ни хороший, ни плохой

      Хёнджин шёл по коридорам дворца и каждый шаг давался ему с трудом, словно он был облачен в те самые тяжелые доспехи, которые скоро станут его второй кожей. Сердце, ещё недавно горевшее решимостью доказать отцу свою ценность, теперь ныло от осознания скорой разлуки. Он чувствовал, что придает самого себя.       Хенджин нашел Ёнбока в малом саду у восточного крыла. Омега сидел на скамье, бездумно перебирая пальцами ту самую ветку вишни, которую ему дал Чан. В закатном свете его профиль казался прозрачным, почти нереальным.       Услышав шаги, Ёнбок поднял голову. Увидев Хёнджина, он непроизвольно улыбнулся той самой светлой, доверчивой улыбкой, которая заставляла Хёнджина забывать о своей ненависти к миру.       — Хёнджин... — тихо позвал омега. — Вы выглядите иначе. Что-то случилось?       Альфа замер в паре шагов от него. Он не сел рядом, словно боялся, что если коснется Ёнбока сейчас, то уже не сможет отпустить.       — Император отдал приказ, — голос Хенджина проскрипел, словно старые петли двери. — Через три дня я уезжаю. В Вангу. Я назначен наместником, чтобы подавить восстания.       Ветка вишни выпала из рук Ёнбока. Он медленно поднялся, его лицо стремительно бледнело.       Солнце почти скрылось за горизонтом, оставляя после себя лишь узкую полосу багрянца, которая подсвечивала силуэт Хёнджина. Он стоял спиной к свету и его лицо казалось высеченным из мрамора, таким же холодным и неподвижным.       Ёнбок слушал его, и с каждым словом внутри него что-то мелко дрожало. Удивление перекрывало страх. Вангу всегда была территорией подобных Бан Чану, его стихией. Отправлять туда Хёнджина, который жил книгами и тишиной, казалось либо высшей степенью доверия Императора, либо изощренным наказанием.       — В Вангу? — Ёнбок тихо повторил название мятежной провинции. Он не бросился к нему, не начал рыдать. Годы воспитания в Кигоне сработали как инстинкт, спина выпрямилась, а руки послушно спрятались в широких рукавах одежд. — Но разве... третий принц Бан Чан не справляется с этим лучше?       — Отец хочет видеть мой меч в деле, — коротко ответил Хёнджин. Он внимательно следил за лицом омеги, пытаясь уловить хоть тень того отчаяния, которое жгло его самого.       Ёнбок опустил взгляд на свои носки. В голове пронеслись слова Бёна о незыблемом граните и слова Хёнджина о мертвом месте. Внутри него боролись два человека: нареченный жених кронпринца, который должен был лишь вежливо пожелать удачи брату своего мужа, и тот напуганный мальчик из-под дождя, который хотел закричать — Не оставляй меня здесь одного.       — Это... большая честь, Ваше Высочество, — голос Ёнбока звучал ровно, почти официально, но пальцы внутри рукавов судорожно сжались. — Усмирить бунт и вернуться героем - это то, чего ждет от вас Император. Я буду... молиться о вашем благополучии.       Хёнджин почувствовал укол разочарования. Эта стена вежливости была сейчас невыносима. Боль прошлась лезвиями по сердцу. Он сделал шаг вперед, нарушая дозволенную дистанцию, и Ёнбок инстинктивно затаил дыхание.       — Вы будете молиться о брате кронпринца? — с легкой горечью спросил Хёнджин. Его полные губы сжались в тонкую нить.       Ёнбок поднял на него глаза. В этом взгляде не было покорности. Там была неловкость, смешанная с глубокой, затаенной болью. Он знал, что их чувства - это яд, и сейчас, когда Хёнджин уходил, этот яд начал действовать быстрее.       — Я буду молиться о вас, Хёнджин, — шепотом ответил омега, впервые опуская формальный титул.       Это было больше, чем любое признание. Это было прощание. Горькое и тяжелое, словно многотонная плита.       Хёнджин замер. Ему хотелось рассказать о договоре с Чаном, о том, что письма будут летать между ними, как невидимые нити. Ему хотелось сказать — Чан присмотрит за тобой для меня. Но он промолчал. Это был их с Чаном секрет, их тайный щит. Если Ёнбок узнает об этом сейчас, его честность может выдать их обоих.       — Берегите себя, Ёнбок-и, — Хёнджин коротко, почти официально поклонился, сдерживая порыв коснуться его лица. — Не позволяйте ветрам этого двора сломить вас, пока меня не будет.       — И вы берегите себя, — Ёнбок ответил таким же безупречным поклоном.       Они стояли друг напротив друга - два идеальных образа, за которыми скрывались две израненные души. Между ними была пропасть, и Хёнджин только что решил построить над ней мост, о котором Ёнбок пока не должен был знать.       Когда Хёнджин ушел, Ёнбок еще долго стоял в сумерках. Ветка вишни у его ног в темноте казалась скрюченной лапой монстра, которая собиралась вот-вот схватить омегу.

***

Christian Reindl, Lucie Paradis - Cernunnos       Сад камней был самым тихим местом во дворце. Первая императрица-мать шла медленно, опираясь на крепкую руку старшего сына. Младший принц Хан бегал чуть впереди, озорно даже по-ребячески огибая каждую каменную композицию.       Шелест тяжелых верхних одежд Императрицы заглушал даже звук их с кронпринцем шагов по гравию. Она всегда была воплощением достоинства и Минхо, несмотря на свой статус кронпринца, рядом с ней всегда чувствовал себя лишь ее учеником. Маленькой точкой ряжом с заглавной буквой.       — Говорят, твой отец отправил щенка Хёнджина в Вангу, — бесстрастно произнесла императрица-мать, глядя прямо перед собой. — Мудрое решение. Подальше от дворцовых глаз, поближе к мечам. Там ему самое место.       Минхо едва заметно усмехнулся.       — Да, матушка. Вангу - это край, который усмиряет горячие головы. Но я хотел обсудить другое... Уён вчера принес мне удивительную новость о торговых путях! Он так проницателен и умен для простого наложника, в его компании я наконец-то нахожу отдых от этой вечной серьезности Ёнбока. С этим омегой из Кигона всё так... официально. Будто я обедаю со свитком законов, а не с живым человеком.       Первая императрица-мать внезапно остановилась. Воздух вокруг неё словно застыл. Она медленно повернула голову к сыну, и её взгляд был острее, чем любой кинжал.       — Уён? — повторила она, и это имя в её устах прозвучало как нечто грязное, что просто недостойно внимания. — Ты позволяешь наложнику нашептывать тебе новости политики? Минхо, я воспитала тебя кронпринцем, а не глупцом. Наложники - это сволочи, которые паразитируют на слабостях альф. Они вьют гнезда из шелка и лести, пока не задушат ими твой рассудок.       — Матушка, вы несправедливы к нему, — Минхо попытался сохранить спокойствие, но челюсти его сжались. — Он просто предан мне.       — Он предан твоему статусу, — отрезала императрица. — А Ёнбок - это твоя судьба. Если этот мальчик узнает о твоих похождениях в западном краю двора, он будет раздавлен. А печаль Кигона нам сейчас не по карману. Ты должен задобрить его. Немедленно.       Она сделала знак служанке, что с еще некоторыми слугами из свиты императрицы шли в нескольких метрах от них, и та поднесла шкатулку из черного лака.       — Завтра ты преподнесешь Ёнбоку предсвадебный подарок. Редкий нефрит, символ вечности. И ты скажешь ему то, что он хочет услышать.       Минхо недовольно нахмурился, глядя на шкатулку.       — Матушка, я и так уделяю ему достаточно времени по вашим указаниям. Он знает свою роль.       Императрица подошла к нему вплотную, и её голос упал до ледяного шепота.       — Слушай меня внимательно, Минхо. Роль - это то, что ты играешь на приеме. А дома ты должен сделать его своим, — почти рычала она в лицо старшего сына, — хватит ходить к этому мальчишке Уёну. Я приказываю тебе, присмотрись к Ёнбоку. Не как к контракту, а как к омеге. Попробуй наконец восжелать его. В нем течет кровь, которая должна продолжить твой род. Он папа будущего кронпринца - продолжателя нашей династии, а не какой-то безродный Уён. — Она сделала паузу, и её глаза сузились. — А что касается наложника... отошли его подальше от двора. В какую-нибудь дальнюю усадьбу. Сделай это сам, тихо и благородно. Потому что если это сделаю я, он исчезнет навсегда. И поверь мне, его аромат не стоит того гнева, который я обрушу на тебя, если ты опозоришь наш род из-за мимолетной прихоти.       Минхо стоял, не смея поднять глаз. Он чувствовал ярость и бессилие. Он привык считать себя хозяином положения, но перед лицом матери он оставался лишь звеном в цепи. Он снова чувствовал себя маленьким ребенком, которого нравоучают.       Это нельзя, то нельзя. Ходи так, смотри так. Держи меч ровно. Держи палочки правильно. Не чавкай. Не зевай во время чтения.       Он вырос и стал идеалом, который из него лепили все детство и юность, но ему казалось, что это не закончится даже тогда, когда он станет императором.       — Я понял вас, матушка, — глухо ответил он.       — Надеюсь на это, — императрица снова положила руку на его локоть, возвращая себе облик спокойной и мудрой матери. — Иди. Подарок вручи сам завтра. Ни в коем случае не отправляй его евнухом. И постарайся, чтобы на твоем лице не было этого выражения скуки. Омеги чувствуют фальшь. А Ёнбок слишком ценен, чтобы мы позволили ему завянуть от твоего холода.       Минхо проводил мать до её покоев и простился с Ханом, которому было пора на чтение.       Альфа чувствовал, как внутри него всё клокочет. Он не хотел отказываться от Уёна, но угроза матери была слишком реальной. Теперь ему предстояло играть новую роль - роль влюбленного жениха, в то время как все его мысли оставались в западном конце двора.

***

      Слова матери жгли Минхо изнутри. Угроза расправы над Уёном была не просто предупреждением. Он знал, что императрица-мать слов на ветер не бросает. Она может не только спрятать Уёна от глаз Минхо в землях, которые даже не отмечены на картах, но и просто лишить его жизни, скрыв любую улику.       Охваченный смесью ярости, азарта и холодного расчета, Минхо решил не ждать завтрашнего дня. Он должен был закрепить свою власть над Ёнбоком сейчас, превратить его из политического долга в преданное существо, которое будет смотреть только на него. Он далеко не слеп, моментами он видел взгляды Ёнбока на Хенджина. И Хенджина на Ёнбока. Ему не нравилось это только потому что кто-то пытался покуситься на его вещь. Вернее... нареченного. Но он предпочитал не идти в открытую атаку, а действовать умнее, как учили в юношестве. Например, на одном из собраний совета мнова встал вопрос с давно неспокойным Вангу. Нужно было отправлять своего человека и специальный отряд. Человек должен был быть из императорской семьи, чтобы действительно иметь вес среди бунтующих. Отправляться самим туда было глупо. Минхо - кронпринц, он будущее нации и его положено было хранить как самое драгаценное золото Империи, а не разбазаривать на пустые и опасные территории, такие как Вангу. Бан Чан нужен был сейчас столице и тем более не недавно вернулся с очередеого боя. Джехен - не был солдатом, его слабое здоровье не дало ему возможности быть сильным мужем, поэтому он решил действовать через религию - каждый день по несколько часов молился в храме на холме у императорского двора. Хан был омегой и только недавно научился правильно держать меч.а вот Хенджин... хоть и был тих и его здоровье не было самым сильным среди братьев, но он хорошо управлялся с оружием, был начитан и подкован в политике и боях. Да, его внешний вид пугал простых людей, но это возможно, было только на руку. А Император-отец быстро согласился. Все равно ничего пдохого не произойдет, если он там и погибнет, ну а если же усмирит бунтавщиков и вернется, ему всегда можно вручить эту землю в награду и отправить обратно. Чтобы это бельмо на глазу императорского двора перестало привлекать излишнее внимание.       Вечер застал Ёнбока в его покоях. Он только что закончил умывание и сидел в тонком нижнем халате из белого почти прозрачного шелка, расчесывая свои длинные волосы. Мысли его были далеко отсюда. Там, где Хёнджин готовился к отъезду в Вангу.       Резкий стук в дверь и последовавшее за ним появление кронпринца застали его врасплох. Ёнбок вскочил, подхватив плотный халат, лежачий рядом на кровати, и пытался запахнуть его как можно плотнее. Все же ему не стоило в негляже представать до брака перед Минхо.       Завидев кронпринца, слуги Ёнбока тихо выскользнули за двери, в покоях остался только придворный Бён, аккуратно сев у стены и смотря только перед собой.       — Ваше Высочество? Так поздно…       Минхо прошел в центр комнаты, от него веяло властностью и чем-то еще... странным, подавляющим жаром. В его руках была та самая лаковая шкатулка.       — Я не хотел ждать утра, Ёнбок-и, — голос Минхо был непривычно низким, с мягким рокотом, который заставил омегу вздрогнуть. — Матушка напомнила мне, что я был слишком скуп на знаки внимания. А я... я поймал себя на мысли, что просто не мог дождаться завтрашнего дня, чтобы увидеть это на тебе.       Он подошел вплотную. Ёнбок почувствовал запах дорогого дерева и мускуса - запах альфы, который пришел за своим. Минхо открыл шкатулку, на черном бархате сиял массивный нефрит в золотой оправе.       — Это залог нашей вечности, — прошептал Минхо. Он вынул украшение и, не дожидаясь согласия, зашел омеге за спину.       Его холодные длинные пальцы коснулись горячей кожи шеи Ёнбока, застегивая замок. Омега замер, затаив дыхание. Контакт был слишком интимным. Мысли об Уёне и той сцене в покоях вспыхнули в голове и мальчишка сильно зажмурился, но Минхо, словно чувствуя его недоверие, развернул его к себе за плечи.       — О чем ты думаешь? — Енбок открыл глаза и Минхо заглянул ему прямо в них, и в его взгляде не было привычного льда. Он действительно смотрел. Он изучал изгиб губ Ёнбока, его веснушки, его испуганные глаза, пытаясь найти в нем то самое желание, о котором говорила мать. — Ты всё еще сомневаешься во мне? Все те слухи... это глупости, Ёнбок. Ты мое солнце. Только ты имеешь право на этот трон и на меня.       Минхо притянул его за талию, сокращая расстояние до минимума. Он впервые касался его так. Ёнбок почувствовал, как сердце предательски забилось быстрее.       Это был Минхо - его законный альфа, его опора. Если он говорит это сейчас, если он так держит его... может быть, всё остальное было ошибкой?       Кронпринц наклонился и прижался губами к пульсирующей жилке на шее омеги. Ёнбок издал тихий, задушенный вдох. Это не было похоже на нежность Хёнджина. Это был захват, утверждение права собственности. Минхо вел себя так, будто Ёнбок был самым желанным сокровищем в его коллекции.       Он мой... он здесь, — билось в голове Ёнбока. Желание верить было сильнее логики. Он хотел, чтобы этот мужчина, будущий Император, действительно нуждался в нем.       Минхо почувствовал, как натянутое словно струна гуциня, тело омеги обмякло в его руках, становясь податливым. Он приподнял лицо Ёнбока за подбородок и накрыл его губы своими - властно, жадно, пробуждая в Ёнбоке ответный огонь, который тот так долго подавлял.       Перед глазами Ёнбока взорвалось тысячи феерверков. Перехватило дыхание. Это их первый поцелуй.       В этот момент Минхо действительно поймал себя на мысли, что Ёнбок... он другой. Его кожа была нежнее, его реакция - острее. Это не была привычная легкость Уёна, это было что-то глубокое, благородное и пугающе притягательное.       Кронпринц отстранился лишь на секунду, его дыхание было сбитым, а взгляд потемневшим.       — Ты принадлежишь мне, Ёнбок, — прошептал он, впечатывая эти слова в сознание омеги. — И я не позволю тебе сомневаться в этом ни секунды.       Енбок поверил.       Сердце, оглушенное близостью и внезапным теплом Минхо, на время заглушило голос разума. Но он не видел, что за спиной Минхо всё еще стоит тень первой императрицы-матери, и не знал, что эта страсть - лишь способ привязать его крепче, чтобы он никогда не посмотрел в сторону.       Утро в покоях Ёнбока началось с гнетущей тишины, но в воздухе всё еще витал тяжелый аромат благовоний, которые принес с собой Минхо. Омега сидел перед зеркалом, касаясь пальцами своих губ. Они всё еще горели. Тот поцелуй - первый, властный, лишенный всякой робости перевернул всё в его душе.       Минхо действовал как истинный наследник престола: он не просил любви, он забирал её. Его губы, сначала холодные, а затем обжигающие, заставили Ёнбока забыть и о словах Хёнджина, и о запахе жасмина в западном конце двора. В тот момент, когда кронпринц прижал его к себе, Ёнбок почувствовал себя по-настоящему нужным.        Ты моё солнце, - эти слова эхом отдавались в голове, заставляя сердце биться в болезненном, но сладком ритме.       Ёнбок хотел верить. Ему было жизненно необходимо верить, что вчерашний вечер и поцелуй были искренними.

***

      Хёнджин стоял во внутреннем дворе, проверяя упряжь своего коня. На нем уже был тяжелый дорожный плащ, а за спиной наточенный меч. До отъезда оставались считанные минуты. Его лицо было бледным, а под глазами залегли тени от бессонной ночи. Солдаты из его отряда косо поглядывали на своего капитана. Каждый из них знал о четвертом принце империи, но не все видели его в лицо, и поэтому многие сейчас не могли отвести глаз от собраных волос, немного видных из-под капюшона плаща.       Он почувствовал приближение Ёнбока раньше, чем услышал его шаги. Альфа замер, медленно оборачиваясь.       Ёнбок шел к нему, одетый в свои лучшие шелка, с тем самым тяжелым нефритом на шее, который вчера подарил ему Минхо. Омега выглядел сияющим, но в этом сиянии была какая-то лихорадочность.       — Вы уезжаете, — тихо произнес Ёнбок, остановившись в нескольких шагах.       Хёнджин замер, так и не затянув последний ремень на подпруге. Воздух между ними внезапно стал густым и вязким. Он не был глупцом, он слишком хорошо знал своего старшего брата и слишком остро чувствовал самого Ёнбока.       Тот едва уловимый, новый оттенок в запахе омеги, эта странная, пугливая мягкость в его движениях и то, как Ёнбок непроизвольно облизывал губы. Для Хёнджина это было громче любого крика. Минхо нанес свой удар. Тихий, расчетливый и невероятно точный. Он не просто подарил камень, он оставил на Ёнбоке свое клеймо, заставив того поверить, что холод отступил. Но как же он ошибался.       Ёнбок стоял перед ним, светясь этой новой, хрупкой надеждой, и Хёнджину на мгновение захотелось встряхнуть его, закричать, что это лишь маневр, что Минхо делает это по приказу матери или из страха потери, или еще бог знает из-за чего, но точно не от большой и искренней любви!       Но он промолчал.       Хёнджин медленно выпрямился, глядя на Ёнбока сверху вниз. В его глазах не было ярости, только глубокая, бесконечная тишина, от которой омеге стало не по себе. Четвертый принц видел этот тяжелый нефрит на чужой тонкой шее, видел, как он давит на прикрытые тонкой верхней одеждой ключицы, и понимал: сейчас любое его слово будет воспринято как ревность или ложь.       — Вам идет это украшение, — наконец произнес Хёнджин. Его голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций, словно он говорил о погоде. — Оно подчеркивает вашу... чистоту.       Ёнбок растерянно моргнул. Он ждал чего угодно: колкости, гнева, даже насмешки, но не этого ледяного спокойствия.       — Спасибо, Хёнджин, — тихо ответил омега, опуская глаза, словно чувствовал себя виноватым перед Хенджином. — Кронпринц... он был очень искренен вчера. Я думаю, мы наконец начали понимать друг друга.       Хёнджин лишь слегка склонил голову, принимая этот удар с достоинством приговоренного. Он понимал, что Минхо победил в этом раунде. Брат дал Ёнбоку то, чего тот так жаждал - иллюзию любви. И теперь Хёнджин уезжал, оставляя Ёнбока в руках человека, который только что научился им манипулировать. Искуссно, очень тонко, как только можно было поступить с таким, как младший омега.       Альфа легко вскочил в седло, словно делал это каждый день. С высоты своего положения он последний раз посмотрел на Ёнбока, поставленого внизу. В этом взгляде было всё: и прощание, и невысказанное предупреждение, и та самая одержимость, о которой знал только Бан Чан.       — Берегите себя, Ёнбок, — произнес Хёнджин.       Он не стал добавлять ничего лишнего. Он не стал обличать Минхо. Он просто развернул коня и направил его к воротам, через которые две недели назад въезжал Ёнбок. Солдаты последовали за ним.       Омега смотрел ему вслед, чувствуя странную пустоту. Поцелуй Минхо вчера подарил ему жар, но это спокойное молчание Хёнджина сегодня почему-то отозвалось в душе могильным холодом. Он коснулся нефрита, подарок был дорогим и тяжелым, но почему-то именно сейчас ему показалось, что он весит целую тонну.       Когда Хенджин выехал за ворота дворца ему стало чуть легче. Запах Минхо на теле Ёнбока больше не сдавливал лёгкие с неимоверной силой.       Конь размерено шагал во главе отряда. Альфа сжал поводья одной рукой, а второй полез за ворот своей верхней одежды и подцепил в складках ткани лежвшую заколку, что когда-то обронил Ёнбок, в первые дни во дворе. Золотая с красными бусинами она слепила альфу на ярком солнце, но он не мог отвести болящих глаз. Это то единственное, что осталось у него от Ёнбока. Альфа так и не смог отдать ее обратно.

***

      Надвратная башня была заполнена людьми. Ветер развевал тяжелые знамена с эмблемой правящей династии, и в этом шуме голос Императора звучал особенно сухо.       — Смотри, Чан, — Император кивнул на удаляющийся отряд, во главе которого на белом коне скакал Хёнджин. — Твой брат наконец-то делает то, для чего был рожден. Стать щитом империи - это единственное оправдание для того, в ком течет такая... неспокойная кровь.       Тратий принц стоял чуть позади отца, сложив руки в широкие рукава темных одежд. Его лицо выражало смирение и почтительную внимательность. Рядом застыли молчаливые слуги и евнухи, превратившись в живые статуи.       — Хёнджин всегда был упорен в своих стремлениях, отец, — мягко отозвался Чан. — Уверен, Вангу склонится перед его решимостью. Вы дали ему шанс, которого он ждал всю жизнь.       Император хмыкнул, не оборачиваясь. Он не видел, как глаза Чана на мгновение метнулись вниз, к дворцовой площади, где маленькая фигурка Ёнбока всё еще стояла на том же месте, глядя вслед уехавшему отряду. Омега казался совсем крошечным в окружении огромных стен, а на его шее в лучах утреннего солнца слепяще блестел нефрит.       — А что наш гость из Кигона? — вдруг спросил Император. — Минхо доложил Императрице-матери, что между ними наконец наступило согласие вчерашним вечером.       — Господин Ли выглядит... умиротворенным, — Чан позволил себе едва заметную улыбку, которую Император мог принять за одобрение. — Видимо, вчерашний вечер явно пошел на пользу их союзу. Кронпринц проявил ту мудрость, которую вы в нем воспитали.       Император удовлетворенно кивнул. Ему нравилось, когда всё шло по его плану: бунтари усмиряются бастардом, а наследник престола наконец берется за ум и за своего будущего мужа.       — Пойдем, — приказал Император, разворачиваясь. — У нас много дел в совете. Хёнджин уехал, теперь ничто не должно отвлекать Минхо от подготовки к свадьбе.       Чан последовал за отцом, сохраняя на лице маску безупречного спокойствия. Проходя мимо слуг, он поймал взгляд своего личного евнуха Сонхва и едва заметно кивнул. Тот сразу понял знак: приготовить чернила и самых быстрых гончих птиц.       Ничто не должно отвлекать, — мысленно повторил Чан слова отца. — Как вы ошибаетесь, Ваше Величество. Всё только начинается.       Он знал, что сейчас Ёнбок вернется в свои покои, баюкая в душе горькое послевкусие от молчания Хёнджина и горячий след от губ Минхо. Он знал, что Минхо, подгоняемый приказом матери, теперь будет засыпать Ёнбока подарками и вниманием, пытаясь убедить самого себя, что наложник Уён ему больше не нужен.       И именно в этот момент, когда всё будет казаться правильным, Хёнджин в далеком и холодном Вангу получит первое письмо. Письмо, которое расскажет ему о каждом поцелуе Минхо, о каждом новом украшении на теле Ёнбока. Чан создаст в голове Хёнджина такую бурю ревности и боли, что тот усмирит Вангу с десятикратной жестокостью - лишь бы скорее вернуться и вырвать своё еще теплое солнце из мертвенно-холодных и безразлично-притворных рук старшего брата.

***

      Западный павильон, который раньше был для Минхо оазисом покоя и удовольствия, сегодня казался душным. Запах жасмина, который он когда-то обожал, теперь напоминал о слабости, о которой знала императрица-мать.       Уён встретил его с привычной улыбкой, готовый опуститься на колени, чтобы снять с него сапоги, но Минхо коротким жестом остановил его. Кронпринц стоял посреди комнаты, не снимая меча, его лицо было суровым, брови нахмуреными.       — Уён, — начал Минхо, и его голос прозвучал слишком официально для этих стен. — Завтра на рассвете ты покинешь дворец. Тебя отвезут в поместье у Южных гор. Там красиво, тихо, и ты ни в чем не будешь нуждаться.       Уён замер. Улыбка медленно сползла с его лица, сменяясь маской неверия, а затем чистого, первобытного страха. Омега, одетый в шелк, обвешаный звенящими бусами смотрел на кронпринца не отрывая глаз.       — Поместье? — прошептал он. — Но... Ваше Высочество, зачем? Что я сделал не так? Я был вашей тенью, вашей радостью...       — Так нужно, — отрезал Минхо, даже не дослушав и стараясь не смотреть наложнику в глаза. — Моя свадьба с Ёнбоком приближается. Порядок во дворце должен быть безупречен. Твое присутствие здесь вызывает лишние толки.       Уён сделал шаг вперед, его глаза наполнились слезами, но в них горела не только печаль, но и праведный гнев.       — Толки? Или это он? — голос Уёна сорвался на крик. — Это этот пресный омега из Кигона потребовал моей головы? Он прикинулся святым, а сам нашептал вам, что я мешаю его величию? Этот Ли Ёнбок... он медленно забирает ваш разум своим фальшивым светом!       — Замолчи! — рявкнул Минхо, и звук его голоса заставил задрожать подвески на светильниках. — Не смей произносить его имя в таком тоне. Ёнбок - мой будущий супруг, он выше твоих никчемных обвинений. Он даже не знает о твоем отъезде.       — Ложь! — Уён сорвался на истерику, хватая Минхо за края его дорогих одежд. — Вы изменились, Минхо! Вы смотрите на него, как на божество, хотя еще неделю назад называли его скучным долгом. Он околдовал вас! Он колдун! Вы выбрасываете меня, как старую тряпку, ради него? Ради этой мраморной куклы, у которой вместо сердца правила этикета?       Минхо резко перехватил тонкие запястья Уёна с дребезжащими браслетами, сжимая их так сильно, что тот вскрикнул. В глазах кронпринца вспыхнула холодная ярость альфы, чей авторитет посмели оспорить.       — Я сказал замолчи, — процедил Минхо сквозь зубы. — Твои слова только подтверждают, что матушка была права. Ты стал забывать свое место, Уён. Ты наложник. Твоя задача радовать глаз, а не устраивать сцены ревности и не оскорблять мою семью.       Минхо с силой оттолкнул его. Уён упал на шелковые подушки, задыхаясь от рыданий и обиды.       — Собирай вещи, — бросил Минхо, разворачиваясь к выходу. — Если ты ослушаешься моего приквза и еще будешь во дворе, стража выведет тебя силой. И тогда поместье у гор покажется тебе раем по сравнению с тем местом, куда я тебя отправлю.       Минхо вышел, с грохотом закрыв за собой дверь. Его сердце бешено колотилось. Он чувствовал странную смесь облегчения и мерзкого вкуса предательства. Но стоило ему вспомнить мягкий взгляд Ёнбока и тяжелый нефрит на его шее, как решимость возвращалась.       Уён же остался сидеть на полу, размазывая слезы вперемешку с черными остатками карандаша для глаз по лицу. В его душе больше не было любви, только жгучая, черная ненависть к Ли Ёнбоку.       — Ты думаешь, ты победил, маленький принц Кигона? — прошептал Уён, глядя на закрытую дверь. — Ты еще не знаешь, какую бурю ты вызвал.

***

      Спустя неделю дворец, казалось, вздохнул с облегчением, избавившись от присутствия мрачного четвёртого принца, но для Ёнбока воздух стал лишь тяжелее. Он старался следовать наставлениям господина Бёна.       Быть почвой.       Быть достойным.       Быть незыблемым.       Минхо, подгоняемый резкими словами матери и собственным проснувшимся азартом, изменил тактику. Он больше не был холодным камнем. Теперь он напоминал охотника, который решил, что его добыча слишком красива, чтобы просто держать её в клетке - её нужно было приручить.       Солнце мягко заливало ротонду, где был накрыт полдник. Минхо сидел совсем рядом с Ёнбоком. Ближе, чем того требовал этикет. Он сам наполнил чашу омеги жасминовым чаем, и его пальцы как бы невзначай коснулись теплой ладони Ёнбока.       — Ты сегодня снова задумчив, Ёнбок-и, — негромко произнес Минхо. В его голосе не было приказа, только мягкая, обволакивающая забота. — Нефрит на твоей шее говорит о том, что ты принадлежишь будущему Императору, но твои глаза всё еще ищут что-то в саду. Неужели моей компании тебе недостаточно?       Ёнбок вздрогнул от этого вкрадчивого тона. Он посмотрел на Минхо и увидел в его глазах то, чего искал все эти недели - внимание. Кронпринц смотрел на него так, словно в этом мире действительно не существовало никакого Уёна, никаких государственных дел.       — Я просто... привыкаю к переменам, Ваше Высочество, — ответил Ёнбок, стараясь, чтобы его голос не дрожал. — Вы стали так добры ко мне.       — Добр? — Минхо усмехнулся и, отставив чашу, взял руку Ёнбока в свою, переплетая их пальцы. — Я просто понял, что был слеп. Моя мать права, я искал мимолетных ароматов, не замечая, что рядом со мной истинное сокровище.       Минхо подался вперед, сокращая расстояние. Ёнбок почувствовал жар, исходивший от величественного тела альфы. В голове всплыл образ Хёнджина. Его молчаливый уход, его холодный взгляд в день отъезда.       Он просто уехал, — подумал Ёнбок. — А Минхо здесь. Он старается. Он точно ценит меня.       — Я хочу, чтобы ты доверял мне, — прошептал Минхо, касаясь губами тонкого хрящика покрасневшего уха омеги. — Забудь всё, что видел раньше. Есть только ты. Только наш союз.       Ёнбок почувствовал, как сердце предательски тает. Ему так хотелось быть любимым, так хотелось тепла, что он начал убеждать себя. Этот новый Минхо настоящий. А Хёнджин... Хёнджин был лишь странным видением под дождем.       — Я верю вам, — выдохнул Ёнбок, и в этот момент он почти не солгал.       Минхо торжествующе улыбнулся и отпил из чашки. Он видел, как омега поддается его чарам. Ему нравилось это ощущение победы. Он думал о том, что омега действительно прекрасен, когда его щеки горят румянцем от смущения, а не от слез.       Мать была права, — мелькнуло в голове кронпринца. — Его стоит желать.

***

      Рассвет следующего дня едва коснулся крыш западного крыла, когда Уён, облаченный в дорожные одежды, которые казались на нем серым саваном, вышел из своих покоев. Но он не направился к воротам, где его ждала повозка. Он знал, где в этот час бывает Ёнбок. Омежка из Кигона любил встречать солнце в уединенной беседке у восточного пруда, совершая свои утренние молитвы.       Как глупо, — думалось Уёну, с неимоверной силой сжимающему свои челюсти.       Уён шел быстро, игнорируя тяжесть узла пожитков в руках. Его вела не печаль изгнанника, а яд, который требовал выхода.       Ёнбок действительно был там. Он сидел на скамье, окутанный утренним туманом, и перебирал пальцами нефрит на своей шее, читая молитвы и едва шевеля при этом губами.       — Красивый камень, — раздался резкий, надтреснутый голос Уёна, когда омега оставновился совсе мблизко к беседке.       Ёнбок вздрогнул и резко обернулся. Увидев наложника в дорожных скупых одеждах и с заплаканными глазами, он инстинктивно поднялся.       — Кто вы?       Ёнбок сделал вид, словно бы не знаком с Уёном и формально это было так. Ведь они ни разу не видели друг друга вот так близко и не говорили между друг другом. А заочное знакомство не считалось. Ёнбок хотел чтобы наложник представился как подобает этикет.       Уён издал сухой, лающий смешок и подошел ближе, нарушая все границы дозволенного.       — А то вы, Ёнбок, не знаете?       Ли отошёл от наложника на два шага назад, чувствуя себя неуютно, но соперник не отставал и шел за омегой, словно пытался вжвть того в угол. Ёнбок стрельнул глазами. Никого в округе не было кроме придворного омеги Бёна, сидящего у деревьев. И старший следил за чужими движениями, готовый в любой момент сорваться за стражей.       — Я надеялся на то, что вы имеете хоть каплю чести и представитесь мне сами, — Ли посмотрел на Уёна открыто, с вызовом.       Уён фыркнул призренно.       — Давайте не тратить время на формальности. Вы знаете меня, я вас, этого достаточно.       Ёнбок решил принять правила этой глупой игры. Наложник все равно не обучен тому уровню этикета, как нареченныц кронпринца, поэтому ожидать и требовать от нкго чпго-то подобного и правда глупо.       — Уезжаете? — кинул Ёнбок, кивнув на связку Уёна в руке.       — «Уезжаете»? Какое благородное слово для изгнания, господин Ли, — цедил наложник, — меня выбрасывают. Как сорную траву, которая мешает любоваться вашим безупречным блеском.       Пальцы Ёнбока судорожно сжали нефрит на шее.       — Я... ничего об этом не знал. Кронпринц не говорил мне.       — Конечно, не говорил! — Уён сделал еще шаг, его глаза горели лихорадочным огнем. — Он ведь так старательно играет роль влюбленного рыцаря, не так ли? Эти поцелуи, эти нежные слова о том, что вы - его солнце... Расскажите, Ёнбок-и, каково это греться в лучах любви, которая была куплена приказом?       — О чем вы говорите? — голос Ёнбока дрогнул, внутри похолодело.       — О неожиданной теплоте и интересе кронпринца к вам, — прошипел Уён, наслаждаясь тем, как краска сходит с лица омеги. — Первая императрица-мать приказала Минхо задобрить вас подарком и притвориться нежным, чтобы вы не сорвали свадьбу своими слезами.       Ёнбок почувствовал, как земля уходит из-под ног. В голове всплыли слова Минхо — «Матушка напомнила мне...», «Я не хотел ждать утра...».       — Он пришел к вам в тот же вечер как поболтал с матушкой, не так ли? С неожиданным подарком наперевес, — Уён подошел вплотную, его дыхание обжигало щеку Ёнбока. — Он целовал вас по приказу матери, господин Ли. Каждое его прикосновение было лишь попыткой спасти мою жизнь от гнева императрицы или свою репутацию. Он не вас целовал. Он исполнял свой долг. А когда он закрывает глаза рядом с вами, он всё еще чувствует запах жасмина в моих волосах.       Ёнбок замер. Каждое слово Уёна вонзалось в него, как отравленная игла, лишая способности дышать. В голове вспышками проносились воспоминания. Холодный блеск в глазах пепвой императрицы-матери на приеме, странная поспешность Минхо с подарком, его слова о совете матушки. Всё сходилось. И эта правда была настолько уродливой, что Ёнбоку на мгновение захотелось сорвать с шеи тяжелый нефрит и швырнуть его в мутную воду пруда.       Но в этот момент в нем проснулась та самая гордость Кигона, о которой говорил Бён. Если он сейчас покажет свою слабость этому человеку. Этому наложнику, который стоит перед ним в дорожной пыли, он проиграет окончательно.       Ёнбок медленно выпрямился. Его лицо, еще секунду назад дрожавшее от подступающих слез, превратилось в непроницаемую фарфоровую маску. Холодную и безжизненную. Этого он насмотрелся вдоволь за те недели, что жил при дворе.       Он опустил руки и посмотрел на Уёна не с ненавистью, не со страхом, а с холодным, вежливым недоумением, каким смотрят на навязчивого слугу, перепутавшего двери.       — Простите, — голос Ёнбока зазвучал ровно и чисто, без единой трещинки. — Мне кажется, вы меня с кем-то спутали. Или, возможно, горе от вашего отъезда настолько велико, что вы забываетесь.       Уён осекся, его торжествующая на лице последние минуты улыбка, дрогнула. Наложник стоял напротив Ёнбока, тяжело дыша. В его глазах метались тени безумия и отчаяния. Он не слышал разговора в саду камней, но он годами изучал Минхо, знал каждый его жест и понимал, как сильно кронпринц дорожит одобрением первой императрицы-матери.       — Вы думаете, он вдруг прозрел? — Уён выплюнул эти слова, кривя губы в усмешке. Он словно не услышал Ли. — Минхо не меняется за одну ночь. Я видел, как он выходил от матери в тот день. Он был бледным и злым. А вечером он уже бежал к вам с этим нефритом. Вы лишь инструмент, господин Ли. Она приказала ему сделать вас своим, и он, как верный пес династии, исполнил волю хозяйки.       Ёнбок смотрел на него, и внутри всё леденело. Даже если Уён только догадывался, эти догадки ложились на благодатную почву сомнений Ёнбока.       — Я вижу вас впервые, — повторил Ёнбок, вкладывая в свой голос всю силу своего воспитания. — И ваши домыслы стоят не больше, чем пыль на ваших сапогах.       — О чем вы... что вы несете? Я - Уён. Я тот, чье место вы заняли в постели кронпринца!       Ёнбок слегка приподнял бровь, и в этом жесте было столько ледяного достоинства, что Уён наконец невольно отступил на полшага.       — Я вижу вас впервые, — отчеканил Ёнбок, глядя сквозь наложника, словно тот был сделан из стекла. — И я не имею привычки выслушивать бред случайных прохожих, даже если они одеты в дворцовый шелк. Если вы слуга из западного крыла, то вам следует поспешить к своим повозкам. Стража не любит тех, кто задерживает отправление.       — Ты... ты притворяешься! — прошипел Уён, задыхаясь от возмущения. — Ты всё слышал! Ты знаешь, что Минхо тебя не любит!       — Кронпринц Минхо мой будущий законный супруг, — Ёнбок заговорил тише, но в его голосе теперь слышался металл. — И всё, что происходит между нами, касается только династии. А вы... просто тень, которая исчезает с восходом солнца. Прощайте. Я забуду этот досадный инцидент так же быстро, как забуду ваше лицо.       Ёнбок развернулся и медленно, с безупречной осанкой, пошел прочь по тропинке, не оборачиваясь. Каждое движение стоило ему нечеловеческих усилий. Дойдя до того дерева, под которым сидел Бён, придворный омега молча пошел за своим господином, оставляя Уёна одного в беседке.       Только когда он скрылся за поворотом, в густой тени старых ив, Ёнбок остановился. Его руки вцепились в ствол дерева, колышки впились в ладони. Весь его гранит рассыпался. Он сполз на землю, задыхаясь от беззвучного рыдания. Придворный омега Бён подбежал к своему господину, пытаясь поднять того.       Ёнбок выдержал лицо перед врагом, он не дал Уёну удовольствия увидеть свою гибель. Но внутри него выжженная пустыня.       По приказу матери, — билось в висках омеги, пока Бён что-то пытался сказать ему, — Просто роль. Просто почва.

***

      Вечер наступил быстро. Он застал Минхо в приподнятом настроении. Изгнание Уёна, хоть и оставило неприятный осадок, дало ему чувство завершенности. Он исполнил волю матери, устранил помеху и теперь был готов полностью сосредоточиться на Ёнбоке. В его понимании всё шло идеально: подарок принят, поцелуй случился, омега покорен.       Минхо вошел в покои Ёнбока без предупреждения, как полноправный хозяин. Он ожидал увидеть ту же робкую улыбку и сияющие глаза, что и все эти дни, но его встретила тишина.       Ёнбок сидел у стола, неподвижный, как статуя. На нем был тот же тяжелый нефрит, но в тусклом свете масляных ламп камень казался темным, почти черным.       — Ёнбок-и, — Минхо подошел сзади и присел рядом, по-хозяйски положив руки ему на плечи, наклоняясь к самому уху. — Почему ты сидишь в темноте? Я велел принести к ужину те сладости из южных провинций, которые тебе понравились.       Он коснулся губами его виска, не скрытого длинными волосами, ожидая, что омега, как и в прошлый раз, податливо склонит голову. Но Ёнбок едва заметно вздрогнул и отстранился, делая вид, что поправляет складки одежды.       — Благодарю за заботу, Ваше Высочество, — голос Ёнбока был безупречно вежливым, но холодным, как зимний ручей. — Я просто немного устал после утренней прогулки.       Минхо нахмурился. Он почувствовал перемену в воздухе. Эта стена вежливости была ему знакома. Так Ёнбок вел себя в первые дни своего приезда. Но теперь, после их близости, это ощущалось как личное оскорбление.       — Ты снова называешь меня титулом? — Минхо обошел стол и сел напротив, пристально вглядываясь в лицо жениха. — Вчера ты был другим. Вчера между нами не было этих границ. Что изменилось?       Он протянул руку, чтобы коснуться нефрита на шее Ёнбока, но омега перехватил его пальцы. Хватка была слабой, но решительной.       — Этот камень очень красив, — тихо произнес Ёнбок, глядя прямо в глаза Минхо. — Но скажите, вы подарили его, потому что так велело ваше сердце? Или потому, что императрица-мать считает нефрит лучшим способом усмирить беспокойную омежью душу?       Минхо замер. Его сердце пропустило удар, а затем забилось в яростном ритме. Откуда? Откуда он мог узнать о разговоре в саду? Первая мысль была об Уёне, этот проклятый наложник всё-таки успел плюнуть ядом перед уходом.       — О чем ты говоришь? — Минхо постарался, чтобы его голос звучал ровно, но в нем прорезались властные нотки. — Моя мать заботится о нашем союзе, это правда. Но подарок был моим решением. Разве ты сомневаешься в моей искренности?       — Я хочу верить, — Ёнбок отпустил его руку и отвел взгляд. — Но теперь, когда вы касаетесь меня, я невольно думаю о том, ваше ли это желание? Или это часть вашего долга перед династией?       Минхо резко поднялся. Его терпение, и без того тонкое, лопнуло. Он привык, что всё подчиняется его воле, и это сопротивление тихого омеги выводило его из себя.       — Долг? — Минхо шагнул от него, его тень на стене стала огромной и пугающей. — Всё в этом дворце долг, Ёнбок! И то, что я здесь, и то, что ты здесь. Но я стараюсь сделать этот долг приятным для нас обоих. Если ты предпочитаешь слушать бред изгнанных слуг вместо того, чтобы доверять своему альфе, значит, ты еще глупее, чем я думал.       Он схватил Ёнбока за подбородок, заставляя смотреть на себя.       — Запомни, я кронпринц. И если я решил, что ты будешь моим солнцем, ты им станешь. По приказу или по любви мне уже всё равно. На днях мы объявим дату свадьбы. И я не потерплю этого нарочитого льда в моем присутствии.       Минхо развернулся и вылетел из чужих покоев, едва не сбив с ног слугу с подносом сладостей. Он был в ярости. И на Уёна, и на мать, но больше всего на Ёнбока, который посмел разрушить его идеальный сценарий.       А Ёнбок остался сидеть в темноте, чувствуя на подбородке жар от пальцев Минхо. Теперь он точно знал: Уён был прав. Его не любят. Его приручают.

***

      В покоях третьего принца Бана был приглушен свет. Мерцала только свеча на столе альфы.       Бан Чан в своих покоях заканчивал письмо. Перед ним на столе лежало донесение от тайных осведомителей о том, что Минхо и Ёнбок провели утро вместе и кронпринц чрезвычайно увлечен своим нареченным.       Альфа читал это донесение с приятной теплотой в груди. Хенджина это расстроит.       Чан обмакнул перо в чернила и вывел первую строку для брата:

«Брат, в Вангу сейчас, должно быть, холодно. Но здесь, во дворце, еще радуют последние летние лучи. Минхо не отходит от Ёнбока ни на шаг. Сегодня он целовал его руки на глазах у слуг, и наш маленький Ли смотрел на него так, будто нашел своего бога в лике кронпринца. Нефрит, что ты видел на нем, теперь никогда не покидает его шеи. Он говорит всем, что Ёнбок наконец-то принял свою судьбу... и своего альфу».

      Альфа высыпал в жкстяную ложку немного воска и поднес ее к горящей свече, топя цветной поддтливый материал. Потом вылил из ложки лоск на сложенное в конверт письмо, и приложил сверху свой резной перстень, запечатывая. Он знал, что эти слова станут для Хёнджина острее любого меча бунтовщиков в Вангу.

***

      Утренний туман еще не успел рассеяться, когда Минхо вошел в личную беседку императрицы-матери. На улице было свежо и женщина сидела в утепленных одеждах. Рядом с ней сидел младший принц Хан.       Джисон обычно старался избегать таких ранних приемов, предпочитая проводить время за музыкой или в компании своих слуг. Джисон был живым, эмоциональным и, в отличие от своих старших братьев, обладал поразительной интуицией, которую мать часто называла излишней чувствительностью.       Завтрак был накрыт скромно, но изысканно. Императрица сидела прямо, идеально выверенным движением разливая чай, и по одному лишь взгляду на потемневшее лицо сына поняла, что её план дал трещину.       Минхо сел напротив семьи, не дожидаясь приглашения. Он выглядел измотанным, словно провел ночь не в постели, а на поле боя.       — Матушка, я в тупике, — признался он, отставляя нетронутую чашу. Его голос звучал глухо, с оттенком мальчишеского отчаяния, которое он позволял себе только перед ней. — Я пытался быть... таким, каким вы советовали. Добрым, внимательным. Но он смотрит на меня так, будто я его палач. Он узнал о нашем разговоре. Кто-то нашептал ему, что моя нежность - это лишь выполнение вашего указа.       Императрица даже не вздрогнула. Она лишь аккуратно положила серебряные палочки на подставку.       Хан лениво перебирал палочками в тарелке, слушая жалобы Минхо. Когда кронпринц признался, что империей править легче, Джисон не удержался от тихой, колючей усмешки.       — Конечно, легче, братец, — подал голос Хан, не поднимая глаз. — Империя не умеет плакать, когда ей разбивают сердце. И у нее нет памяти. А у Ёнбока она есть. Ты подарил ему нефрит, но забыл забрать у него право чувствовать фальшь. Ты хочешь, чтобы он был счастлив по твоему графику? Так не бывает.       Минхо бросил на младшего брата резкий взгляд.       — Тебя здесь не для советов посадили, Джисон.       — Хватит, — прервала их начавшийся было спор императрица-мать. — Джисон, твои вольности уместны в твоих покоях, но не здесь. Это точно был Уён, — констатировала она. — Я должна была велеть вырвать ему язык перед тем, как сажать в повозку. Наложники всегда кусают напоследок. И ты, Минхо, позволил этому укусу воспалиться.       — Я не понимаю их! — Минхо резко всплеснул руками. — Серьезно, не легче подавить восстание в трех провинциях или сбалансировать бюджет империи, чем сделать счастливым одного омегу. Я дарю ему редчайший нефрит - он видит в нем цепи. Я целую его - он ищет в этом политический подтекст. Каждое моё слово теперь проверяется на искренность, как поддельная монета.       Императрица-мать снисходительно улыбнулась.       — Ты совершаешь классическую ошибку альфы, Минхо. Ты пытаешься договориться с его чувствами. А с омегой твоего ранга не нужно договариваться, его нужно направлять. Счастье Ёнбока - это не твоя забота, это побочный эффект его послушания. Если он будет знать, что у него нет иного пути, кроме как быть твоим, его сердце само найдет оправдание для твоих поступков.       Она сделала глоток чая и продолжила уже более деловым тоном:       — Мы объявим дату свадьбы через два дня. Подготовка займет месяц. Этого времени достаточно, чтобы пыль улеглась. Но прежде... — она сделала паузу, и её взгляд стал холодным и аналитическим. — Прежде чем мы наденем на него императорские одежды, я должна быть уверена в качестве почвы, о которой мы говорили. Завтра я лично отведу Ёнбока к придворному лекарю на полный осмотр.       В глазах Минхо мелькнуло замешательство.       Джисон резко поднял голову, его глаза расширились от возмущения.        — Осмотр? Матушка, это же... это унизительно! Ёнбок - сын благородного дома, он приехал сюда с чистым именем. Выставить его перед лекарем, как породистую лошадь перед покупкой? Это окончательно сломает его доверие к Минхо.       — В этом дворце сомнению подлежит всё, — отрезала мать. — Я должна удостовериться не только в его невинности, но и в его здоровье. Нам нужны крепкие наследники, а не омега, который падает в обморок от каждого резкого слова. Лекарь проверит его кровь и его... готовность. Это старая традиция, и Ёнбок не сможет отказаться. К тому же, это напомнит ему, что его тело теперь принадлежит не ему и даже не его чувствам, а империи.       Минхо почувствовал странный укол совести. Он представил хрупкого, гордого Ёнбока под холодными руками лекаря, проходящего через эту унизительную процедуру проверки. Но глядя на непоколебимую мать, он лишь кивнул.       — Хорошо. Если это необходимо для спокойствия династии.       Джисон посмотрел на брата с нескрываемым разочарованием.       — Ты действительно позволишь этому случиться, Минхо? Ты думаешь, после того как чужие руки проверят его чистоту по твоему согласию, он когда-нибудь посмотрит на тебя без содрогания? Ты не империей руководишь, ты строишь тюрьму.       — Довольно! — голос матери сорвался на крик. — Иди к себе, Джисон.       Хан встал, коротко и почтительно поклонился матери, полностью проигнорировав брата. Он знал, что должен немедленно предупредить Ёнбока. Не из любви к заговорам, а потому что понимал, если Ёнбок узнает об этом завтра в дверях кабинета лекаря, его гордость будет растоптана окончательно.

***

The Weeknd - the Lure       Джисон шел по тропам восточного императорского двора, стараясь сохранять непринужденный вид, но внутри у него все клокотало. Он знал, что их с Ёнбоком разделяет пропасть: Ёнбок был образцовым омегой, тихим и дисциплинированным, в то время как сам Джисон считался неудобным, взбалмошным, единственным омегой-принцем Империи, который слишком много спорил и слишком громко смеялся, обучался сражению на мечах, не любил читать, ездил с братьями на охоту.       До этого дня они лишь обменивались вежливыми поклонами, не проронив ни слова наедине.       У дверей покоев Ёнбока Джисон на мгновение заколебался. Он знал, что его визит вызовет подозрения у слуг, но мысль об унижении, которое готовит мать, перевесила осторожность.       Он вошел без пышного представления, жестом приказав слугам Ёнбока удалиться.       Ёнбок сидел у окна с книгой, которая, судя по всему, не была прочитана ни на страницу. Увидев пятого принца Хана, он вскочил, поспешно склоняясь в глубоком поклоне. На его шее по-прежнему тускло поблескивал злополучный нефрит.       — Ваше Высочество? — в голосе Ёнбока слышалось явное замешательство. — Я не ожидал... Прошу, присаживайтесь. Я велю подать чай.       — Не нужно чая, Ёнбок, — Джисон подошел ближе, его голос был непривычно серьезным и тихим. Он окинул взглядом хрупкую фигуру омеги и почувствовал укол острой жалости. — У нас мало времени, и я пришел не для светских бесед.       Ёнбок выпрямился, его пальцы привычно запутались в рукавах.       — Что-то случилось? Кронпринц... с ним всё в порядке?       — С Минхо всё прекрасно, если не считать того, что он окончательно перестал слышать собственное сердце, — отрезал Хан. Он подошел вплотную к Ёнбоку, заглядывая ему в глаза. — Слушай меня внимательно. Матушка и брат только что решили твою судьбу на ближайшее время. Завтра тебя не поведут на прогулку или к портному. Завтра тебя отведут в подземелье к придворному лекарю.       Ёнбок нахмурился, не понимая.       — К лекарю? Но я здоров...       — Ты не понимаешь, — Джисон горько усмехнулся. — Тебя будут осматривать не на предмет простуды. Императрица хочет официального подтверждения твоей чистоты. Они хотят задокументировать твою невинность и готовность выносить наследника, прежде чем объявят дату свадьбы. Это будет полный осмотр, Ёнбок. Холодный, формальный и... на глазах у доверенных лиц матери.       Лицо Ёнбока мгновенно стало белее его нижних одежд. Его глаза расширились, а рука непроизвольно метнулась к горлу, словно нефрит начал его душить. Он всё понял. Это было не медицинское обследование. Это была проверка товара. Публичное сомнение в его чести, санкционированное его собственным женихом.       — Минхо... — прошептал Ёнбок, и его голос надломился. — Он знает об этом? Он позволил?       — Он сидел рядом и кивал, — жестко ответил Джисон. — Он считает, что это необходимо для спокойствия династии. Мне жаль, Ёнбок. Я омега, как и ты, и я знаю, что это значит. Они хотят растоптать твое достоинство, чтобы ты вошел в храм на свадьбе уже сломленным, лишенным собственного «я».       Ёнбок опустился на пол спальни, его ноги больше не держали его. Весь мир, который он пытался склеить после слов Уёна, окончательно разлетелся вдребезги. Минхо не просто целовал его по приказу. Минхо отдавал его тело под холодный надзор лекарей, чтобы просто поставить галочку в государственном свитке.       Джисон заметил, как побледнел Ёнбок, и поспешил смягчить свои слова. Он не хотел разжигать вражду, он лишь хотел, чтобы Ёнбок встретил завтрашний день с открытыми глазами, а не развалился на части от неожиданности прямо в кабинете лекаря.       — Послушай, Ёнбок, — Джисон сел на пол рядом с омегой, стараясь поймать его взгляд. — Не суди Минхо слишком строго. Он не монстр. Он... он просто кронпринц. Его с детства учили, что правила важнее чувств, а традиции выше людей. Для него этот осмотр просто очередная бюрократическая печать на свитке. Он уверен, что это защитит тебя от злых языков в будущем. Он думает, что делает это для твоего же блага, чтобы никто не смел усомниться в твоем праве быть императором-папой.       Ёнбок поднял на него глаза, в которых застыла невыносимая печаль.       — Защитить меня? Разве честь защищают, выставляя её на всеобщее обозрение?       — В его мире - да, — вздохнул Хан, качнув ногой. — Минхо не понимает, что для нас, омег, чистота - это не справка от лекаря, а то, что внутри. Он видит в этом процедуру, а ты оскорбление. В этом ваша главная беда: вы говорите на разных языках. Он хочет быть правильным альфой, а ты хочешь, чтобы он был просто человеком.       Джисон протянул руку и на мгновение коснулся ладони Ёнбока, выражая тихую солидарность.       — Я говорю тебе это не для того, чтобы ты возненавидел его. Просто... будь готов. Матушка будет холодна, лекарь будет беспристрастен. Не принимай это на свой счет. Это не про тебя, Ёнбок. Это про ту корону, которую тебе скоро наденут. Постарайся завтра... просто уйти в себя. Думай о чем-то далеком. О доме. О горах Кигона.       Джисон встал, собираясь уходить. Он сделал всё, что мог, предупредил и попытался объяснить мотивы брата, чтобы Ёнбок не чувствовал себя преданным лично Минхо. Но, уходя, он всё равно ощущал тяжесть в груди. Он знал, что Минхо совершает ошибку, которую нельзя будет исправить никаким нефритом.

***

Harry Gregdon-Williams - you have to lead us       Вечерние тени удлинились, превращая дворцовые коридоры в лабиринт из золота и мрака. Ёнбок шел, не разбирая дороги, надеясь, что прохладный воздух галереи вытравит из его сознания слова Хана. Он чувствовал себя так, словно его уже выставили на площади на обозрение толпе.       У поворота к библиотеке он едва не столкнулся с высокой фигурой. Бан Чан стоял, прислонившись к колонне, и, казалось, ждал именно его. В сумерках его светлые волосы отливали серебром, а взгляд был непривычно мягким.       — Ёнбок, — негромко позвал Чан. — Вы выглядите так, будто увидели призрака. Или призрак будущего напугал вас сильнее?       Ёнбок замер. Он хотел поклониться и пройти мимо, но тяжесть внутри была такой невыносимой, что ноги просто отказались идти дальше. Он поднял глаза на Чанa, и в них блеснул лихорадочный огонь. Ему нужно бвло с кем-то поговорить обо всем, что ему сказал Хан, иначе эти мысли поглотят его.       — Ваше Высочество, — голос Ёнбока сорвался. — Скажите... разве во дворце всё всегда измеряется только пригодностью? Разве за этими стенами человек перестает быть человеком и становится просто залогом стабильности?       Чан медленно подошел ближе, его присутствие окутывало спокойствием, которое было так необходимо Ёнбоку.       — Здесь всё имеет свою цену, Ёнбок-и, — тихо ответил он. — Но я вижу, что ваша цена для этого места оказалась слишком высокой. Что-то случилось? Вы дрожите.       Ёнбок судорожно вздохнул, сжимая края своих длинных рукавов.       — Завтра меня ждет... формальность. Так это называют. Проверка того, достоин ли я стоять рядом с кронпринцем. Но мне кажется, что после этого я больше не смогу смотреть в зеркало и видеть там себя. Я стану просто записью в архивах лекаря. Минхо верит, что это забота. А я... я чувствую, что это конец всего живого во мне.       Он замолчал, не в силах продолжать. Он не сказал про осмотр прямо, но его надломленный голос и то, как он прикрыл рукой шею, где висел нефрит, говорили громче слов.       Чан на мгновение положил руку ему на плечо. Это было короткое, почти невесомое касание, но в нем было больше сочувствия, чем во всех поцелуях Минхо.       — Иногда, чтобы сохранить душу, нужно позволить телу стать камнем на время, — произнес Чан. — Не отдавайте им свои мысли, Ёнбок. Оставьте их для тех, кто ценит ваш свет, а не вашу чистоту по свитку.       Ёнбок коротко кивнул и, не смея больше задерживаться, быстро пошел прочь. Ему хотелось скрыться от чужих глаз. От абсолютно всех. От плохих, от хороших. Это не имело смысла сейчас.       Бан Чан проводил его взглядом. Его лицо, только что выражавшее сочувствие, мгновенно стало холодным и расчетливым. Он уже знал, что произойдет завтра. Он чувствовал запах катастрофы.       Вернувшись в свои покои, Чан разложил на столе кисти и чернила с бумагой. Он хотел дополнить свое еще не отправленное письмо в Вангу.       Зажженная свеча мерцала в темноте и длинные тени скакали по стенам. Бан чан мокнул тонкую кисть в чернила и иероглифы заплясали под кистью принца.       В голове звусали строки:

«Хёнджин, брат. Ты просил писать о каждой тени на его лице. Сегодня я видел не тень, а пепел. Наш кронпринц, по совету матушки, отдает Ёнбока в руки лекарей для "проверки". Завтра на рассвете его честь будет взвешена и измерена, как товар на рынке. Минхо слеп в своей праведности, он не понимает, что завтра он окончательно убьет в Ёнбоке омегу и оставит только оболочку. Пока ты сражаешься с врагами в Вангу, здесь, дома, твое солнце гаснет под холодными руками лекарей при полном согласии твоего старшего брата. Решай сам, насколько быстро тебе нужно закончить эту войну».

      Чан торопливо запечатал письмо и направился в голубятню.       На улице было прохладно. Лето отступало, давая дорогу проморзлой осени. Деревья уже местами начинали желтеть и это было немного печатльно видеть даже для Чана.       Укутавшись сильнее в свои верхние одежды, альфа вышкл из своих покоев. За его широкой спиноц тихо сколькил силует Сонхва, всегда готовый помочь своему господину.       В башне голубятни пахло сырстью и птичьим навозом. Альфа открыл одну из клеток, освещенных слабым светом одной из горящих тут масляных ламп. Искуссно вытащив голубя, он привязал на его тонкую лапку скрученные письма, и подошел к небольшому окну, откуда открывался вид на огромные императорские просторы.       Голубь тут же вспархнул с руки.       — Лети так, будто от этого зависит жизнь империи, — приказал он, ммотря на улетвющую в темноту птицу. — Впрочем, так оно и есть.

***

James Newton Howard - Katniss is Chosen       Вангу встретил Хёнджина не славой, а запахом гари, пронизывающим холодом и бесконечной грязью. Здесь не было дворцового золота, только серый гранит крепостных стен и багрянец крови на снегу. За эти несколько дней Хёнджин осунулся, его лицо ожесточилось, а взгляд стал похож на лезвие его собственного меча. Он сражался с яростью человека, которому нечего терять, и бунтовщики уже начали шепотом называть его «Белым Волком».       На рассвете в Вангу небо было цвета сырой золы. Хёнджин стоял на выступе полуразрушенной сторожевой башни, вглядываясь в серую пелену тумана. Сон не шел к нему уже вторую ночь, мысли о столице, о запахе благовоний и тихом голосе Ёнбока разъедали его изнутри сильнее, чем холодный ветер.       Внезапно из утреннего марева вынырнула стремительная тень. Белокрылый почтовый голубь, измученный долгим перелетом, камнем упал на протянутую руку принца. Птица тяжело дышала, её перья были покрыты инеем и дорожной пылью.       Хёнджин с почти пугающей бережностью отвязал от лапки голубя два крошечных, плотно скатанных свитка. Оба были запечатаны личной печатью третьего принца, единственного, кто обещал Хёнджину быть глазами в его отсутствие.       Хёнджин развернул первый свиток.

«Брат, пишу тебе в спешке. Дворец замер в ожидании. Минхо окончательно выбрал сторону матушки. Он верит, что нефрит на шее Ёнбока - это символ его власти, но я вижу в этом лишь удавку. Наш маленький Ли стал тенью. Он всё еще красив, но в его глазах теперь та же пустота, что и в залах императорского архива. Ты просил знать всё: Минхо целует его, исполняя долг, а Ёнбок принимает это, как приговор».

      Хёнджин судорожно выдохнул, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость, в холодное небо ушло облако пара.       Но когда он развернул второй свиток, его лицо побелело, а пальцы впились в пергамент так, что тот начал рваться.

«Это письмо догонит тебя позже первого, но оно важнее. Завтра на рассвете, по указу Императрицы и с полного согласия Минхо, Ёнбока ведут к придворному лекарю. Ты понимаешь, что это значит. Осмотр чистоты. Официальное подтверждение пригодности. Минхо убежден, что это защитит честь омеги перед свадьбой, но я видел Ёнбока час назад, и он раздавлен. Твой старший брат решил принести достоинство этого мальчика в жертву династии. Пока ты проливаешь кровь за границы империи, они здесь вырывают душу из того, кого ты просил меня беречь».

      Хёнджин не издал ни звука. Он медленно опустил руки, и один из свитков, подхваченный ледяным ветром Вангу, улетел в пропасть.       В его голове эхом отозвались слова Чана — «с полного согласия Минхо».       В этот момент в Хёнджине что-то окончательно перегорело. Всё то уважение к старшему брату, та сдержанная верность, которую он хранил годами, рассыпались в прах. Минхо не просто не любил Ёнбока, он не считал его человеком. Он видел в нем лишь почву, которую нужно проверить перед посевом.       — Ваше Высочество? — к нему подошел командир полка. — Мы ждем вашего приказа. Разведка докладывает, что южные ворота Вангу укреплены, осада может затянуться на месяцы.       Хёнджин медленно повернулся к нему. Командир, опытный воин, прошедший десятки сражений, невольно отступил на шаг. В глазах принца больше не было сомнений, в них горело синее, беспощадное пламя, которое в разы горячее красного.       — Осады не будет, — произнес Хёнджин голосом, от которого у присутствующих пошли мурашки по коже. — Мы не будем ждать, пока они сдадутся от голода. Поднимайте тяжелую конницу. Мы пробьем ворота сегодня.       — Но потери будут огромны... — начал было командир, но четвертый принц перебил его нк дожидаясь, пока командир договорит.       — Мне плевать на стены! — рявкнул Хёнджин, и его крик перекрыл вой ветра. — Мне плевать на потери! Я хочу, чтобы к закату Вангу пала. Я хочу закончить эту войну сегодня, даже если мне придется лично завалить ров трупами.        Хёнджин знал, прямо сейчас, в сотнях ли отсюда, Ёнбока ведут по холодным коридорам к дверям лекаря. И он не мог этого остановить. Но он мог сделать так, чтобы к моменту его возвращения в столицу у него было достаточно власти и ярости, чтобы заставить Минхо и первую императрицу-мать содрогнуться.       Армия Вангу еще не знала, что этим утром они столкнулись не с принцем, а с человеком, у которого только что отняли последнюю надежду на милосердие.