ни хороший, ни плохой

      Утро осмотра выдалось серым и безмолвным.       В покоях Ёнбока было непривычно холодно, слуги забыли или намеренно не обновили угли в жаровнях. Омега не спал всю ночь от нервов, крутя в голове туда-сюда кучу мыслей.       Он сидел на постели, обняв колени, и смотрел, как первые лучи света пробиваются сквозь резные деревянные ставни, казавшиеся сейчас омеге тюремными решетками.       Тишину нарушил резкий стук в двери. Она распахнулась, впуская в комнату утренний сквозняк и свиту первой императрицы-матери. Впереди шла старшая фрейлина - женщина с лицом, высеченным из камня, чьи глаза не выражали ничего, кроме слепого повиновения воле госпожи. За ней следовали двое слуг, несших тазы с водой и белые полотна.       — Господин Ли, — голос фрейлины прозвучал как удар хлыста. — Наступил час. Её Величество ожидает вас в покоях придворного лекаря Чхве.       Ёнбок медленно поднялся. Его движения были заторможенными, словно он находился под водой. Он позволил слугам подойти к себе. Обычно нежные и заботливые, сегодня они действовали быстро и бесстрастно. Придворного омеги Бёна на удивление не было в покоях.       Слуги сняли с него ночную одежду, и Ёнбок вздрогнул, когда холодная вода коснулась его кожи.       Это было не обычное утреннее омовение. Это была подготовка объекта. Как дорогую статую натирают маслом перед тем, как выставить в общем зале на всеобщее осмотрение, так и натирали водой Ёнбока.       — Оставьте нефрит, — приказала фрейлина, когда один из слуг потянулся к украшению на шее Ёнбока. — Пусть кронпринц видит, что его подарок на месте. Это символ того, что процедура проводится с его ведома и благословения.       Ёнбок почувствовал, как камень на шее стал невыносимо тяжелым, словно он весил столько же, сколько всё здание дворца.       Его облачили в тонкие, почти прозрачные белые одежды из самого дорогого шелка. Такие обычно надевали омеги в первую брачную ночь. Но сегодня эта белизна казалась Ёнбоку саваном. На его бледном лице веснушки выделялись особенно ярко, как капли золотого песка на мраморе.       Когда подготовка была закончена, фрейлина кивнула:       — Идите впереди. Помните о своей осанке. Вы будущий император-папа, и ваше смирение перед традициями - это ваша главная добродетель.       Ёнбок покорно вышел из своих покоев. Коридоры дворца казались бесконечными. На каждом посту стражники выпрямлялись, провожая его взглядами. Ёнбок знал, о чем они думают. Весь дворец знал, куда его ведут. В их глазах он видел не почтение, а любопытство:       Действительно ли он так чист, как говорят?       На повороте к галерее он увидел Минхо. Кронпринц стоял у окна, сжимая в руках эфес меча. Он не подошел, не коснулся его. Его взгляд метался по фигуре Ёнбока, задерживаясь на его бледном лице и на белых одеждах, которые почти не скрывали стройного тела. В глазах Минхо на мгновение вспыхнуло нечто похожее на раскаяние или страх, но он тут же взял себя в руки, вспомнив слова матери.       — Ёнбок-и, — тихо позвал он.       Ёнбок остановился и медленно, с безупречной грацией, склонился в поклоне. Он не поднял глаз. Он помнил слова Хана - Думай о чем-то далеком.        Он представлял себе дождь в лесу Кигона. Он представлял запах костра и голос Хёнджина, он представлял тяжесть его плаща, который укрывал его угловатые плечи, смех альфы.       — Я здесь, Ваше Высочество, — прошептал Ёнбок. — Я готов исполнить ваш долг.       Минхо хотел что-то сказать, шагнуть вперед, возможно, взять его за руку и увести прочь от этого безумия. Но за его спиной стояла тень матери, а перед ним не омега, а будущее всей империи. Прочь жалость.       — Это... скоро закончится, — выдавил из себя Минхо. — Это для твоего же блага.       Ёнбок не ответил. Он выпрямился и прошел мимо Минхо, даже не взглянув на него. В этот момент кронпринц почувствовал, как между ними выросла стена такой толщины, которую не пробить ни подарками, ни указами, ни криками.       Двери лечебных покоев открылись. За ними в полумраке ждал старый лекарь Чхве в белых перчатках и императрица-мать, восседающая в кресле, как судья.       — Входи, дитя, — раздался её властный голос, и накрашенные красным губы изогнулись в подобии улыбки, но Ёнбоку это больше напомнило зверинный оскал. — Пришло время доказать, что ты достоин той чести, которую тебе оказали.       Ёнбок перешагнул порог, и тяжелые двери за его спиной закрылись с глухим стуком, отрезая его от остального мира.

***

      Тяжелые дубовые двери, обитые медью, отсекли последний глоток свежего воздуха. Внутри покоев лекаря пахло горькими травами, уксусом и холодом. Здесь не было мягких ковров, только голые холодные доски, морозящие ступни, и длинный узкий стол, накрытый чистым белым полотном, который в полумраке напоминал алтарь для жертвоприношений.       Первая императрица-мать сидела в углу, в тени, сложив руки в рукава своего величественного верхнего платья. Её взгляд был прикован к Ёнбоку, словно она пыталась просветить его насквозь. Возможно, если бы у нее это получилось, Ёнбок был бы даже рад.       — Начинайте, — коротко приказала она.       Старый лекарь-бета, чьи глаза были скрыты за стеклами очков, а лицо - за шелковой повязкой, сделал шаг вперед. Его руки в тонких белых перчатках казались в этом полумраке призрачными.       — Прошу вас, господин Ли, сбросьте верхние одежды, — проскрипел он, указав подрагивающей ссохшейся рукой на тонкие ткани Ёнбока.       Омега стоял неподвижно. В ушах шумело, а сердце билось где-то в самом горле, мешая дышать. Он вспомнил слова Хана - стань камнем. Он представил, что его здесь нет. Что он лишь статуя, которую привезли из далекого солнечного Кигона.       Дрожащими пальцами он распустил завязки белого шелка. Ткань соскользнула с его плеч, опав к ногам бесформенной грудой. Холод помещения тут же впился в его обнаженную кожу, заставляя розовые соски сжаться, а тело покрыться мелкой дрожью. Он остался в одной лишь тонкой набедренной повязке. На его бледной груди, прямо над сердцем, вызывающе ярко блестел тяжелый нефрит Минхо.       — Ложитесь, — скомандовал лекарь, указывая на стол и прошел мимо омеги к своему рабочему месту.       Ёнбок подчинился. Камень стола был ледяным, и этот холод пронзил его до самого позвоночника. Он уставился в потолок, считая резные узоры на балках.       Один       Два       Пять...       Лекарь начал осмотр. Его прикосновения были профессиональными, сухими и абсолютно лишенными человеческого тепла. Он измерял ширину бедер Ёнбока, проверял гибкость его суставов, надавливал на впалый живот, проверяя состояние органов, считал зашкаливающий пульс омежьего сердца. Каждое касание ощущалось как ожог. Ёнбок закусил губу до крови, чтобы не издать ни звука. Он чувствовал на себе оценивающий взгляд императрицы, которая следила за каждым движением лекаря, словно покупатель на невольничьем рынке.       — Теперь самое важное, — произнес лекарь, готовясь к осмотру чистоты, он поправил перчатки на своих худых руках, — согните ноги в коленях, господин Ли.       Ёнбок закрыл глаза. В этот момент он мысленно кричал имя Хёнджина. Он представлял его руки - грубые, пахнущие кожей и лесом, которые никогда не причинили бы ему такого унижения. Омега согнул ноги в коленях.       В это время по ту сторону дверей, в пустом коридоре, стоял Минхо.       Он не ушел. Он застыл у самой двери, прижавшись лбом к холодному дереву. Его руки были сжаты в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Он слышал приглушенный звон инструментов, тихий скрип пола под ногами лекаря и... тишину. Эту страшную, мертвую тишину со стороны Ёнбока.       Минхо чувствовал себя жалким. Он наследник престола, будущий правитель империи, стоял здесь, как верный, но побитый пес, подчиняясь воле матери и традициям, которые внезапно показались ему варварскими. Каждая секунда этого ожидания была для него пыткой. Он понимал, что прямо сейчас, за этой дверью, он теряет Ёнбока. Не физически. Омега выйдет оттуда и станет его мужем, но ту хрупкую искорку доверия, которую он так неумело пытался раздуть, он только что собственноручно затоптал в грязь.       Прости меня, — беззвучно шептали его губы. — Это нужно для твоего статуса. Чтобы никто не смел...       Но даже сам Минхо не верил в эти оправдания. Он знал, что Хёнджин никогда бы не допустил этого. Хёнджин скорее бы сжег лечебницу вместе с лекарем, чем позволил чужим рукам касаться Ёнбока в таком контексте. И эта мысль жгла Минхо сильнее, чем гнев матери.       Но двери внезапно распахнулись.       Минхо отпрянул от дерева. Первой вышла императрица-мать. Её лицо выражало холодное удовлетворение.       — Он безупречен, Минхо, — произнесла она, проходя мимо сына. — Чист, здоров и готов к продолжению рода. Можешь гордиться своим выбором. Объявляй дату свадьбы.       Следом за ней, пошатываясь, вышел Ёнбок. Его одежды были надеты наспех, ворот был неровно запахнут, а волосы растрепались. Но не это испугало Минхо.       Ёнбок посмотрел прямо на него. В его глазах больше не было ни страха, ни надежды, ни даже той обиды, что была вчера. Там была только бесконечная, ледяная пустота. Он прошел мимо кронпринца, даже не замедлив шаг, словно Минхо был лишь частью стены или предметом мебели.       Тяжелый нефрит на его шее больше не сиял, он казался куском мертвого камня на теле покойника.

***

      Солнце стояло в зените, заливая золотом императорский сад, но для Ёнбока этот свет казался искусственным, как позолота на дешевой шкатулке.       Обед был накрыт в открытом павильоне. Первая императрица-мать сидела во главе стола, величественная и спокойная, словно и не она всего несколько часов назад хладнокровно наблюдала за унижением омеги.       Ёнбок сидел напротив. Его движения были механическими. Он правильно держал палочки, вовремя склонял голову, пригублял чай ровно тогда, когда этого требовал этикет. Он больше не был тем испуганным мальчиком, что приехал из Кигона. В нем что-то окончательно надломилось, оставив после себя лишь безупречную, пустую оболочку.       — Ты сегодня почти ничего не съел, Ёнбок-и, — мягко, почти по-матерински произнесла Императрица, подкладывая ему кусочек нежнейшей рыбы. — Тебе нужны силы. Подготовка к свадьбе - дело утомительное.       — Вы очень добры, Ваше Величество, — ответил Ёнбок. Его голос был ровным, лишенным всякой окраски. — Я ценю вашу заботу.       Императрица внимательно посмотрела на него, пытаясь нащупать хоть какую-то живую эмоцию под этим слоем вежливости.       — Ты не должен таить обиду на Минхо за утреннюю процедуру, — начала она, вкрадчиво обеляя сына. — Мой сын... он очень дорожит тобой. Именно его глубокая привязанность заставила его согласиться на этот осмотр. Он хотел, чтобы твоя репутация была кристально чистой, чтобы ни один чиновник не посмел шептаться за твоей спиной. Он защищал тебя так, как подобает будущему Императору. Его любовь - это не слова, это действия, направленные на твою безопасность.       Ёнбок поднял глаза. Императрица ожидала увидеть в них понимание или хотя бы тень прежней боли, но встретила лишь зеркальную гладь безразличия.       — Я понимаю, Ваше Величество, — спокойно произнес он. — Кронпринц исполняет свой долг, как и я. Любовь - это роскошь, которой мы, возможно, не заслуживаем по праву рождения. Я больше не ищу её. Я просто буду хорошей почвой для вашей династии.       Императрица на мгновение замерла. Она получила то, чего хотела - покорного омегу, но эта мертвая тишина в его душе пугала даже её.

***

      В это же время в Восточном крыле дворца тишина была взорвана грохотом разбиваемого фарфора.       Минхо метался по своим покоям, как раненый зверь. Он только что опрокинул тяжелый стол из черного дерева. Драгоценные свитки, чернильницы, подарки от послов... всё летело на пол. Он ненавидел запах этого помещения, ненавидел этот нефрит, о котором ему напомнил холодный взгляд Ёнбока, ненавидел шелк на своих плечах.       — Идиот! Какой же я идиот! — рычал он, снося ударом руки вазу эпохи предков.       Осколки полоснули его по ладони, но он даже не заметил боли. Перед глазами стоял Ёнбок. Бледный, в расхристанных белых одеждах, проходящий мимо него как мимо пустого места. Минхо понял, он не защитил его честь. Он уничтожил в нем человека, который мог бы его полюбить.       Он крушил всё вокруг, потому что не мог ударить того, кто действительно был виноват - самого себя. Он позволил матери распоряжаться чувствами своего омеги, он трусливо стоял за дверью, пока лекарь измерял «пригодность» Ли Ёнбока.       — Ты хотел порядка, Минхо? — прошептал он, опускаясь на колени посреди руин своих покоев. — Ты получил его. Ты получил идеального супруга. И ты навсегда потерял его сердце.       Его руки были в крови и чернилах, а в душе выла буря. Он знал, что через месяц они обменяются клятвами в храме, но теперь он понимал, он будет обнимать лишь красивую куклу, которую сам же и сломал.

***

       Императрица-мать отставила чашу с чаем и внимательно посмотрела на Ёнбока. Тишина, исходящая от него, была почти осязаемой, и это заставило её на мгновение смягчиться. Настолько, насколько это было возможно для женщины её положения.       — Ты думаешь, я не знаю, что ты чувствуешь сейчас? — тихо спросила она, и в её голосе впервые прозвучала не властная сталь, а странная, сухая искренность. — Ты смотришь на меня и видишь в моем лице только закон и холод. Но тридцать лет назад я сидела на твоем месте, в таких же белых одеждах, и моё сердце так же превращалось в лед.       Ёнбок медленно поднял глаза. Это было неожиданное признание.       — Вы... тоже проходили через это? — почти безжизненно спросил он.       — Через всё, Ёнбок-и. Через холодный стол лекаря, через шепот наложников за спиной, через осознание того, что мой муж целует меня потому, что так нужно для процветания империи, а не потому, что слышит биение моего сердца, — она едва заметно улыбнулась, глядя куда-то вдаль. Ёнбоку показалось, что женщину ничего больше не трогает за душу из того, что она перечислила. Все было пылью. — Я плакала три ночи напролет после того осмотра. Мне казалось, что меня осквернили, что я больше не человек, а просто сосуд для будущих принцев, — она подалась вперед, и её взгляд стал пронзительным. — Но посмотри на меня сейчас. Разве я выгляжу сломленной? Нет. Я поняла одну истину, чувства - это песок, на них нельзя построить трон. Трон строится на выдержке. Я приняла правила игры и в итоге стала той, кто эти правила диктует. Этот осмотр не лишил меня гордости, он дал мне броню. Ты должен сделать то же самое. Перестань ждать от Минхо нежности юноши, и тогда ты увидишь в нем силу государя. Это не конец твоей жизни, дитя. Это лишь рождение тебя как части великой истории.       Слова первой императрицы-матери упали в душу Ёнбока, как раскаленный свинец в холодную воду, и там же застыли причудливой, несокрушимой формой. Он смотрел на эту женщину - безупречную, властную, одинокую в своем величии, и впервые почувствовал не страх, а странное, ледяное родство.       Если этот мир клетка, то императрица была той, кто держит ключи. Если его чувства - это слабость, за которую его можно ударить, значит, чувств больше не будет.       Ёнбок медленно поставил пиалу на стол. Его плечи расправились, а взгляд, до этого блуждавший по скатерти, сфокусировался на лице женщины с новой, пугающей ясностью.       — Вы правы, Ваше Величество, — произнес он, и в его голосе больше не было дрожи. — Глупо ждать тепла от того, кто сам является лишь частью холодного механизма. Я благодарен вам за откровенность. Теперь я вижу, что моя боль была лишь проявлением эгоизма. Я думал о своем достоинстве, в то время как должен был думать о достоинстве короны.       Императрица удовлетворенно кивнула, но в глубине её глаз промелькнула тень. Она не ожидала, что ученик усвоит урок так быстро и так полно.       — Отныне, — продолжил Ёнбок, и на его губах появилась едва заметная, почти призрачная улыбка, в точности копирующая её собственную, — я не буду обременять кронпринца своими ожиданиями. Если он хочет видеть во мне безупречного супруга, он его получит. Если империя хочет видеть во мне символ, я им стану. Я больше не позволю случаю или человеку застать меня врасплох.       Он встал и поклонился. Идеально, на нужный градус, задерживаясь ровно на ту секунду, которую предписывал этикет. В этом жесте было больше силы, чем во всех его прежних попытках защититься.       — Я приму этот путь, Ваше Величество. И я пройду его так же твердо, как и вы.       Когда Ёнбок шел обратно в свои покои, он столкнулся с Минхо. Кронпринц выглядел ужасно: его руки были перебинтованы после погрома в комнате, волосы растрепаны, а в глазах металось запоздалое раскаяние.       — Ёнбок-и! — Минхо шагнул к нему, пытаясь поймать его взгляд. — Я... я хотел сказать... Прости меня за утро. Я не должен был позволять матушке...       Ёнбок остановился. Он не вздрогнул, не отвел глаз. Он посмотрел на Минхо так, словно перед ним был не его жених и возлюбленный, а просто высокопоставленный чиновник, пришедший с докладом.       — О чем вы, Ваше Высочество? — голос омеги был ровным и чистым. — Вам не за что просить прощения. Утренний осмотр был необходим для блага династии. Я признателен вам за то, что вы заботитесь о легитимности нашего союза. Это был важный урок смирения и долга.       Минхо застыл, протянутая рука безвольно опустилась. Этот холодный, рассудительный тон пугал его больше, чем если бы Ёнбок ударил его или разрыдался. Если раньше Минхо казалось, словно Ёнбок ходячий свиток по этикету и вежливости, то сейчас... он стал тысячестраничным самоучителем для начинающих.       — Ты... ты говоришь как моя мать, — прошептал кронпринц, чувствуя, как по спине пробежал холодок.       — Я говорю как человек, который осознал свое место и роль, — спокойно ответил Ёнбок. — Отдыхайте, Ваше Высочество. У нас впереди много дел по подготовке к свадьбе. Не стоит тратить силы на пустые сожаления о том, что уже свершилось.       Ёнбок прошел мимо, оставив Минхо стоять посреди коридора. Кронпринц смотрел ему в спину и понимал, он только что победил в споре с матерью, получив идеального омегу, но эта победа была равносильна полному поражению. Он создал монстра из собственной вины и чужих амбиций.

***

      На тренировочном поле стоял звон стали. Бан Чан, обнаженный по пояс, несмотря на кусачую прохладу, методично отрабатывал удары тяжелым мечом. Пот катился по его спине, а в голове он прокручивал сотни сценариев того, как Хёнджин ворвется в столицу. Но его тренировку прервал не шум гвардии, а голос, доносившийся с галереи, выходящей во внутренний двор.       Это был голос Ёнбока. Но в нем не было ни капли той мелодичной робости, к которой Чан привык.       Ёнбок не кричал и не проявлял грубости. Напротив, его голос оставался тихим, но в этой тишине теперь звенела сталь, не терпящая возражений. В каждом его жесте появилась пугающая уверенность человека, который точно знает свою цену и не позволит больше никому её оспаривать.       Чан опустил меч, тяжело дыша.       Чан наблюдал за этим преображением. Он видел, как Ёнбок спокойно, почти мягко, поправляет распорядителя, указывая на ошибку в рассадке гостей, и как тот, обычно заносчивый старик, склоняется перед омегой в искреннем почтении. Это была не тирания, это была власть в её самом чистом и холодном проявлении.       Когда слуги разошлись, Чан накинул на плечи рубаху и, вытирая пот полотенцем спрыгнул с помоста и подошел к Ёнбоку.       — Удивительная перемена, господин Ли, — произнес Чан, вытирая руки. — Еще вчера вы искали поддержки в тенях, а сегодня сами стали той силой, которой тени подчиняются. Ваша уверенность... она почти ослепляет.       Ёнбок медленно повернулся к нему. В его глазах не было ярости, только спокойная, бездонная глубина.       — Уверенность - это всё, что у меня осталось, Ваше Высочество, — ответил он. Его тон был вежливым, но между ними словно выросла невидимая стена из прозрачного льда. — Я понял, что во дворце уважают не доброту, а определенность. Если я должен стать частью этой семьи, я буду её самой надежной опорой. Разве не этого хотел кронпринц?       Чан сделал шаг вперед, пытаясь заглянуть за эту маску.       — Ёнбок-и, я ведь вижу... Ты делаешь это, чтобы не чувствовать боли. Но, например, Хёнджин... он ведь ценит в тебе совсем другое. Он ценит твое сердце, а не твое умение отдавать приказы.       При упоминании имени Хёнджина ресницы Ёнбока лишь слегка дрогнули. Он не отвел взгляд и не разрыдался.       — Четвертый принц сейчас далеко, — спокойно отрезал Ёнбок. — И он сражается за империю, в которой порядок превыше всего. Я лишь создаю этот порядок здесь. Не нужно пытаться спасти меня от самого себя, Бан Чан. Мне не больно. Мне... никак. И это лучшее состояние для будущего императора-папы.       Он коротко, по-деловому поклонился и пошел прочь, проверяя взглядом каждую мелочь в убранстве двора. В его походке больше не было робости, только размеренный, властный ритм.       Чан остался стоять, чувствуя странную пустоту. Он понял, что проиграл. Он хотел использовать уязвимость Ёнбока, чтобы разжечь конфликт, но Ёнбок просто перестал быть уязвимым. Он стал идеальным инструментом, который теперь принадлежал только самому себе и своей новой роли.       Это хуже, чем если бы он плакал, — подумал Чан.       Вернувшись к мечу и продолжая свою тренировку, альфа обдумывал текст будущего письма брату,пока руки точно наносили мечом глубокие рубцы на тренировочной деревяжке.

«Брат, забудь о жертве, которую нужно защищать. Ёнбок больше не просит помощи. Он обрел голос, но этот голос звучит так же, как голос первой императрицы-матери. Он уверенно ведет дела свадьбы и смотрит сквозь людей. В нем нет больше той мягкости, за которую ты готов был отдать жизнь. Спеши, если хочешь застать хотя бы пепел того омеги, которого ты любил. Еще немного и он станет настолько идеальным камнем, что ты не сможешь его расколоть даже своим теплом любви."

***

      Вечернее солнце догорало, окрашивая покои Ёнбока в багровые тона. Омега стоял у зеркала, методично расстегивая петельки верхних одежд, в которых он весь день отдавал поручения. Его лицо всё еще хранило то самое выражение безупречного спокойствия, которому он научился у первой императрицы-матери.       Но когда последняя шпилька коснулась стола и волосы тяжелой волной упали на плечи, тишина комнаты вдруг начала давить на него. Ёнбок взглянул в зеркало и на мгновение не узнал собственного отражения. На него смотрел чужой человек с холодным взглядом и плотно сжатыми губами. Человек, который сегодня не дрогнул под взглядом Минхо и не ответил на участие Бан Чана.       Кто ты? — пронеслось в мыслях.       И вдруг это осознание того, как быстро и беспощадно он выжигает в себе всё живое ради выживания, обрушилось на него ледяной лавиной. Ёнбок схватился за край стола. Пальцы, еще минуту назад уверенно перебиравшие свитки, задрожали. Одинокая слеза скатилась по щеке, прочертив дорожку на пудре, а за ней хлынул целый поток.       — Нет... нет, только не сейчас... — прошептал он, пытаясь судорожно вздохнуть.       Он прижал ладони к лицу, стараясь задавить всхлип, но рыдания рвались наружу, раздирая грудную клетку. Это была не просто печаль - это была настоящая истерика человека, который слишком долго притворялся камнем.       В этот момент двери тихо скрипнули. В покои вошел господин Бён с подносом вечернего чая. Увидев содрогающиеся плечи омеги, старик замер.       Ёнбок резко обернулся. Он попытался выпрямиться, смахнуть слезы и вернуть на лицо ту самую «императорскую» маску, но мышцы лица его не слушались. Губы дрожали, а глаза, полные невыразимой муки, выдавали его с головой.       — Господин Бён... я... — Ёнбок попытался заговорить твердо, но голос сорвался на жалкий хрип. — Я просто устал. Выйдите. Это... это минутная слабость. Порядок... во всем должен быть порядок.       Он задыхался, пытаясь натянуть на себя ошметки своего мнимого величия, но лишь сильнее содрогался в рыданиях, сползая на пол прямо у ног старика. Маска разбилась, оставив после себя лишь израненного ребенка.       Бён молча поставил поднос на стол. Он видел это сотни раз за все время своей службы, как дворец ломает самых светлых, как превращает живое сердце в холодный гранит. Но в Ёнбоке было что-то, что всегда напоминало ему о родном сыне, которого он потерял много лет назад.       Мужчина подошел и, нарушая все правила приличия, опустился на колени рядом с омегой. Он не стал кланяться. Вместо этого он осторожно, по-отечески, положил свои тонкие руки на подрагивающие плечи Ёнбока и притянул его к себе.       — Поплачьте, дитя моё, — тихо, с нескрываемой нежностью произнес Бён. — Не надо быть камнем. Здесь и так слишком много камней.       Ёнбок уткнулся лицом в плечо старшего омеги, вцепляясь пальцами в его простые одежды. Его истерика достигла пика; он плакал навзрыд, выплескивая всю боль от осмотра, всё разочарование в Минхо и весь тот ужас, который он испытывал перед самим собой. Новым, холодным и чужим.       — Я не хочу быть таким... — захлебываясь слезами, шептал Ёнбок. — Я становлюсь как она... Я не чувствую ничего, кроме холода... Бён, мне страшно... Мне так страшно, что я забуду, как это - любить.       — Не забудете, — Бён мягко гладил его по волосам, и в его глазах стояли слезы жалости. — Камень может покрыться мхом, может остыть, но внутри него всё равно остается соль земли. Вы просто пытаетесь выжить, господин Ли. Но пока вы так плачете - вы всё еще тот самый мальчик из Кигона.       Они сидели на полу в сгущающихся сумерках. Старый слуга, ставший в этот миг единственным близким человеком для будущего императора-папы, просто качал его в руках, давая Ёнбоку право быть слабым хотя бы одну ночь.

***

      Весть из столицы настигла Хёнджина в самый мрачный момент. Битва закончилась практически не успев начаться. Попытка взять Вангу стремительным штурмом захлебнулась. Крепостные стены оказались слишком крепкими, а защитники слишком отчаянными. Вангу был землёй на окраине владений Императорского Высочества, здесь девять месяцев в году лежал снег под ботинками, вода была затянута инеем, и души людей были такими же холодными, как сам лед.       После кровавого боя, когда пыль осела на телах павших, а кровь окропившая снег, стала льдом, капитан его отряда, старый закаленный воин Мун, преградил принцу путь с поля боя.       — Ваше Высочество, если вы бросите нас на эти стены еще раз, вы вернетесь в столицу не героем, а безумцем, погубившим армию. Мы должны выждать. Мы перекроем поставки, окружим их и будем морить голодом. Это займет время, но это сохранит жизни.       Хёнджин смотрел на неприступную крепость, и в его глазах отражалось бессилие. Слова капитана были правдой, но эта правда была для него смертным приговором. Выжидать? Месяц? Полгода? Год? Каждая секунда здесь была гвоздем в гроб той души Ёнбока, о которой писал Чан.       Возможно, Ёнбок был прав, когда говорил что с этим лучше справился бы третий принц Бан Чан. Эти мысли с многотонной тяжестью давили альфе на грудь.       Когда голубь принес последние письма о том, что Ёнбок «стал камнем» и «командует слугами голосом императрицы-матери», Хёнджин закрылся в своей палатке. Он не крушил мебель, как Минхо. Он просто сидел во тьме, сжимая в руках холодный эфес меча, и чувствовал, как внутри него умирает надежда. Он понял, что не успеет. Свадьба состоится, лед сомкнется, и к моменту его возвращения Ёнбок будет носить корону и сердце, которое он не сможет отогреть.       Он зажег единственную свечу и принялся писать. Перед ним лежало два свитка.       Первый свиток был украшен императорскими узорами. Это был официальный отчет императору-отцу по новостям от Вангу. Хёнджин не хотел писать и прищнаваться в том, что у него не получилось с первого раза покорить неприступную стену, но того требовал его долг.

«Ваше Величество, докладываю, что Вангу оказалась сильнее, чем предполагала разведка. Прямой штурм не принес успеха. Я принял решение перейти к длительной осаде, чтобы минимизировать потери среди Ваших верных воинов. Я останусь здесь столько, сколько потребуется, чтобы эта земля снова покорилась Вашей воле. Ваш преданный сын, Четвертый принц Хёнджин».

      Этот свиток был сухим и холодным. Но второй, спрятанный в двойном дне тубуса, предназначался Бан Чану.

      «Чан... Мои руки в крови моих людей, и эта кровь была пролита зря. Я заперт здесь. Стены Вангу стали моей собственной тюрьмой. Сообщения о том, что Ёнбок превращается в подобие нашей матери, ранят меня сильнее вражеских стрел.

Прошу тебя, Чан... не дай ему исчезнуть окончательно. Если он стал камнем, то пусть. Камень защищает. Но если ты увидишь хоть одну трещину в его броне, если он хоть раз вспомнит о дожде в лесу - напиши мне. Я не знаю, когда вернусь. Возможно, когда я ступлю на порог дворца, он уже будет Императором-папой, и между нами будет стоять закон и мой старший брат. Но скажи ему... если сможешь... что я не бросил его. Я просто не могу пробить эти проклятые стены быстрее, чем время убивает его сердце. Береги его. Теперь ты единственное, что связывает меня с жизнью».

      Хёнджин запечатал тубус черным воском, придавив сверху свой перстень-печатку. Он вышел из палатки и посмотрел на звезды. Они были такими же холодными, как те письма из столицы. Он понимал: завтра начнется долгая, изнурительная осада. Он будет морить город голодом, в то время как время будет морить голодом его собственную душу.       Хёнджин медленно шел сквозь лагерь. Под его сапогами хрустел тонкий слой снега, а морозный воздух обжигал легкие, вытесняя запах гари. Он ожидал увидеть в глазах своих людей упрек или разочарование ведь он не смог подарить им быструю победу. Он чувствовал себя мясником, который в порыве личного безумия погнал их на стены.       Однако, проходя мимо костров и палаток, он замечал совсем другое. Солдаты, заматывающие раны, и командиры, склонившиеся над картами, провожали его взглядами, полными уважения.       — Ваше Высочество, — старый капитан, который утром едва не пошел на перекор принцу, подошел к нему и коротко поклонился. — Люди благодарны вам. Мы боялись, что ярость ослепит вас. Но то, что вы выбрали жизнь своих воинов, а не быструю славу... Это поступок истинного полководца. Мы подождем. Вангу падет, пусть и не сегодня. Мы с вами до конца.       Хёнджин замер. Эти слова стали для него неожиданным лекарством. Тяжесть плохого принца, которую он нес на своих плечах, на мгновение стала легче. Он огляделся по сторонам: бесконечные снега Вангу, суровые горы и белое небо казались теперь продолжением его самого. Эта ледяная чистота и беспощадный холод были ему к лицу. Он выглядел как истинный северный владыка "Белый Волк" как прозвали его солдаты - бледный, стальной, несокрушимый.       Но как только он позволял себе окунуться в это ледяное спокойствие, в груди начинало пульсировать.       Стоило ему закрыть глаза, как сквозь белое марево Вангу проступало лицо Ёнбока. Не того каменного омеги из писем брата, а того, чья кожа пахла летним дождем. Мысль о том, что прямо сейчас Ёнбок задыхается в золотой клетке, заставляла сердце Хёнджина гореть. Это был не тихий огонек, а настоящий пожар, который не мог потушить ни один буран Севера.       Пусть я стану льдом для всего мира, — подумал Хёнджин, крепче сжимая рукоять меча. — Но я сберегу этот огонь внутри. Если Ёнбок решил стать камнем, чтобы выжить, я стану тем пожаром, который этот камень расколет.       Он посмотрел в сторону далекой столицы. Там, за сотни ли, готовились к свадьбе, которую он ненавидел каждой клеткой своего тела. Но теперь в нем не было суеты. Появилась тяжелая, хищная выдержка.       — Капитан Мун, — голос Хёнджина прозвучал над лагерем, как звон чистой стали. — Укрепите посты. Мы возьмем эту крепость измором, даже если нам придется стоять здесь до весны. Но каждый день осады используйте для тренировок. Я хочу вернуть в столицу не просто армию, а легион, который не побоится бросить вызов самому небу.

***

      В столице была глубокая ночь. Редкие еще не ушедшие в спячку перед осенью сверчки еще стрекотали свои песни под окнами покоев кронпринца.       Минхо не мог спать. Каждый раз, закрывая глаза, он видел ту самую пустоту в глазах Ёнбока, которая была страшнее любого обвинения. Он понимал: золото, нефрит и шелк только укрепляют многометровые стены между ними. Ему нужно было что-то живое. Что-то, что нельзя купить или приказать быть верным. Он не понимал, что с ним происходит, почему ему так важно, чтобв Ёнбок снова посмотрел на него тем самым взглядом, каким смотрел на него в первый день их знакомства. Это не была влюбленность в омегу, хотя Ли действительно был очень красив, умен и даже обворожителен, в него точно было за что влюбиться. Но альфа надеялся, что эти чувства не были еще любовью. Они не были похожи на то, что он чувствовал перед Уёном, это было что-то совершенно иное. В момент, когда покорность и внимание омеги ему действительно понадобилось - его не было. Все это был суррогат, а не настоящие эмоции. Возможно, именно это не могло оставить альфу беспристрастным.       Внезапно в памяти всплыл эпизод из прошлого. Когда Уён только появился во дворце в качестве придворного омеги, Минхо, не зная, как к нему подступиться, привел его на императорскую псарню. Тогда холодный и настороженный Уён буквально преобразился. Его смех был искренним, а в глазах появилось тепло, когда он возился с неуклюжими щенками.       Живая душа, — подумал Минхо, глядя в темныц потолок комнаты, и в его сердце забрезжила надежда. — Маленькое, горячее сердце, которое не знает придворного этикета. Может быть, оно напомнит ему, что он всё еще человек?       На следующее утро, отложив все намеченные дела, Минхо лично отправился к псарям. Среди множества элитных охотничьих псов он выбрал самого маленького щенка императорского хина - белоснежный комочек меха с угольными глазами и приплюснутой мордочкой, который лизнул его в ладонь, не боясь величия кронпринца.       Минхо направился к покоям Ёнбока. Он чувствовал себя мальчишкой, идущим на первое свидание, а не будущим императором. Когда он вошел, Ёнбок, как обычно, сидел за столом, проверяя списки приглашенных на церемонию.       — Ваше Высочество, — Ёнбок встал, его поклон был безупречным, как и всегда. — У вас ко мне срочное дело по поводу нашего торжества?       — Нет, Ёнбок-и. Никаких дел, — Минхо подошел ближе, пряча что-то в широких рукавах своих бордовых одежд. — Я пришел... просто так.       Ёнбок слегка приподнял бровь. Этот жест... «просто так» не входил в его новую систему ценностей, но в тоже время его разъедало мальчишеское любопытство, которое он не смел показать.       — Я принес тебе кое-что, — Минхо осторожно вытянул руки, и из складок дорогой ткани показалась маленькая белая мордочка.       Щенок, оказавшись на свету, издал тонкое скупение и застусал крохотнвм хвостиком-баранкой. Минхо протянул его Ёнбоку, внимательно следя за реакцией омеги.       Ёнбок замер. На мгновение в его тёмных глазах что-то дрогнуло. Этот живой, теплый комок шерсти был настолько неуместен в его вылизанном, мертвом мире, что защитная маска на секунду дала трещину. Он невольно протянул руки, и щенок тут же перебрался к нему, утыкаясь мокрым носом в его узкую ладонь.       — Он... он настоящий? — почти прошептал Ёнбок, и в его голосе проскользнула та самая забытая мягкость, греющая душу альфы.       — Самый настоящий, — Минхо улыбнулся, чувствуя, как внутри него теплеет. — Ему нет дела до политики или традиций. Ему нужно только тепло. Я подумал... что тебе здесь бывает одиноко.       Ёнбок прижал щенка к себе. Он почувствовал, как маленькое сердце часто-часто бьется о его грудь. Живое, горячее, искреннее. На мгновение он закрыл глаза, вдыхая запах молока и собачьей шерсти, и этот запах внезапно напомнил ему о доме и о свободе...       Но именно это воспоминание стало триггером. Боль от осознания своей потери полоснула по сердцу. Если он сейчас позволит себе оттаять, он снова станет уязвимым. Он снова станет тем, кого можно сломать «осмотром» или приказом.       Минхо протянул руку, желая коснуться плеча Ёнбока, но омега резко выпрямился. Его лицо снова стало непроницаемым, а взгляд холодным. Он аккуратно передал щенка подошедшему придворному омеге Бёну.       — Благодарю за подарок, Ваше Высочество. Это... милое существо. Господин Бён позаботится о нем. Уверен, присутствие животного в покоях добавит атмосферы семейного уюта, которая так важна для имиджа будущей правящей четы.       Минхо почувствовал, как его надежда рушится с оглушительным грохотом. Улыбка медленно сходила с тонких губ.       — Ёнбок, я дарил его не для имиджа. Я дарил его тебе.       — Всё, что принадлежит мне, теперь принадлежит Империи, — ровным голосом ответил Ёнбок, возвращаясь к своим свиткам. — Простите, мне нужно закончить с планом рассадки.       Минхо постоял еще минуту, глядя на склоненную голову омеги. Он понял: он принес щенка, чтобы растопить лед, но вместо этого лишь заставил Ёнбока построить стену еще выше. Альфа не шелохнулся. Он не ушел, как делал это раньше, признавая свое поражение. Вместо этого он сделал шаг вперед и с грохотом захлопнул папку со свитками прямо перед руками Ёнбока.       — Довольно, — голос кронпринца был низким и вибрирующим от подавляемого гнева и отчаяния. — Я не уйду отсюда, Ёнбок. И ты не напишешь больше ни единого имени в этот проклятый список, пока не посмотришь на меня. Не как на кронпринца, а как на человека.       Ёнбок медленно поднял голову. Его лицо оставалось маской, но в глубине зрачков промелькнуло опасное мерцание.       — Ваше Высочество, вы ведете себя неподобающе вашему статусу. Если вы недовольны моей работой над церемонией...       — К черту церемонию! — рявкнул Минхо, и щенок на руках у Бёна испуганно пискнул. — Ты слышишь меня? К черту эти списки, этот шелк и эту дату! Ты живой, Ёнбок! Я знаю, что ты там, внутри этой ледяной клетки, которую ты сам вокруг себя построил. Я принес тебе это существо, чтобы ты вспомнил, как дышать, а не для того, чтобы ты оценил его как «декорацию для имиджа».       Минхо обошел стол и схватил Ёнбока за плечи, заставляя его встать. Омега не сопротивлялся, он стоял прямо, податливо, как тряпичная кукла, и это бесило Минхо еще сильнее.       — Ударь меня, — прошипел Минхо, приблизив свое лицо к лицу Ёнбока. — Закричи на меня. Скажи, что ты ненавидишь меня за тот осмотр, за мою слабость перед матерью. Выплесни это! Но не смей смотреть сквозь меня, словно я пустое место. Я твой будущий муж, я тот, кто клялся тебя защищать, и я не позволю тебе превратиться в тень моей матери!       Ёнбок молчал долгую минуту. Его дыхание оставалось ровным, но Бён, стоявший в тени, заметил, как задрожала жилка на шее омеги, прямо под тяжелым нефритом.       — Вы хотите слов, Минхо-я? — вдруг произнес Ёнбок. Это было первое «я» в обращении к нему за долгое время, но оно прозвучало не ласково, а как удар сталью по стеклу. — Вы хотите, чтобы я перестал себя так вести?       Он резко сбросил руки Минхо со своих плеч.       — Вы сами этого добились. Вы и ваша матушка. Вы хотели чистого омегу? Вы его получили. Вы хотели того, кто не опозорит династию чувствами и слабостями? Перед вами идеальный результат. А теперь вы приходите со щенком и требуете, чтобы я снова стал тем наивным мальчиком, который верил в сказки? — Ёнбок сделал шаг к Минхо, и теперь уже кронпринц невольно отступил под этим ледяным напором. — Того мальчика больше нет. Его препарировали в кабинете лекаря с вашего молчаливого согласия.       Ёнбок горько усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любых слез.       — Вы не можете получить всё сразу, Ваше Высочество. Либо у вас есть живой человек, который может ошибаться и страдать, либо у вас есть безупречный символ власти. Вы выбрали символ. Так имейте мужество нести этот крест до конца. И не просите у камня тепла, у него его нет.       Минхо смотрел на него, и по его лицу пробежала судорога. Он понял, что Ёнбок не просто защищается. Он мстит. Его безупречное поведение и холодность были самым изощренным наказанием для Минхо.       — Я не верю тебе, — прошептал Минхо, хотя голос его дрожал. — Ты врешь сам себе.       — Тогда оставайтесь здесь хоть на всю ночь, — Ёнбок снова сел за стол и открыл папку. — Но я занят. У нас свадьба в следующем месяце. И я прослежу, чтобы она была идеальной. Чтобы никто во всей империи не заподозрил, что за этой красотой стоит два мертвых сердца.       Минхо стоял посреди комнаты, чувствуя себя абсолютно беспомощным. Он пришел, чтобы спасти Ёнбока, но понял, что спасать нужно было гораздо раньше.

***

      Слуги давно покинули покои, и только треск догорающих свечей нарушал тяжелое безмолвие. Бён ушел последним, забрав щенка, и теперь в комнате остались лишь двое: кронпринц, чьи идеальные одежды были измяты, и омега, который казался высеченным из белого нефрита.       Минхо не сел в кресло. Он опустился на пол у самого края стола Ёнбока, прямо на холодные балки, поджав под себя ноги. В этой позе было столько смирения, сколько никогда не позволял себе будущий Император.       — Знаешь, — тихо начал Минхо, глядя не на Ёнбока, а на кончик кисти, выводящей иероглифы, — я ведь всю жизнь учился быть первым. Я думал, что власть - это когда ты можешь приказать солнцу встать, и оно встанет. А теперь я сижу здесь и не могу приказать твоим глазам посмотреть на меня с той искрой, что была в лесу.       Ёнбок продолжал писать, но движения пера по бумаге стал чуть медленнее.       — Ёнбок-и... я ведь никогда не говорил этого, потому что нас учили, что чувства - это уязвимость, — голос Минхо надломился, он перешел на шепот, который в пустой комнате звучал громче крика. — Я полюбил тебя в ту секунду, когда увидел, как ты завороженно смотришь на рыбок в пруду. Не на золото дворца, не на мои регалии, а на рыбешек. Я испугался этого. Я испугался, что ты сделаешь меня слабым. И я позволил матушке... я позволил этому осмотру случиться, потому что думал, что если мы пройдем через это правило, всё станет проще.       Ёнбок замер. Кончик пера задрожал, и на белоснежной бумаге медленно расплылась клякса - черная, как та дыра, что была у него в груди.       — Я умоляю тебя, — Минхо протянул руку и осторожно, едва касаясь, положил ладонь на колено Ёнбока, скрытое верхними одеждами. — Не ради Империи, не ради свадьбы. Ради меня. Не превращайся в тень моей матери. Я не вынесу, если каждое утро буду видеть рядом с собой этот холодный мрамор. Я лучше буду терпеть твою ненависть, твои пощечины, твои крики... только не это безупречное «Ваше Высочество».       Ёнбок медленно отложил кисть. Он всё еще не снимал маску, его лицо оставалось спокойным, но в его взгляде, обращенном на Минхо, что-то изменилось. Лед не растаял, но он стал прозрачным. Под ним на мгновение проступила та самая невыносимая боль, которую он так тщательно прятал.       — Вы просите меня о невозможном, Минхо-я, — негромко произнес Ёнбок. Его голос уже не был стальным, в нем появилась хрупкость перетянутой струны. — Вы просите меня открыть сердце человеку, который выставил его на всеобщее обозрение. Вы признаетесь в любви сейчас, когда я уже научился жить без неё.       Ёнбок медленно опустил свою руку на руку Минхо, лежащую на его колене. Его пальцы были ледяными.       — Я не могу просто снять это с себя, как грязную одежду. То, что сломалось внутри, не склеить признаниями. Но... — он на секунду прикрыл глаза, и его ресницы задрожали. — Я обещаю вам, что не стану вашей матерью. Я не буду ненавидеть вас. Просто дайте мне время. Дайте мне привыкнуть к этой тишине внутри.       Минхо судорожно вздохнул, сжимая холодные пальцы омеги в своей горячей ладони. Для него это «но» стало первым глотком воздуха за последние дни.       — Я дам тебе вечность, если понадобится, — прошептал он, прижимаясь лбом к руке Ёнбока.       В ту ночь они так и остались сидеть вдвоем. Ёнбок больше не работал, но и не улыбался. Он позволил Минхо сидеть рядом, позволил этой близости быть, но маска всё еще лежала рядом на столе, готовая в любую секунду снова закрыть его лицо от этого мира.

***

      Тронный зал был наполнен гулом голосов и запахом дорогого сандала. Император восседал на возвышении, на величественном троне. Его массивная фигура в золотых одеждах, и взор всё еще казавшийся тяжелым, как гранит. Однако те, кто знал его давно, замечали, что за последнее время кожа правителя приобрела пергаментную бледность, а морщинестые пальцы, сжимающие подлокотники трона, время от времени мелко дрожали.       — Настал час укрепить фундамент нашей Империи, — голос императора разнесся под сводами, заставляя министров умолкнуть. — Подготовка в процессе. Честь омеги из Кигона подтверждена, верность кронпринца непоколебима. Я объявляю: свадьба Ли Ёнбока и кронпринца Минхо состоится ровно через месяц, в день великого полнолуния.       Зал взорвался ликующими криками. Министры кланялись, поздравляя друг друга с новой зарей династии, чиновники наперебой выкрикивали здравицы в честь будущего союза. Минхо, стоявший чуть поодаль, склонил голову в знак благодарности, но лицо его оставалось бледным из-за бесонной ночи.       Император поднял руку, чтобы призвать к тишине, но вместо слов из его груди вырвался резкий, сухой хрип. Сначала это было похоже на обычное першение, но кашель нарастал, становясь надрывным, клокочущим. Всё собрание замерло. Император судорожно прижал к губам ладонь, его плечи содрогались в мучительных спазмах. Когда он, наконец, выпрямился, пытаясь сохранить лицо, по залу пронесся тихий, испуганный вздох.       Между пальцев Императора тонкими струйками стекала ярко-алая, густая кровь. Она капала на золотое шитье его одежд, оставляя страшные темные пятна.       — Ваше Величество! — советник бросился к трону, но император жестом приказал всем оставаться на местах, хотя его глаза уже застилала пелена слабости.       Бан Чан, стоявший в тени колонны, не сводил глаз с отца. В отличие от других принцев, в его взгляде не было ужаса. Был только холодный, расчетливый блеск. Он заметил, как за спиной императора засуетился придворный лекарь Чхве, поспешно вытирая окровавленные ладони императора, и пряча этот платок от чужих глаз.       Слишком рано, — подумал Чан. — Или в самый раз?       Как только совет был распущен и зал опустел, Чан жестом подозвал своего самого доверенного посыльного - тень, которая знала все потайные ходы дворца.       — Собери всё золото, что у нас есть в запасе, — вкрадчиво произнес Чан, глядя на то место, где на полу осталось несколько незамеченных капель крови. — Отправляйся к лекарю Чхве. Он человек верный императору, но страх за собственную жизнь делает людей разговорчивыми. Мне нужно знать правду о легких моего отца. Сколько ему осталось? Месяц? Неделя? Или он не доживет даже до этой свадьбы?       Посыльный кивнул и исчез в сумраке коридора.       Чан вышел на террасу, глядя в сторону Вангу. Теперь ставки выросли. Смерть императора до свадьбы означала хаос. Смерть после - означала законную власть Минхо.       — Хёнджин... — прошептал Чан, и на его губах заиграла зловещая улыбка. — Кажется, судьба сама толкает нас в спину. Если старик умрет слишком быстро, твой омега может стать вдовой еще до того, как ты успеешь вернуться. Или же... он станет ключом к трону, который я заберу твоими руками.