ни хороший, ни плохой

      Утро ворвалось в императорские покои через высокие окна, рассыпаясь золотистыми пятнами по разгромленной комнате, которую слуги успели лишь частично привести в порядок, пока господа спали.       Хёнджин проснулся первым. Он потянулся, чувствуя необычайную легкость во всем теле, действие успокоительного отвара лекаря Чхве еще не до конца испарилось, оставляя после себя приятную пустоту в голове. Он повернулся к Ёнбоку и улыбнулся той самой светлой, почти детской улыбкой, которой омега не видел уже очень давно.       — Доброе утро, солнце моё, — прошептал Хёнджин, запуская пальцы в растрепанные волосы Ёнбока и нежно оглаживая его щеку.       В его глазах не было и следа ночного безумия. Он смотрел на Ёнбока с такой искренней любовью и обожанием, что это пугало больше, чем его крики в темноте. Хёнджин вел себя так, будто их первая брачная ночь прошла в абсолютной гармонии. Он не помнил ни призраков, ни разбитого фарфора, ни того, как в ужасе забился в угол.       Ёнбок, который почти не спал, вздрогнул от этого прикосновения. Он помнил всё и занесенный кинжал Бан Чана, и безумный взгляд мужа. Его сердце сжалось от боли, когда он увидел эту чистую улыбку.       — Хёнджин... — тихо позвал Ёнбок, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Ты хорошо спал?       — Как никогда, — выдохнул император, притягивая омегу к себе и целуя его в лоб. — Мне казалось, я видел во сне, как мы гуляем по облакам. Наверное, это из-за того, что ты был рядом.       Эта нежность была удушающей. Ёнбок осторожно отстранился, садясь в постели и стараясь не смотреть в сторону кресла, где всю ночь провел Бан Чан. Альфа уже стоял у окна, заложив руки за спину, и его присутствие в комнате ощущалось как натянутая струна.       — Хёнджин, я хочу попросить тебя об одном одолжении, — Ёнбок взял мужа за руки, заглядывая ему в глаза. — Пойдем сегодня в Храм Неба. Вместе. Я хочу отдать дань уважения усопшим из твоей династии... Минхо и остальным. Мы должны попросить у них благословения для нашего союза и для Дахэ.       При упоминании имени брата лицо Хёнджина на мгновение окаменело. Тень пробежала по его чертам, но он быстро взял себя в руки, хотя в глубине его зрачков на секунду вспыхнуло беспокойство.       — В Храм? В такой прекрасный день? — Хёнджин поморщился, его голос стал чуть капризным. — Зачем нам тревожить мертвых, когда мы живы и счастливы? У нас впереди целый день празднований, я хотел показать тебе новые сады...       — Пожалуйста, — перебил его Ёнбок, сжимая его ладони сильнее. — Для моего спокойствия. Я чувствую, что нам нужно это сделать, чтобы тени прошлого больше не тревожили этот дворец.       Хёнджин вздохнул, его плечи поникли. Он не хотел идти туда, где всё напоминало о смерти, но отказать Ёнбоку в это утро он не мог. Его желание загладить вину за что-то, чего он не помнил, но интуитивно чувствовал, было сильнее его страхов.       — Хорошо, — нехотя согласился он, поднося руку Ёнбока к своим губам. — Если это подарит тебе покой, мы пойдем. Но только ненадолго. Я не хочу проводить наш первый день в окружении поминальных табличек.       Бан Чан, стоявший у окна, едва заметно усмехнулся, не оборачиваясь.       — Я прикажу подготовить кортеж и усилить охрану, — подал голос Чан, и его низкий баритон заставил Ёнбока внутренне сжаться. — В Храме Неба сегодня будет многолюдно, Ваше Величество. Нужно убедиться, что ничто не помешает вашему паломничеству.       Хёнджин лишь небрежно махнул рукой, снова возвращая всё внимание Ёнбоку, не замечая, как омега и его верный главнокомандующий обменялись коротким, тяжелым взглядом.

***

Joo In Ro - Time to reveal the truth       Кортеж Императора растянулся по главной улице, ведущей к Храму Неба. Золоченый паланкин, окруженный стеной гвардейцев в черных доспехах, двигалась медленно, словно нехотя. Воздух снаружи был наполнен криками радостной толпы и звоном праздничных колокольчиков, но внутри экипажа царила давящая, почти осязаемая тишина.       Хёнджин сидел, откинувшись на шелковые подушки. Он выглядел безупречно: бледный, величественный, с мягким взором, направленным на Ёнбока. Он то и дело брал омегу за руку, поглаживая его пальцы, словно извиняясь за невидимую тень, которая все еще витала в углах его собственного сознания.       — Ты слишком бледен, любовь моя, — нежно произнес Хёнджин, заглядывая Ёнбоку в глаза. — Не стоит так сильно переживать из-за мертвых. Они получили свою дань. Сегодня мы просто закрепим это формально.       Ёнбок лишь слабо улыбнулся в ответ, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Его взгляд непроизвольно метнулся к окну, где верхом на мощном вороном коне ехал Бан Чан. Пятый принц, главнокомандующий, «верный пес» Империи, сегодня он выглядел как воплощение спокойствия и преданности. Он отдавал четкие приказы, вежливо кивал встречным чиновникам и ни одним жестом не выдавал той тьмы, что Ёнбок видел ночью.       Как он может быть таким? — думал Ёнбок, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Ночью он стоял над тобой с кинжалом, Хёнджин, а сейчас он проверяет, достаточно ли плотно закрыты шторы, чтобы тебе не жгло глаза.       Ёнбок снова и снова прокручивал в голове ту сцену. Холодная сталь у горла спящего. И эта жуткая, расчетливая улыбка у графина с вином. Омега понял, Бан Чан не просто заговорщик. Он - игрок, который видит доску на десять ходов вперед. И Хёнджин для него уже не брат и даже не враг, а досадное препятствие, которое должно быть устранено самым мучительным и незаметным способом.       Но главный вопрос жёг сердце Ёнбока изнутри, если Хёнджин в этих планах приговоренный, то кто в них они с Дахэ? Игрушки? Трофеи? Или просто инструменты, которыми Чан воспользуется, чтобы оправдать свой захват власти?       Когда кортеж остановился у подножия великой лестницы Храма, Бан Чан первым соскочил с коня. Он подошел к паланкину и с безупречным поклоном распахнул дверцу, протягивая руку сначала Императору, а затем Ёнбоку.       — Ваше Величество. Господин, — его голос был глубоким и бархатистым, в нем слышалась лишь забота.       Ёнбок на мгновение замешкался. Он посмотрел на протянутую ладонь Чана, ту самую, что сжимала кинжал несколько часов назад. Когда он все же вложил свои пальцы в его руку, он почувствовал не тепло защиты, а стальную хватку капкана. Чан чуть сильнее, чем требовалось, сжал его ладонь, и на секунду их взгляды встретились. В глазах Чана промелькнуло нечто острое, как лезвие, прежде чем он снова надел маску вежливого подчиненного.       Они начали восхождение к алтарю. Хёнджин шел впереди, высоко подняв голову, но Ёнбок видел, как его плечи напрягаются при каждом шаге по святой земле. За ними, как тень, следовал Бан Чан.       Вокруг курились огромные бронзовые чаши с благовониями. Дым застилал глаза, превращая фигуры жрецов в призраков. Ёнбок шел между двумя самыми опасными людьми в Империи: один терял рассудок, превращаясь в монстра от боли, а другой обретал пугающую ясность, превращаясь в монстра от амбиций.       — Мы здесь, — выдохнул Хёнджин, когда они достигли площадки перед поминальными табличками династии.       Он взял палочку благовоний, но рука его едва заметно дрогнула. Прямо перед ним, среди имен предков, золотом сияло имя Минхо.       Бан Чан встал чуть позади, сложив руки на эфесе меча. Он наблюдал. Он ждал. И Ёнбок знал, в этот самый момент, среди молитв и пепла, Чан уже готовит следующий удар, который окончательно столкнет Хёнджина в бездну.       Внутри Храма Неба воздух был настолько плотным от дыма сандала и старой пыли, что казался осязаемым. Тишину нарушало лишь монотонное, низкое пение жрецов, которое вибрировало где-то в грудной клетке, заставляя сердце биться в неровном ритме.       Хёнджин подошел к главному алтарю. Его движения были скованными, словно он шел по тонкому льду. Он взял поминальные палочки, зажег их и медленно опустился на колени перед золоченой табличкой с именем Минхо. Бан Чан и Ёнбок застыли в нескольких шагах позади, как два немых свидетеля его внутренней агонии.       — Прими эту жертву, брат, — сорвалось с губ Хёнджина надломленным шепотом. — Даруй покой моей душе и процветание моему дому.       В тот момент, когда лоб императора коснулся холодного пола в глубоком поклоне, по залу пронесся странный, ледяной сквозняк, хотя все тяжелые двери были плотно закрыты. Пламя массивной свечи справа от алтаря внезапно дернулось, вытянулось и, словно чья-то невидимая рука толкнула её, свеча рухнула прямо на шелковую поминальную ленту с именем покойного правителя.       Вспыхнуло мгновенно. Алый шелк почернел, сворачиваясь и выбрасывая едкий, горький дым. Имя Минхо исчезло в огне за считанные секунды.       Хёнджин вскинул голову. Его лицо, до этого бледное, стало землисто-серым. Он смотрел на огонь широко раскрытыми, полными ужаса глазами.       — Он не принял… — прохрипел император, и этот звук больше походил на хруст ломающихся костей. — Он отверг меня! Минхо проклял нас!       Хёнджин вскочил на ноги, опрокидывая подставку с благовониями. Его дыхание стало свистящим, он начал оглядываться по сторонам, словно ожидая, что из теней за колоннами сейчас выйдут мертвецы. Жрецы прервали пение, их лица исказились от страха и замешательства, падение свечи во время императорского поклона было худшим из возможных знамений. По залу пополз шепот ужаса.       — Ваше Величество! — Бан Чан среагировал мгновенно.       Он шагнул вперед, жестко перехватывая Хёнджина за локоть, не давая ему упасть или начать крушить алтарь. Взгляд Чана был острым и расчетливым, он видел, как жрецы переглядываются, понимая, что их правитель на грани безумия. Это знамение было как нельзя кстати для его планов, но сейчас им нужно было скрыть позор Императора.       — Небо подало знак, но его нужно истолковать в тишине дворца, — громко и властно произнес Чан, обращаясь к жрецам, подавляя их волю своим баритоном. — Императору нездоровится от тяжелых паров. Обряд завершен.       Ёнбок подбежал с другой стороны, обхватывая дрожащую руку Хёнджина. Он чувствовал, как альфу колотит крупная дрожь.       — Идем, Хёнджин, идем скорее. Нам нужно на воздух, — умолял он, пытаясь увлечь мужа за собой.       Хёнджин не сопротивлялся. Он был полностью сломлен увиденным, его взгляд остекленел. Чан и Ёнбок практически тащили его через анфиладу залов к выходу, где уже ждали паланкины. Гвардейцы Чана тут же выстроились плотным кольцом, закрывая императора от любопытных глаз челяди и случайных прохожих.       Когда занавески паланкина захлопнулись, отрезая их от святилища, Бан Чан на секунду задержался у носилок. Он обернулся и посмотрел на Храм Неба с едва заметной, торжествующей улыбкой. Сама судьба подыгрывала ему, поджигая ленты и ломая рассудок брата.       Ты сам веришь в свои проклятия, Хёнджин, — подумал Чан, подавая знак к началу движения. — И это убьет тебя быстрее любого яда.       Ёнбок в паланкине сидел, обхватив себя руками. Он помнил холодный взгляд Чана в момент падения свечи. Омега не был уверен, было ли это знамение свыше или очередная хитрость главнокомандующего, но он знал одно: после этого дня власть Хёнджина стала такой же призрачной, как и его рассудок.       Дорога от Храма Неба к дворцу превратилась в кровавый хаос за считанные секунды. Когда кортеж проезжал через узкий торговый квартал, из окон вторых этажей посыпались градом стрелы, а из переулков с диким криком выскочили люди в одеждах наемников.       Хёнджин, чьи нервы и так были натянуты до предела после сгоревшей ленты, застыл в паланкине. Его взгляд стал безумным.       — Они пришли за мной! — взвизгнул он, вцепляясь в обивку сиденья. — Минхо послал их!       Бан Чан среагировал со скоростью молнии. Он не стал ждать гвардию, он выхватил меч и, спрыгнув с коня, одним мощным движением снес голову первому нападавшему, который попытался просунуть клинок в окно паланкина. Чан двигался как бог войны: каждый его выпад был смертоносен, сталь свистела в воздухе, отсекая конечности и вспарывая глотки. Он действительно закрывал собой императорские носилки, не давая врагам приблизиться ни на шаг.       Ёнбок, прижавшийся к полу паланкина, сквозь щель в занавеске наблюдал за этой резней. Его разум лихорадочно работал.       Зачем? — билась в голове одна-единственная мысль. — Ночью он держал нож у его горла. Он хотел его смерти. А сейчас он бьется так, будто жизнь Хёнджина - единственное, что имеет значение.       Сначала Ёнбок решил, что это нападение, дело рук самого Чана. Идеальный спектакль, чтобы стать героем в глазах безумца. Но, присмотревшись к лицу альфы, омега вздрогнул. Чан был по-настоящему разъярен. Его челюсти были сжаты, а в глазах читалось искреннее изумление, смешанное с яростью. Это нападение не входило в его безупречный план. Кто-то другой посмел вмешаться в его игру. Кто-то другой захотел забрать его жертву раньше времени.       Когда последний нападающий пал, а оставшихся троих гвардейцы прижали к земле, над площадью повисла тяжелая тишина, пахнущая железом и порохом.       Хёнджин выбрался из паланкина. Его праздничные одежды были испачканы чужой кровью, а лицо исказилось в страшном оскале. Он не выглядел напуганным, теперь им правила чистая, первобытная ярость параноика.       — В темницы их! — закричал Император, указывая дрожащим пальцем на пленных. — Вырвите им языки, если не скажут имя господина! Пытайте их до тех пор, пока они не начнут молить о смерти!       Он повернулся к Бан Чану. Хёнджин подошел к нему вплотную и, к ужасу Ёнбока, положил руку на окровавленное плечо альфы.       — Только ты, Чан... — прохрипел Хёнджин. — Только ты один не предал меня. Все остальные... жрецы, чиновники, даже небо... все хотят моей смерти. Но ты... ты мой верный щит.       Бан Чан медленно вложил меч в ножны, склонив голову в безупречном поклоне. На его лице снова была маска преданности, но Ёнбок, стоявший поодаль, видел, как пальцы Чана на эфесе побелели.       Он защищает его не из любви, — озарило Ёнбока. — Он защищает его как свою собственность. Хёнджин должен умереть только от руки Чана, в то время и тем способом, который выберет Чан. Любое другое покушение - это кража его триумфа.       — Ваше Величество, я найду того, кто это сделал, — негромко произнес Чан, и в его голосе прозвучала такая угроза, что даже гвардейцы поежились. — Я лично прослежу за допросом в подземельях.       Ёнбок смотрел на них двоих - безумного Императора и его демона-хранителя и понимал, что теперь во дворце начнется настоящая охота на ведьм. И под подозрение попадет каждый.

***

      Подвалы темницы задыхались от сырости и тяжелого, липкого запаха меди. Факелы на стенах чадили, бросая дерганые тени на мокрые камни, по которым стекала не только вода.       Бан Чан сидел в самом центре этого кошмара, вальяжно откинувшись на спинку старого, изъеденного грибком стула. Его высокие ботинки, испачканные дорожной пылью и свежей кровью после стычки в городе, покоились на углу колченогого стола. Он едва заметно покачивался, и этот монотонный скрип дерева по камню впивался в уши наемников сильнее, чем удары плети.       Между длинными пальцами Чана поблескивала крошечная стеклянная ампула. Внутри нее лениво перекатывалось серебристо-белое вещество - тяжелое, живое, завораживающее. Ртуть. Идеальный яд для медленного разрушения. Она не убивала сразу; она лишала сна, вызывала дрожь в руках, помутнение зрения и, что самое важное, окончательно стирала грань между реальностью и кошмаром.       Пока на заднем плане палачи методично ломали кости последнему выжившему наемнику, Чан сосредоточенно, почти любовно, переливал часть содержимого во фляжку с вином.       — Имя! — бросил он в пространство.       Голос Чана был сухим и безэмоциональным. Он даже не удостоил пленников взглядом, всё его внимание было приковано к тому, как серебристые капли растворяются в темном напитке, оседая на дно невидимой смертью. Он чуть взболтал фляжку, слушая, как плещется жидкость.       — Имя заказчика, и ваши мучения прекратятся.       Вместо ответа из угла, где висел на цепях один из наемников, раздался хриплый, булькающий смех, перемежающийся кашлем.       — Истинный Император? — прохрипел пленник, сплевывая кровь под ноги Чану. — Хёнджин - всего лишь гнусный бастард от северной больной суки! Ты сам это знаешь, принц! Посмотри на него... он ведьмак. Белый как смерть, непохожий на людей. Небо отвергло его, потому что в его жилах течет не монаршая кровь, а гниль ледяных пустошей!       Наемник зашелся в крике, когда палач снова применил раскаленное железо, но продолжал выть сквозь боль:       — Он ведьмак! Его глаза, его волосы... он проклят! И вы все сгорите вместе с ним!       Бан Чан медленно поднял голову. На его губах заиграла странная, пугающая улыбка. Она не была злой или гневной, в ней сквозило чистое, извращенное удовольствие. Было ли ему смешно от слов о происхождении брата? Или он улыбался собственным мыслям о том, как проклятый ведьмак скоро начнет сходить с ума еще быстрее, подтверждая каждое слово этого смертника?       — Ведьмак, говоришь? — тихо переспросил Чан, наконец убирая ноги со стола и поднимаясь. Он подошел к наемнику вплотную, приставив горлышко фляжки к его окровавленному подбородку. — Если он ведьмак, то я тот, кто приручил демона. А ты... ты просто лишний шум. — Чан резко развернулся и кивнул палачам. — Заканчивайте с ними. Мне не нужны их признания. Хёнджин и так поверит, что за этим стоит кто угодно, на кого я укажу пальцем.       Он вышел из камеры, бережно прижимая фляжку к груди. В его голове уже созрел план: он поднесет это вино Хёнджину лично, как средство для «укрепления духа» после нападения. И слова наемника о «северной суке» станут отличным семенем для новой паранойи, которое он вложит в уши брата.

***

Kyoto - Yoshumidzu       Хёнджин сидел в глубоком кресле перед камином, хотя в покоях было жарко. Он кутался в тяжелый меховой халат, его пальцы беспрестанно теребили край рукава, а взгляд был прикован к пламени, в котором он, судя по расширенным зрачкам, снова видел нечто пугающее. Когда двери открылись, он вздрогнул всем телом, едва не вскрикнув.       — Это я, Хёнджин. Всего лишь я, — мягкий, вкрадчивый голос Бан Чана подействовал на Императора как бальзам.       Чан подошел ближе, его шаги по ковру были бесшумны. Он поставил на столик поднос, на котором стояла та самая фляжка.       — Как они? — выдавил Хёнджин, оборачиваясь. Его лицо было бледным, почти прозрачным в свете огня. — Что они сказали? Кто их послал?       Чан тяжело вздохнул, на его лице отразилась глубокая печаль. Он опустился на одно колено перед креслом брата, демонстрируя предельную преданность.       — Они долго молчали, Ваше Величество. Но раскаленное железо развязывает языки даже самым верным псам. Имя, которое они назвали... — Чан замолчал, словно ему было больно произносить это. — Они сказали, что золото им передал доверенный человек принца Джехёна.       Хёнджин замер. Его губы медленно сжались в тонкую белую линию, а в глазах вспыхнул опасный, безумный огонек.       — Джехён... Мой святоша-брат. Молящийся за «невинных», — Хёнджин сорвался на хриплый смех, переходящий в кашель. — Я убью его. Я вырежу его семью, до последнего ребенка, чтобы их проклятая кровь не оскверняла эту землю! Я скормлю их псам прямо на площади!       Чан положил руку на колено Хёнджина, останавливая его порыв.       — Брат, молю, успокойся. Его казнь сделает его мучеником в глазах народа. Прояви милость, которая будет страшнее смерти. Сошли его на север, в ледяные пустоши. Лиши их всех чинов, земель и имен. Пусть они гниют в безвестности и холоде, помня о том, что живут лишь по твоей доброте. Это сломает его дух сильнее, чем плаха.       Хёнджин тяжело дышал, обдумывая слова. Идея о медленном увядании брата в нищете явно пришлась ему по вкусу.       — Ты прав... Ты всегда прав, Чан. Ты единственный, кто думает о моем величии, — Хёнджин обхватил голову руками. — Моя голова... она будто сейчас расколется.       — Лекарь Чхве предвидел это, — Чан потянулся к фляжке. — Он передал особое вино. Оно настояно на редких травах, чтобы унять дрожь и отогнать тени. Он настаивал, что это лучшее средство после таких потрясений.       Чан наполнил золотой кубок. Темная жидкость лилась тяжело, маслянисто. Где-то на дне, незаметная глазу, затаилась серебристая смерть, готовая начать свою работу.       — За тебя, Хёнджин, — тихо произнес Чан, протягивая кубок. — За твой трон. И за единственного брата, который никогда тебя не предаст.       Хёнджин схватил кубок обеими руками. Он смотрел на Чана с почти детской благодарностью и верой. Сделав первый, жадный глоток, он прикрыл глаза. Вино было терпким, с металлическим привкусом, который Император списал на горечь целебных трав.       Чан не отрывал взгляда от горла Хёнджина, наблюдая за тем, как тот делает глоток за глотком. Внутри него всё пело от торжества. Ловушка захлопнулась. Джехён - единственный, кто мог бы заметить яд или, возможно, вразумить Хёнджина, скоро отправится в изгнание. А Хёнджин только что собственноручно впустил в свою кровь медленную погибель.       — Как тебе? — спросил Чан, когда кубок опустел наполовину.       — Хорошо... — прошептал Хёнджин, откидываясь на спинку. — Внутри становится так холодно и... спокойно. Спасибо, Чан. Что бы я делал без тебя?       Чан улыбнулся, на этот раз открыто, но Хёнджин, прикрывший глаза, не увидел, насколько эта улыбка была лишена человеческого тепла.

***

Secret garden - prayer       Вечер опустился на дворец удушливым саваном. В покоях императора воцарилась противоестественная тишина, нарушаемая лишь треском догорающих свечей. Хёнджин, еще недавно погруженный в навеянный вином покой, внезапно распахнул глаза.       Мир изменился. Тишина больше не была тихой, она наполнилась шелестом. Тени, отбрасываемые тяжелыми гобеленами, начали отделяться от стен. Хёнджину казалось, что кончики его пальцев превращаются в лед, а в ушах, перекрывая стук сердца, зазвучал вкрадчивый, знакомый голос Джехёна:       Ты не истинный... ты бастард... они смеются над тобой за дверями...       Он вскочил с постели, задыхаясь от яда, который ртутными каплями уже разъедал его восприятие. Меч, лежавший у изголовья, привычно лег в руку. Хёнджин не видел преданных евнухов и служанок, замерших в ожидании приказов. Он видел шепчущих демонов, видел убийц, которые прятали кинжалы в складках своих одежд.       Резня была недолгой, но ужасающей в своей методичности. Хёнджин двигался как заведенный механизм, разя направо и налево. Вскрики обрывались бульканьем, а шепот, который он так отчаянно пытался заглушить, лишь усиливался с каждым новым телом, падающим на ковер.       Когда двери распахнулись и в залу вошел Ёнбок, его встретил запах, от которого закружилась голова - тяжелый, сладковато-металлический запах свежей бойни.       С длинного меча капала ещё горячая, но быстро остывающая алая кровь. Ее крупные капли текли с лица альфы, марали звёздного цвета распущенные волосы, окрашивая их в красный. Кажется, даже ранее ореховые глаза покраснели. Этот страшный цвет был везде в этом большом зале. Кровь вытекала из-под растерзанных тел ни в чем не виновных слуг.       От вида всего этого, у Ёнбока пересохло во рту, а колени под длинными одеждами предательски затряслись. Затряслись и пальцы на руках, затряслись алые губы, а живот в момент скрутило от тошноты и осознания того, что тот, кого он любил, окончательно скрылся за маской чудовища.       Омега смотрел на мертвые тела, что были повсюду в этой комнате, они окружали Хёнджина, что низко опустил голову. Белоснежная чёлка закрыла красные глаза, превращая его в призрака из самых страшных легенд.       — Ч-что п-произошло? З... зачем ты убил их в-всех? — прозвучал заикающийся от переполняющего тело страха голос Ёнбока. Слезы, что стояли в его глазах, потекли крупными каплями по щекам, смазывая тонкий слой косметики, открывая вид на тёмные точки веснушек на верхах щёк, которые сейчас казались каплями пепла на снегу.       Хёнджин небрежно вытер лицо окровавленной ладонью и только больше запачкался чужой кровью, что текла с его рук и с лезвия его острого меча.       — Они всё хотели моей смерти, но я был быстрее. Я убил их быстрее, чем они меня, — сказал Император, и откинул свой окровавленный меч в сторону. Тот с лязгом упал на пол, проехавшись по луже крови.       Хёнджин быстро подошёл к в момент сжавшемуся на месте Ёнбоку, обдавая его своим запахом, что смешался с запахом смерти. Альфа сжал кровавыми пальцами острый омежий подбородок, заставляя Ёнбока поднять голову и посмотреть прямо в чужие красные глаза. На нежной коже омеги тут же расплылись багровые пятна от пальцев Хёнджина.       Хёнджин был безумен. В его глазах играло зловещее пламя, смесь ртутного отравления и окончательно рухнувшего рассудка. Пальцы сжимали подбородок с такой силой, что совершенно точно останутся темные следы, напоминающие клеймо.       Слезы текли не переставая, а из груди вырывались всхлипы, ноги еле держали дрожащее тело. Ёнбок смотрел на человека, который клялся ему в вечной любви, и не узнавал его. Перед ним был зверь, загнанный в угол собственными видениями.       Хёнджин наклонился ближе, ловя чужой взгляд своим, заставляя Ёнбока вдыхать запах железа, исходящий от его кожи.       — Ты тоже желаешь мне смерти? Если это так, то я согласен. Но при условии, что на тот свет ты пойдёшь со мной, м? Я не могу оставить тебя здесь. Ты ведь мой. Слышишь? Мой. А если не мой, то и ни чей больше.       Он произнес это почти нежно, и эта нежность была страшнее любого крика. В этот момент Ёнбок понял: Хёнджин больше не отличает любовь от уничтожения. polnalyubvi - чужой среди своих       Несмотря на парализующий ужас и запах смерти, заполнивший комнату, в груди Ёнбока что-то болезненно надломилось. Это не была покорность жертвы - это была отчаянная, разрывающая сердце жалость к человеку, который тонул в самом себе.       Ёнбок сделал шаг вперед, ступая босыми ногами прямо в остывающую алую лужу, и прижался к Хёнджину. Он обхватил его за талию, утыкаясь лицом в окровавленную грудь, и зашептал, срываясь на захлебывающийся плач:       — Хёнджин... Хёнджин-а, посмотри на меня. Это сон, это всё страшный сон, слышишь? Это неправда, это тени... Пожалуйста, вернись ко мне.       Он шептал это снова и снова, заклиная саму судьбу. Его любовь не могла, не должна была закончиться вот так во второй раз, в крови, безумии и пепле. Он помнил другого Хёнджина. Того нежного юношу, чьи глаза сияли у пруда с лотосами, чьи руки дрожали от первого робкого прикосновения к Ёнбоку. Тот Хёнджин всё еще был там, погребенный под слоями ртутного тумана и вины.       Ёнбок поднял дрожащие ладони и, не обращая внимания на липкую кровь, обхватил лицо альфы. Он гладил его длинные волосы, заправляя испачканные пряди за уши, и отчаянно пытался заглянуть в его глаза. Он искал там хоть что-то человеческое, хоть искру того света, который когда-то согревал его душу.       — Посмотри на меня... — молил омега, захлебываясь слезами, которые смывали пятна крови с его собственных щек. — Я здесь. Я живой. Дахэ жива. Нет никаких врагов, Хёнджин, только мы. Пожалуйста, не уходи во тьму...       Ему было до боли в груди, до физической тошноты ужасно на душе. Он видел перед собой человека, который был практически разрушен изнутри самим собой, своей истерзанной совестью и отравленным разумом.       Хёнджин замер. Его дыхание, до этого частое и свистящее, начало замедляться. Красная пелена в глазах на мгновение дрогнула, пропуская глубокую, бесконечную боль. Он медленно поднял свои липкие от чужой крови руки и накрыл ими ладони Ёнбока, прижимая их к своим щекам.       — Ёнбок-а... — прошептал он, и в этом голосе наконец послышались нотки прежнего Хёнджина, изломанного и бесконечно уставшего. — Всё будет хорошо. Ты видишь? Я справляюсь. Я... я иду на поправку.       Он прижался лбом ко лбу омеги, закрывая глаза. Он верил в то, что говорил. Он хотел верить, что это вино, которое принес ему Чан, действительно помогает, что эти вспышки ярости лишь временная плата за будущее спокойствие.       — Я защищу нас, — шептал Хёнджин, сильнее сжимая лицо Ёнбока. — Больше никто не пострадает. Я просто должен выжечь всю гниль вокруг... ради нас.       Он не понимал, что гниль уже течет в его жилах, что каждый глоток «лекарства» лишь глубже вбивает гвозди в крышку их общего гроба. В этой тишине, среди трупов слуг, их объятия казались самым трагичным и извращенным актом любви, который когда-либо видели эти стены.       Тяжелые двери покоев разошлись в стороны, впуская в пропитанную кровью комнату поток холодного воздуха и лязг доспехов. Бан Чан вошел первым, ведя за собой отряд верных гвардейцев. Его лицо было непроницаемым, как маска бога смерти.       Ёнбок, все еще прижимающий к себе Хёнджина, поднял голову. В этот момент разница между двумя альфами ударила его под дых. Хёнджин был воплощением хаоса, его безумие было честным в своей боли, оно было криком раненого зверя. А Чан... Чан был воплощением порядка. В его глазах не было ни капли ужаса от увиденной бойни, ни капли сочувствия к мертвым телам, которые застилали пол. В них светился лишь холодный, математический расчет.       — Ваше Величество, — голос Чана прозвучал низко и спокойно, — я позабочусь о порядке. Вам и господину Ёнбоку нужно отдохнуть.       Хёнджин, чье тело внезапно обмякло, словно из него вынули стальной стержень, едва слышно выдохнул имя Ёнбока. Ртуть в его крови на мгновение сменила ярость на мертвенную апатию. Его веки отяжелели, а сознание начало уплывать в глубокий, черный сон. Он заснул прямо на руках у омеги, тяжело навалившись на него всем своим весом, пачкая белоснежные нижние одежды Ёнбока свежей кровью.       — Унесите их, — коротко бросил Чан гвардейцам, кивнув на тела слуг.       Ёнбок сидел на полу, прижимая спящую голову императора к своей груди, и смотрел, как стражники методично, словно мешки с зерном, выносят трупы тех, кто еще час назад подавал им чай и зажигал свечи. Полы его одежд пропитались багрянцем, но он не двигался.       Он поднял взгляд на Бан Чана. Тот стоял посреди комнаты, возвышаясь над ними, и в его спокойствии Ёнбок увидел истинную угрозу. Теперь он понимал, Хёнджин - это пожар, который можно попытаться потушить любовью, но Чан - это медленный яд, который не оставляет шансов.       Я уверен, что ты сделал это, — подумал Ёнбок, глядя в бездонные глаза главнокомандующего. — Ты подвел его к краю, а теперь стоишь и ждешь, когда он упадет.       Омега сильнее обхватил спящего мужа, закрывая его своим телом от холодного взгляда Чана. В эту минуту, среди крови и мертвецов, Ёнбок окончательно осознал свою новую роль. Он больше не был просто супругом или объектом желания. Он стал единственным щитом между безумным императором и дьяволом, который называл себя его братом.       — Оставьте нас, — твердо сказал Ёнбок, и его голос, несмотря на пережитый ужас, больше не дрожал. — Я сам позабочусь о нем.       Чан на мгновение сузил глаза, словно оценивая новую силу, проснувшуюся в омеге, но затем коротко поклонился.       — Как пожелаете, господин. Я буду за дверью. Всю ночь.       Когда за стражей закрылись двери, и в комнате остались лишь двое живых и запах смерти, Ёнбок низко склонился к уху Хёнджина.       — Я не отдам тебя ему, — прошептал он, глотая слезы. — Слышишь? Я вытащу тебя из этой тьмы. OST Гоблин - Warriors song       Тишина, воцарившаяся в покоях после того, как Бан Чан и его гвардейцы вынесли последнее тело, была не просто отсутствием звука, она была осязаемой, липкой и тяжелой, как запекшаяся кровь на полу.       Ёнбок, чьи руки всё еще подрагивали, с трудом переложил бесчувственное тело Хёнджина на широкое императорское ложе. Альфа спал тяжелым, мертвенным сном; его лицо было лишено красок, а веки даже во сне подрагивали, будто он продолжал бежать от своих призраков в лабиринте разума. Укрыв мужа плотным одеялом и задержав дыхание, омега на мгновение прислушался к его неровному пульсу, а затем медленно выпрямился.       В нем что-то переменилось. Страх, который еще десять минут назад заставлял его задыхаться, кристаллизовался в холодную, острую как лезвие решимость.       Ёнбок начал обходить комнату. Его босые ноги ступали бесшумно, едва касаясь ворса ковров, испачканных багрянцем. Он искал. Каждое движение омеги было пронизано лихорадочной сосредоточенностью. Он не верил в случайное безумие. Хёнджин был измучен, да, он был на грани, но этот внезапный кровавый срыв не мог произойти просто так.       Невозможно, чтобы ты сам сошел с ума так быстро, Хёнджин-а, — билось в голове Ёнбока. — В этом дворце безумие всегда имеет автора.       Он рыскал по полкам, заглядывал за тяжелые бархатные шторы. Его пальцы нервно перебирали свитки и книги на огромном рабочем столе, которые Хёнджин любил читать долгими ночами. В памяти омеги, как кадры дурного сна, проносились события той ночи, когда Бан Чан навис над спящим императором. Ёнбок снова видел блеск кинжала у сонной артерии альфы. Чан хотел зарезать его, как скот на убой перед долгой зимой, но в последний момент отступил.       Почему? — задавал себе вопрос Ёнбок, ощупывая ящики стола. — Что пришло в его голову лучше, чем сталь в горло? Какой план заставил его убрать нож и улыбнуться тени?       Омега замер, обводя залу еще одним взглядом. Его внимание привлек низкий резной столик у самого, забоязганного кровью, футона, где раньше Хёнджин любил сидеть, смотря на огонь. Там, среди перевернутых кубков, поблескивала фляжка, которую Ёнбок видел у мужа впервые.       Он подошел к ней, чувствуя, как сердце делает гулкий удар о ребра. Взяв холодный металл в руки, он откупорил крышку. В нос тут же ударил густой, терпкий запах вина, настоянного на специях.       И тут же, словно вспышка молнии, перед глазами встала сцена: Бан Чан в ту роковую ночь подходит к графину и точно так же, как сейчас Ёнбок, вдыхает аромат напитка.       — Неужели... — едва слышно выдохнул Ёнбок, и его пальцы сильнее сжали фляжку.       Он понимал, что идет по краю пропасти. Он не был мастером ядов, не смыслил в алхимии смерти, но жажда правды была сильнее инстинкта самосохранения.       Если я тоже увижу Минхо после этого вина, значит, я нашел ответ, — пронеслось в его мыслях.       Ёнбок поднес горлышко к губам и сделал крошечный, едва заметный глоток. Жидкость была обжигающе холодной. Сначала он почувствовал лишь сладость винограда и горечь корицы, но мгновение спустя на языке и нёбе осел отчетливый, едкий металлический привкус. Он был чужеродным, холодным, скользким. Вино не могло так пахнуть. Оно не могло оставлять это ощущение привкуса ржавой стали во рту.       Ёнбок замер, прислушиваясь к своим ощущениям. Горло слегка онемело. Это не было некачественной фляжкой. Это была смерть, разлитая в кубки под видом милосердия.       Омега резко вытер рот тыльной стороной руки, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость. Он бросился к окну и быстрым движением отодвинул резную деревянную створку. Свежий ночной воздух ударил в лицо, но Ёнбок не задерживался. Он перевернул фляжку, наблюдая, как красная, отравленная жидкость стекает вниз, в темноту сада, впитываясь в землю.       Никто не должен знать, что я видел, — думал он, дрожащими руками возвращая пустую фляжку на место.       Он обернулся к кровати, где спал его разрушенный, отравленный император. Теперь Ёнбок знал наверняка, враг не прячется в тенях прошлого. Враг стоит за дверью, охраняя их сон.       С этого момента Ёнбок дал себе клятву, он станет единственным фильтром для всего, что попадает в рот его мужа. Каждая крошка хлеба, каждый глоток воды будут проходить через его контроль. Он будет сражаться с Бан Чаном на его территории - территории лжи и тишины.

***

      Утро началось не с пения птиц в императорских садах, а с тяжелого, вязкого молчания, которое нарушалось лишь шорохом шелковых одежд Хёнджина. Император сидел у окна, залитого бледным солнцем. Скоро зима. Он выглядел призрачно спокойным, но в углах его губ залегла жесткая складка, которой Ёнбок раньше не замечал.       Когда Ёнбок подошел к нему, Хёнджин обернулся. Его глаза больше не были красными, как ночью, но в них застыла холодная, пугающая ясность.       — Проснулся? — тихо спросил Хёнджин, протягивая руку и касаясь пальцев Ёнбока. — Больше не бойся. Этой ночью я очистил наш дом от скверны, а сегодня я закончу начатое.       Ёнбок замер, чувствуя, как внутри всё похолодело.       — О чем ты говоришь, Хёнджин-а?       — Джехён, — выплюнул император имя брата, и его лицо на мгновение исказилось. — Бан Чан подтвердил мои подозрения. Это мой собственный брат нанял тех людей, что напали на нас у Храма. Он хотел моей крови, Ёнбок. Он хотел оставить тебя вдовцом, а Дахэ - сиротой.       Ёнбок почувствовал, как земля уходит из-под ног. В ушах зашумело. Он вспомнил металлический привкус вина из фляжки и спокойное лицо Бан Чана.       — Этого не может быть... Джехён? Он ведь всегда молился за твое здоровье... Хёнджин, ты уверен?       — Мои подозрения подтверждены пытками, — отрезал Хёнджин, поднимаясь с кресла. Его голос звучал монотонно, словно он зачитывал приговор. — Я проявил милость по совету Чана. Я не убил его, хотя должен был вздернуть на воротах. Сегодня к полудню Джехён, его муж и дети покинут своё поместье. Они лишены всех титулов, земель и богатств. Они уезжают на север. В рванье и без гроша в кармане.       Ёнбок не мог поверить своим ушам. Джехён, самый тихий и набожный из принцев, человек, который никогда не стремился к власти - изгнан как предатель? Омега понимал, что происходит на самом деле, Бан Чан медленно, по одному, убирает тех, кто мог бы поддержать Хёнджина или раскрыть глаза на правду. Джехён был последней преградой перед полным одиночеством Императора.       — Хёнджин, остановись! — Ёнбок схватил его за руки. — Прошу тебя, подумай! Если это ошибка? Если кто-то специально оговорил его, чтобы ослабить твой трон?       Хёнджин резко вырвал руки. Его взгляд снова начал мутиться, становясь подозрительным и колючим.       — Ты защищаешь предателя? Того, кто хотел убить меня? Или, может быть, ты тоже веришь, что я «белый ведьмак», который не достоин короны?       Ёнбок отшатнулся, увидев в глазах мужа первые искры возвращающегося безумия. Он понял, спорить сейчас, значит, самому стать врагом. Но осознание того, что детей Джехёна, маленьких племянников Хёнджина, выбрасывают на мороз из-за лжи Бан Чана, жгло его изнутри.       — Нет, я просто... я просто боюсь за тебя, — прошептал омега, опуская голову.       — Не бойся. Чан на моей стороне. Он единственный, кому я могу доверять, — Хёнджин подошел к столу и взял ту самую фляжку. — Принеси мне еще того вина, что давал лекарь Чхве. Оно помогает мне мыслить ясно.       Ёнбок смотрел на фляжку и чувствовал, как в груди закипает крик. Он знал, что в этой жидкости гибель. Но он также знал, что прямо сейчас за дверью стоит Бан Чан, ожидая момента, когда последний союзник императора будет повержен.

***

      Ёнбок действовал быстро, подгоняемый чувством вины и липким страхом. Он вспомнил все разы, когда он и Бан Чан выходили за императорский двор, когда стены дворца казались омеге клеткой. Скинув расшитые золотом одежды, он натянул простые одежды и, накинув глубокий капюшон, выскользнул за пределы императорского двора, пока Хенджин занимался делами Империи в тронной пагоде.       У самых западных ворот столицы, где тракт уходил в серые, холодные пустоши, стояла пара невзрачных повозок. Никакой охраны, никакой чести, только свист ледяного ветра, приносящего снежную зиму.       Ёнбок подбежал к ним, тяжело дыша. Джехён стоял у колеса, кутаясь в тонкий плащ. Его лицо, всегда кроткое, теперь казалось высеченным из камня. Его муж, Тэён, прижимал к себе двоих детей, чьи глаза были красными от слез и непонимания.       — Джехён-а! — приглушенно позвал Ёнбок.       Альфа обернулся, и в его взгляде мелькнуло узнавание. Ёнбок трясущимися руками вытащил из-за пазухи сверток. Там было вяленое мясо, взятое с кухни, и подвеска из чистейшего нефрита, тот самый подарок Минхо перед свадьбой.       — Возьмите это, — шептал Ёнбок, впихивая сверток в холодные руки Тэёна. — Здесь еда и нефрит. Продайте его, когда доберетесь до ближайшего города. Этого хватит, чтобы купить дом и одежду.       Джехён нахмурился, его рука легла на четки, висящие на поясе.       — Нам не нужны милости из этого проклятого дома, Ёнбок. Хёнджина еще настигнет его кара божья. Небо над ним разверзнется, и все получат по заслугам своим за пролитую кровь.       Но Тэён, глядя на дрожащих от холода детей, не был так горд. Он крепко прижал сверток к груди, глядя на Ёнбока с бесконечной благодарностью.       — Спасибо... спасибо тебе, милый Ёнбок.       Ёнбок, задыхаясь от волнения, схватил Джехёна за локоть.       — Скажи мне правду... Это ты подослал наемников? Это ты велел им кричать, что он бастард и ведьмак?       Джехён посмотрел прямо в глаза Ёнбоку. Его взгляд был чист и страшен в своей непоколебимости. Он положил руку на четки, словно принося клятву перед самими небесами.       — Это был не я, Ёнбок. Клянусь духами предков. Я никогда не желал младшему брату смерти, только покоя его мятежной душе. Но разве убедишь сумасшедшего Императора, когда его уши забиты ядом других людей?       Ёнбок поджал губы. Последнее сомнение исчезло. Теперь он знал наверняка, Бан Чан разыграл эту карту так же виртуозно, как подливал ртуть в вино.       — Я буду помогать вам, — пообещал омега, едва сдерживая рыдания. — Буду отправлять еду и деньги через верных людей. Берегите себя.       Тэён, плача, коснулся руки Ёнбока.       — А ты... ты сам крепко держись за свое место во дворце, Ёнбок-а. Не дай им сломать тебя. Береги Дахэ. Держись, чтобы так же скоропостижно не раствориться в этой дворцовой пыли, как мы сейчас.       Возница хлестнул лошадей, и повозки тронулись, скрипя колесами по подмерзшей грязи. Ёнбок стоял у ворот, пока серый силуэт старых повозок не скрылся в тумане. Он остался один против дворца, полного теней и предательства. Омега стер с глаз проступившие слезы руковос своих одежд, и накинул глубокий капюшон обратно, скрываясь в шумных улицах города.

***

      Два месяца тихой, изматывающей войны Ёнбока с невидимым врагом подошли к своему пределу. Зима была уже на пороге, вот-вот морозы должны были принести с собой первый снег. Омега продолжал быть тенью Хёнджина, его единственным барьером перед полным безумием, но силы были на исходе.       Дворец изменился. Стены словно впитывали в себя страх. Слуги, которые работали здесь годами, исчезали один за другим, кто-то был казнен в порыве гнева Императора, кто-то просто «испарялся» по приказу Бан Чана под предлогом подозрительности. Новые лица были холодными и чужими, они подчинялись только главнокомандующему.       Хёнджин таял на глазах. Несмотря на то, что Ёнбок подменял вино, ртуть, попавшая в организм в первые недели, продолжала свою разрушительную работу. Император всё чаще сидел часами, глядя в одну точку, а потом внезапно взрывался яростью, обвиняя стены в заговоре.       Ёнбок понимал, что его тактика «тихого сопротивления» проваливается. Он мог контролировать напитки, но он не мог контролировать шепот Бан Чана, который проводил с императором всё больше времени, и не мог остановить разрушение, которое уже началось внутри Хёнджина.       Осенний воздух становился всё более колючим, пробираясь даже сквозь плотные слои дорогого шелка. Ёнбок шел по императорскому саду, и каждый шорох опавшей листвы под ногами казался ему слишком громким, почти агрессивным. Его неизменная свита из служанок покорно следовала за ним, напоминая стайку серых теней. Они держали дистанцию в несколько шагов, но омега кожей чувствовал их взгляды: настороженные, оценивающие. В этом дворце даже воздух был пропитан шпионажем, и он не знал, кто из этих девушек докладывает Бан Чану о каждом его вздохе.       Ёнбок поднял голову к небу. Облака, тяжелые и серые, словно налитые свинцом, низко висели над золотыми крышами пагод. Деревья, еще недавно пылавшие ярким багрянцем, теперь стояли полуобнаженными, беззащитными перед наступающей зимой. Глядя на них, Ёнбок невольно думал о Хёнджине. Его муж был таким же, величественным снаружи, но стремительно теряющим свою силу, свою «листву», обнажая лишь острые, болезненные ветви своего израненного рассудка.       Если я не укрою его, он замерзнет в этой тьме, — горько подумал омега, запахивая поплотнее утепленную накидку.       Немой жест, властный изгиб пальцев, и один из слуг уже склонился перед ним.       — Принеси мне длинные ткани, — произнес Ёнбок, не отрывая взгляда от голых ветвей клёна. — Следует укрыть деревья, уже опускаются холода.       Служанка, стоявшая ближе всех, послушно поклонилась, её голос был приторно-почтительным:       — Я скажу слугам сегодня же укрыть деревья, Ваше Величество. Не беспокойтесь об этом.       Ёнбок поджал бледные, искусанные губы. Раздражение вспыхнуло в нем мгновенно, как искра в сухой траве. Ему не нужны были посредники. Ему нужно было физическое действие, простая работа, которая позволила бы хоть на час заглушить крики в коридорах и запах ртути.       — Я приказал тебе принести ткань мне, — повторил он, чеканя каждое слово. — Не нужно слуг.       Девушка заметно покраснела, её лицо исказилось от виноватого испуга. Она опустила голову еще ниже, едва не касаясь подбородком груди:       — Прошу прощения, Ваше Величество, я сейчас же принесу ткань.       Она бросилась выполнять приказ, а Ёнбок шумно втянул носом холодный воздух. Он огляделся по сторонам. Этот сад, когда-то бывший местом их свиданий с Хёнджином, теперь казался кладбищем воспоминаний. Каждый поворот тропинки напоминал о том, как Хёнджин смеялся, как его глаза орехового цвета светились жизнью, а не тем красным безумием, которое теперь всё чаще затапливало их по вечерам.       Когда служанка вернулась, задыхаясь от тяжести мешков, Ёнбок не стал ждать. Он выхватил длинный лоскут грубой, теплой ткани и направился к ближайшему дереву. Его движения были резкими.       Служанки за его спиной тут же всполошились, запричитали, бросаясь наперерез:       — Ваше Величество! Что же это, Ваше Величество! Мы сделаем за вас, Ваше Величество!       Их голоса сливались в невыносимый шум. Ёнбок с кряхтением разогнулся. Поясницу ужасно ломило, сказывались бессонные ночи у постели Хёнджина и постоянное напряжение. Каждое движение отзывалось тупой болью, но он не собирался сдаваться.       — Если хотите помочь, то берите по лоскуту и помогайте, а не кудахчите, словно курицы! — сквозь зубы рыкнул Ёнбок, и в его голосе прорезались стальные нотки истинного хозяина этого дворца.       — Слушаемся, Ваше Величество! — испуганно отозвалась старшая служанка.       Ёнбок снова наклонился к стволу. Он обматывал дерево тканью так тщательно, словно это были бинты на ранах Хёнджина. Он представлял, что укрывает не кору, а израненную душу мужа, защищая её от ледяного дыхания Бан Чана, от шепота призраков и от того яда, который он не смог до конца предотвратить.       Я удержу тебя, — шептал он про себя, затягивая узел. — Пусть наступает зима, пусть мир рушится. Я буду твоим теплом, пока у меня хватает сил дышать.       Руки замерзли, пальцы не слушались, но Ёнбок продолжал работать, чувствуя, как с каждым обмотанным деревом в его душе укрепляется горькая, отчаянная решимость.