пытающийся сделать вид, что у него все под контролем, когда на деле нуждается в помощи.       Антон просыпается через пару часов — разлепляет свои большие сонные зеленые глаза, моргает пару раз, медленно переводит взгляд на Арсений — тот смотрит на него пристальным взглядом голубых глаз в ответ, а рука Шастуна все еще лежит в руке мужчины. — Прости, Арс, — говорит Антон тихим голосом, слегка охрипшим ото сна. Арсений качает головой. — Дурак ты, Антон, — вздыхает он, поднимаясь на ноги и пересаживаясь на край его кровати. — Голодный обморок, Шастун, как ты только докатился до такого, — рычит он негромко, но строго, и парень ежится от этой интонации. Рука Арсения опускается на его волосы, гладит мягко, нежно. Врач подается вперед корпусом, нежно целует в висок, по-отечески заботливо. Антон прикрывает глаза, жмурит их даже, тает от этой нежности. — Я думал, все будет нормально, — тихонько вздохнул студент в ответ. — Думал он, — цокнул языком мужчина. — Дома поговорим. Серьезно поговорим, — с напором добавил он. — Арс, — чуть испуганным голосом отзывается Антон. — Накажешь? — спрашивает он трогательным голосом, и внутренние уголки бровей ползут вверх, в зеленые глаза кошачьим взглядом впиваются в нависающего над ним друга. — Еще как, — кивает Арсений, говорит строгим тоном, но снова целует — теперь в лоб. Испугался он за своего «ребенка» слишком сильно. Антон шмыгает носом, отводит взгляд, смущаясь. — Ремнем выпорешь? — спрашивает он тихо-тихо, еле слышно, боясь, что кто-то еще узнает, хотя в палате они вдвоем, что Антона — студента двадцати лет — Арсений порет как маленького за провинности. — Ремень тебя ничему не научил, месяца не прошло — ты снова подвергаешь свое здоровье опасности, — Шастун на эти слова резко переводит взгляд на Попова, смотрит пристально, и боится что-то уточнять, боясь, что ответ ему не понравится. — Надеюсь, розги ты запомнишь на более долгий срок, — Антон испуганно расширяет глаза, и даже рот приоткрывает от такого заявления. — А-Арс, розги? — переспрашивает он испуганно. — Да, Антош, розги, — кивает врач. — Как чувствуешь себя? — переводит он разговор, словно не было всех этих угроз секунду назад. — Но-нормально, — заикаясь, отзывается мальчишка. Арсений аккуратно поддевает пальцами простынь, которой он укрыт, опускает вниз, задирает на нем футболку, и опускает ладонь на впалый живот, начиная поглаживать. Антон расслабляется. Он это любит. — Худющий, совсем себя запустил, — поджимает губы Попов. — Сегодня едем ко мне домой. Неделю проведешь под моим контролем. Завтрак, обед и ужин будут как по расписанию, и только попробуй у меня что-то не съесть, — подытоживает он.

***

      Антона не спрашивали, когда везли к Арсению. Антона не спрашивали, хочет он есть или нет, когда кормили с ложечки. Но Антону все нравилось, если честно. Сессия была сдана, за последний экзамен ему таки даже поставили пять — видимо, препод сжалился над стремлением Антона учиться до потери пульса — фигурально, конечно, сердце-то у парня не остановилось, когда он потерял сознание, но это произвело свой эффект.       Арсений уходил с работы пораньше, много времени проводил с мальчишкой, смотрел с ним фильмы, пару раз засыпал с ним в одной кровати, гладил ему живот и спину, по-отечески заботливо целовал в висок и лоб. Антону остро не хватало этой заботы — и он за неделю сполна ее получил. Но в субботу стало уже не так беззаботно.       Арсений с утра предупредил, что сегодня состоится порка Антона, поэтому парень весь день не мог думать ни о чем другом, а когда врач постучал в дверь собственной спальной комнаты, где Антон находился, парень непроизвольно вздрогнул и поплелся открывать. На пороге стоял Арсений, сжимая в руке пучок длинных розог. Шастун сглотнул ком в горле, сделал шаг назад, пропуская его. Арсений молча положил их на край широкой двуспальной кровати, а затем обернулся на притихшего парня. — Ну, дорогой, чего стоишь, будто не знаешь, что делать? — спросил он тоном отчитывающего учителя. — Раздевайся, Антош, — добавил он. Парень, вздохнув, потянул вверх футболку, решив, что распрощаться с ней морально проще, а затем вцепился в резинку спортивны серых штанов и нехотя стянул их с бельем. Оставшись голым, он пристыженно уткнулся взглядом в пол, а руками отчаянно старался прикрыться. Арсений взял в руки подушку, положил ее на центр кровати. — Ложись, бедрами на подушку, — сказал он, беря в руки одну из, как оказалось, шести розог, и взмахивая ею в воздухе. От рассекающегося звука у парня сжалось сердце. — А-Арс… — испуганно вздохнул он. — Антон, ляг, пожалуйста, молча. Я очень злюсь за твой проступок, ты отвратительно относишься к своему здоровью и, как врач, я обязан объяснить тебе, почему это плохо, но, раз ты такой сложный пациент, и это единственный метод общения, который ты понимаешь, я обязан сделать это, так что давай, смелее. — Это очень больно? — спросил Антон сиплым голосом, несмело занимая позицию наказуемого. Арсений стал стягивать его ноги веревкой вместе, и это испугало еще сильнее. — Чтоб не дернулся и не причинил себе лишний вред, — пояснил врач, переходя к вытянутым вперед запястьям и связывая их тоже, закрепляя у изголовья кровати, чтоб Антон не мог отскочить в сторону от ударов. — Да, больно, — просто ответил он. Антон шмыгнул носом. — И сколько? Сколько раз ты ударишь? — спросил мальчишка, обернувшись через плечо, глядя так, что сердце разрывалось. Боже, бедный зашуганный котенок — вот кого он напоминал сейчас. Арсений уже предчувствовал, как парень будет рыдать и кричать, но чувствовал, что должен это сделать — иначе парень снова проигнорирует его просьбы следить за собой. — Пока не использую все розги, — у Антона глаза расширились от ужаса. — Они ломаются после нескольких особо сильных ударов, — объяснил врач. — Арс, не надо, п-прошу, — Антон дернул связанными руками, изголовья кровати отозвалось характерным звуком. — Малыш, ты не в том положении, чтобы просить о таком, — Арсений взял с кровати первую розгу — длинную, тонкую, взмахнул ей в воздухе сверху вниз, и Антон спрятал лицо в простынях, не желая видеть это. Он весь сжался в ожидании боли. — Терпи, Антош, и думай о своем поведении, — посоветовал врач, опуская розгу на беленькие ягодицы, следы от ремня на которых прошли. Он легонько пошлепывает его около десяти секунд, совсем не замахиваясь, едва-едва приподнимая и опуская розгу, а затем, сделав широкий замах рукой, с силой опускает кончик длинного прута на центр ягодиц. Антон вскрикивает, не ожидая, что его так сильно обожжет этот удар, и дергается всем телом. — Арс! Арс! Это безумно больно! Пожалуйста-а! — кричит он, когда врач снова ударяет его, опуская новую красную полоску на низ ягодиц. — А-а-а! — парень пытается перевернуться набок, но фиксация на ногах и руках не позволяет. — Антон, маленький мой, мы только начали, — Арсений, опустив ладонь на две вспухшие полосы, гладит его по поджатым ягодицам, расслабляя. Парень всхлипывает. — Это больно-о-о, — хнычет он, громко дыша. — Да, Антош, а чего ты ожидал? — улыбнулся уголком губ врач. Арсений знает, что парень на самом деле может вытерпеть это, но сразу начал давить на жалость. — Я не стану убавлять наказание, а будешь так много кричать — поставлю в угол на горох, как делали раньше, и будешь еще час там стоять, а ослушаешься — добавлю сверху ремня, — угрожает он, убирая руку и делая шаг назад. Антон оборачивается через плечо, смотрит на то, как Арсений заводит назад руку с розгой, и жмурит глаза в момент, когда она опускается на его попу. — Садист! — вскрикивает он невольно, закусив простынь. — Поговори мне тут еще, — хмыкнул Арсений, нещадно ударяя три раза подряд почти без остановки. — А-ай, ну А-Арс, — хныкает парень. Мужчина, не вслушиваясь в комментарии парня, бьет еще раз — сильно, и кончик розги ломается, отлетая. Ей можно продолжить наказание, но врач решает, что будет с Антоном более заботливым, так что убирает ее в сторону. — Осталось пять, — комментирует он, беря новую.       Арсений бьет сильно, зная, что только так розги будут ломаться, иначе эта пытка может длиться часами, а Антон рыдает без остановки последние пять минут. Его искренне жаль, но у Попова рука ни разу не дрогнула. Его ягодицы были сплошь покрыты опухшими полосками, а цвет кожи стал воспаленно-розовым, кое-где переходящим в красный. — П-пожалуйста, х-хватит, — плачет парень, задыхаясь в своих слезах, когда новая порция обжигающих хлестких ударов ложится на уже израненную кожу. — А-аа! — кричит он сорванным голосом. — Осталась последняя, маленький, — шепчет Попов ласковым тоном, вздыхая. Ему и самому не хочется продолжать, ему парня хочется пожалеть, приласкать, но вместо этого он кладет кончик розги на центр ягодиц, пару раз ведет ее на себя и от себя, как бы поглаживая кожу, и, замахнувшись, бьет. — Терпи, заяц, терпи, — вслушиваясь в рыдания, просит он, ударяя снова и снова. Кое-где на коже проступают царапинки, едва-едва заполненные тонкой пленочкой крови, но Арсений так совестно от того, что он позволил себе слишком сильно рассечь кожу этого нежного мальчика, что он досадливо поджимает губы, кусает их до кровати, и снова бьет — подальше от ранок, по более-менее нетронутым участкам кожи. Антон так дергается и подрагивает, что на местах соприкосновения кожи с веревкой уже воспалилась натертая до розовых пятен кожа. Последнюю розгу Арсений так и не сломал — сердце дрогнуло, не смог больше бить этого хнычущего мальчишку. Сделав вид, что розга испорчена, он бросил ее в сторону. — Все, малыш, все, — шепчет он нежно, спеша ослабить фиксирующие веревки. — Мы закончили, — говорит он, касаясь заплаканной покрасневшей щеки парня, стирая слезы. Антон все еще всхлипывает и дрожит, тело хорошо помнит боль. — Ты умница, Антош, ты умница, — хвалит он его, целуя в висок. — Сейчас обработаем, не плачь, маленький, — Арсений чувствует себя виноватым перед этим солнечным малышом за такую жестокую порку, но понимает, что Антону она была нужна. Но его так жалко… — А-Арс, — всхлипывает Антон. — Больно, — скулит он. — Сейчас, малыш, сейчас, — мужчина достает заживляющую мазь с болеутоляющим эффектом, но прежде берет в руки антисептик и обрабатывает царапинки на ягодицах, отчего Антон снова шипит и плачет. — Тш-ш, не дергайся, — просит он его, фиксируя рукой на месте, а затем наносит мазь.       Антон спит до утра, не просыпаясь. Он слишком вымотан этой болезненной поркой. Арсений спит рядом с ним, весь вечер беспрестанно поглаживая спящего мальчишку по голове и спине, отчего тот расслабляется во сне. Он обещает себе заботиться об этом ребенке лучше.