ни хороший, ни плохой

      Гул празднующей столицы доносился в императорские покои лишь отдаленным рокотом, похожим на шум прибоя. Город ликовал, залитый огнями факелов и дешевым вином, празднуя восхождение нового Императора, в то время как в самом сердце дворца стояла оглушительная тишина.       Хёнджин сидел на краю огромного ложа, всё еще облаченный в тяжелые императорские одежды. Его спина была напряжена, а плечи казались неестественно прямыми под грузом парчи. Он медленно поднял руки и, ослабив золотые шнуры, снял мяньгуань. Жемчужные нити жалобно звякнули, когда он опустил тяжелый убор на лакированный столик.       Без завесы его лицо выглядело изможденным. Тень от ресниц ложилась на бледные щеки, а в глазах метался незатихающий огонь тревоги.       Ёнбок подошел к нему бесшумно. Он уже сменил церемониальные верхние одежды на легкий шелковый халат, и его присутствие принесло в комнату аромат спокойствия и тепла.       — Хёнджин... — тихо позвал он, кладя ладони на напряженные плечи альфы.       Хёнджин внезапно вздрогнул и, развернувшись, обхватил Ёнбока за талию, прижимаясь лицом к его животу. Его пальцы судорожно сжали мягкую ткань халата.       — Они не ушли, Ёнбок-а, — выдохнул Хёнджин, и его голос сорвался на хрип. — Даже там, на возвышении, когда тысячи людей кричали «Слава новому Императору!», я слышал только их шепот. Они стояли прямо за моей спиной... они смотрели на меня через плечо Бан Чана. Я боюсь, что если закрою глаза, то проснусь не в своей постели, а в той камере, где они ждут меня.       Ёнбок замер. По телу пробежал ледяной холод. Он догадался наверняка о чем говорит альфа, но решил все же спросить:       — О чем ты, мой Император? Кто «они»?       Дежавю ударило под дых так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. Он вспомнил другой день, много месяцев назад. Тогда Минхо, перед своей коронацией и их с Ёнбоком свадьбой, точно так же сидел перед ним, сломленный грузом ответственности и страхом не оправдать надежд, боязни возможных заговорщиков. Минхо тоже делился своими кошмарами, ища в Ёнбоке якорь, который удержит его в реальности.       — Призраки прошлого... Минхо...Джисон...наместник Вангу, губернатор Джиндао и еще десятки тех, кого я лишил жизни, — едва слышно говорил мужчина, — они слоано ходят за мной и ждут, когда я буду достаточно беззащитен, чтобы напасть. Они приследуют меня.       Теперь история повторилась, но с другим человеком и с другой, более страшной подоплекой. Минхо боялся будущего, а Хёнджин - прошлого.       Ёнбоку стало не по себе. Ему на миг показалось, что стены этой комнаты впитали в себя страхи всех правителей рода, превратившись в ловушку. Но, глядя на дрожащие руки Хёнджина, он почувствовал, как жалость перевешивает страх.       — Тш-ш, — Ёнбок запустил пальцы в белые волосы Хёнджина, мягко поглаживая его затылок. — Я здесь. Дахэ спит в колыбели рядом с нами. Живые важнее теней, Хёнджин. Ты теперь Император. Ты сам создаешь свет, который разгонит эти тени.       Хёнджин поднял голову, глядя на него с такой отчаянной надеждой, что у Ёнбока сжалось сердце.       — Не уходи сегодня, — попросил Хёнджин. — Позволь и мне остаться здесь. В твоих покоях... мне кажется, здесь они не посмеют заговорить со мной. Твой запах... он сильнее их голосов.       Ёнбок колебался лишь секунду. Он знал, что это решение окончательно связывает его с человеком, чьи руки в крови его прежней семьи. Но, видя перед собой не тирана, а испуганного, любящего мужчину, он кивнул.       — Оставайся, — прошептал он. — Сегодня ночью я буду твоим щитом.       Впервые Хёнджин заснул в покоях Ёнбока. Он спал беспокойно, то и дело сжимая руку омеги во сне, а Ёнбок лежал рядом, глядя в темноту и слушая, как Акио у двери тихо рычит во сне, словно отгоняя призраков, которые всё же пытались просочиться сквозь щели в дверях.

***

      Утро после коронации началось не с тяжелого звона колоколов, а с мягкого света, пробивающегося сквозь шелковые занавеси покоев Ёнбока. Хёнджин открыл глаза и впервые за многие месяцы не почувствовал привычного удушья. Рядом, едва касаясь его плечом, спал Ёнбок. Тихое, мерное дыхание омеги и едва уловимый аромат жасмина подействовали на императора как самое сильное лекарство.       Этой ночью призраки отступили. Хёнджин чувствовал себя так, словно заново родился. Ложная победа над тенями прошлого наполнила его тело дикой, почти лихорадочной энергией. Он приподнялся на локте, любуясь спящим Ёнбоком, и в его голове созрел план.       Он не хотел просто свадьбы. Он хотел триумфа, который ослепит всех, кто сомневался в легитимности его власти или чистоте их союза.       Когда Хёнджин вышел в приемный зал, он уже не был тем изможденным человеком, что вчера прятался за жемчужной завесой. Он выглядел как хищник, готовый к прыжку.       — Чан! — его голос прорезал утреннюю тишину, заставляя слуг вздрогнуть.       Бан Чан появился почти мгновенно. Он внимательно изучил лицо Хёнджина, отмечая пугающий блеск в глазах и нездоровую бодрость.       — Ваше Величество, вы выглядите... воодушевленным, — осторожно произнес Чан.       — Свадьба через неделю - это слишком долго, но я дам вам это время только ради того, чтобы подготовить нечто невообразимое, — Хёнджин начал мерить комнату быстрыми шагами. — Я хочу, чтобы весь путь от главного храма до внутренних покоев был выстлан алым шелком. Привезите еще цветов. Пусть каждый алтарь в городе будет завален лепестками роз.       — Это потребует огромных затрат из казны, — напомнил Чан, сузив глаза.       — Мне плевать на казну! — Хёнджин резко обернулся, его плащ взметнулся, как крыло ворона. — Подготовьте паланкин, инкрустированный белым нефритом. И Дахэ... закажите ей диадему. Маленькую, легкую, но из чистейшего золота. Она - дочь Императора, и мир должен это увидеть.       Чан молча поклонился, но в его уме уже щелкали счеты. Чем роскошнее будет праздник, тем выше будут ставки. Чем громче музыка, тем легче скрыть звон вынимаемого из ножен клинка.       — Ускорьте всех, — приказал Хёнджин. — Портных, поваров, ювелиров. Если кто-то скажет, что не успевает - пусть его место займет тот, кто ценит свою голову больше своего отдыха. Я закреплю этот союз так, чтобы само Небо содрогнулось от зависти.       Весь день дворец напоминал растревоженный улей. Десятки слуг бегали с рулонами ткани, пахнущими краской, в садах устанавливали временные павильоны, а на кухнях уже начали забивать скот. Хёнджин лично инспектировал каждый этап, его энергия была заразительной и пугающей одновременно. Он словно пытался застроить свой страх перед призраками золотыми стенами.       Ёнбок, наблюдая за этим безумием из окна, прижимал к себе Дахэ. Акио сидел у его ног, тревожно поскуливая.

***

      Солнце стояло в зените, заливая террасу густым, золотистым светом. Хёнджин, отложив в сторону все государственные свитки, сидел на мягких подушках прямо рядом с Ёнбоком. Это был редкий миг тепла. Император сбросил тяжелую верхнюю мантию, оставшись в легком шелковом халате, и его длинные белые волосы рассыпались по плечам.       Дахэ, одетая в светлое платьице, возилась между ними. Она неуклюже перекатывалась с боку на бок, пытаясь ухватить Хёнджина за палец. Альфа, чей взгляд еще утром был ледяным на совете, сейчас мягко улыбался, позволяя ребенку тянуть себя за расшитый рукав. Ёнбок сидел напротив, придерживая Дахэ за спинку, и на мгновение ему показалось, что эта идиллия их настоящая реальность.       Но Хёнджин вдруг замер, глядя на то, как солнечный луч играет на лице девочки. Его лицо приобрело решительное, почти торжественное выражение.       — Каллиграфы! — негромко, но властно позвал он, не меняя позы.       В покои мгновенно вышли трое стариков в черных одеждах - хранители императорских архивов. Они несли тяжелый лакированный футляр, в котором покоилась Родовая Книга династии. Старики опустились на колени на краю ковра, боясь нарушить семейный покой правителя.       — Сюда, — приказал Хёнджин, указывая на низкий столик, стоящий прямо между ним и Ёнбоком. — Живо открывайте на странице моего правления.       Ёнбок почувствовал, как внутри всё сжалось. Он смотрел, как мастера дрожащими руками разворачивают фолиант. Хёнджин лично открыл массивную чернильницу с золотой тушью, в которой мерцала жемчужная пыль.       — Пишите, — скомандовал Хёнджин, глядя прямо в глаза Ёнбоку, словно бросая вызов всему миру. — Прямо под моим именем. «Хван Дахэ. Перворожденная дочь Императора Хёнджина. Законная наследница престола».       Скрип кисти по плотной бумаге разрезал тишину сада. Каллиграфы писали быстро, стараясь не смотреть на ребенка, чью историю они только что перечеркнули золотом.       Ёнбок застыл. Он всё еще держал руку на плече Дахэ, и теперь эта близость казалась ему опасной. Хёнджин не просто давал ей имя, он совершал сакральный акт. Вписывая её в книгу золотой тушью, он юридически стирал Минхо из её жизни, делая её продолжением своего собственного правления.       — Теперь она - центр моей Империи, — прошептал Хёнджин, накрывая ладонь Ёнбока своей прямо над головой ребенка. — Теперь никто не посмеет сказать, что она здесь чужая. Она - закон.       Ёнбок смотрел на сверкающие иероглифы, которые еще не успели высохнуть. В его груди боролись благодарность и леденящий ужас. Хёнджин только что вознес Дахэ на недосягаемую высоту, но Ёнбок слишком хорошо знал правила дворца, чем выше ты стоишь, тем легче в тебя попасть.       Ты сделал её своей наследницей, — думал Ёнбок, чувствуя, как Акио у его ног тревожно заскулил. — Но этим жестом ты подписал ей приговор. Теперь каждый, кто жаждет твоей смерти, начнет с неё.       Дахэ, не понимая, что её судьба только что была запечатана золотом, радостно агукнула и ударила ладошкой по ковру, а Хёнджин притянул Ёнбока к себе, целуя его в висок, ослепленный своей ложной победой над прошлым.

***

      В покоях Бан Чана пахло пылью, старой бумагой и холодным чаем. На массивном столе громоздились горы свитков: сметы на шелк, отчеты о закупках провизии, счета от ювелиров. Чан яростно щелкал костяшками деревянных счет, и каждый звук отдавался в тишине комнаты, как сухой выстрел.       — Золото… золото... везде золото, — рычал он себе под нос, сдвигая очередную колонку цифр. — Хёнджин сошел с ума. Он хочет утопить город в лепестках роз, пока границы трещат по швам.       Чан на мгновение замер, глядя в окно на строящиеся свадебные павильоны. Его губы искривились в хищной усмешке. Пусть тратит. Пусть казна пустеет. Когда Хёнджин падет, Чану достанется не просто корона, а империя, которая будет жаждать твердой руки после безумного расточительства влюбленного тирана. Он уже видел себя на этом троне - правителем, который ценит порядок выше чувств.       Его мысли прервал тихий шорох у двери. Доверенный евнух, его «глаза и уши» во внутреннем дворце, скользнул в комнату и пал ниц.       — Говори, — бросил Чан, не отрываясь от счетов.       — Господин… час назад в покоях омеги… Император призвал каллиграфов. Имя маленькой принцессы Дахэ… оно вписано в Родовую Книгу золотой тушью. Она объявлена прямой наследницей престола. Первой в очереди, если в новом союзе не родится сын.       Тишина, воцарившаяся в покоях, стала осязаемой. Бан Чан замер. Его рука, сжимавшая бамбуковую кисть для каллиграфии, начала медленно белеть в костяшках. Наследница... Прямая наследница...       Это меняло всё. Это означало, что даже после смерти Хёнджина трон не перейдет к Чану автоматически. По закону, который Хёнджин только что закрепил золотом, империя должна будет принадлежать этой крохе. А пока она мала - регентом станет Ёнбок.       Хруст сломанного дерева прозвучал неожиданно громко. Кисть в руке Чана лопнула пополам, острые занозы вонзились в его грубую ладонь, а черные чернила с кончика брызнули на белоснежные свитки с расчетами, пачкая цифры, словно капли яда.       Чан не обратил внимания на боль. Он смотрел на свою окровавленную ладонь, и в его голове бились слова клятвы, которую он когда-то дал Ёнбоку. Он обещал защищать Дахэ. Он помнил, как эта маленькая девочка, пахнущая молоком, хватала его за палец своими крошечными ручонками. Она еще даже не знала его имени, но она была единственным существом в этом проклятом дворце, чья невинность заставляла его ледяное сердце дрогнуть.       Может, всё же убить её? — мелькнула темная мысль и тут же была отброшена.       Нет.       Он не сможет. Не ради Хёнджина, а ради Ёнбока. Если он убьет ребенка, Ёнбок никогда не посмотрит на него снова. Ёнбок умрет вслед за ней от горя, и тогда Чану достанется лишь пепел.       — Убирайся, — процедил он евнуху, не оборачиваясь.       Когда слуга исчез, Чан выдернул крупную занозу из ладони, наблюдая, как капля крови смешивается с чернилами на столе. Его план покушения, отточенный до блеска, теперь требовал хирургической точности.       — Ты думаешь, что защитил её, Хёнджин, — прошептал Чан в пустоту, и в его глазах вспыхнул опасный огонь. — Но ты лишь сделал её своей заложницей. Я оставлю ей жизнь… но я сделаю так, что твое имя в этой книге станет проклятием, от которого она сама захочет отказаться.       Он медленно вытер окровавленную руку о подол плаща. Дахэ будет жить. Но она никогда не наденет ту корону, которую Хёнджин ей приготовил.

***

      Утро свадьбы началось с торжественного перезвона колоколов, который вибрировал в самом воздухе дворца. В покоях Ёнбока суетились десятки служанок во главе с придворным омегой Бёном, но их движения были бесшумными, почти благоговейными.       Когда перед Ёнбоком развернули его одеяния, он на мгновение зажмурился от блеска. Это не был наряд принца - это было облачение божества. Плотный шелк глубокого алого цвета, переходящий в золото у подола, был настолько густо расшит драгоценными камнями, что при каждом движении издавал тихий, мелодичный звон.       Служанки во главе с придворным омегой Бёном помогли ему облачиться в слой за слоем. Когда последняя широкая лента пояса была затянута, Ёнбок подошел к высокому зеркалу.       Из глубины стекла на него смотрел незнакомец. Тот юный, полный трепетной надежды омега, что когда-то выходил за Минхо, исчез. Его место занял человек с прямой спиной и взглядом, в котором затаилась печаль, смешанная с неземной красотой. Сложная прическа, длинная коса, переплетенная золотыми нитями и закрепленная нефритом, она не давила, а словно придавала ему веса и значимости. Ткани облегали его фигуру, подчеркивая изящество плеч и бледность кожи, которая на фоне алого шелка казалась фарфоровой.       — Ты прекрасен, господин, — прошептал придворный омега Бён, склоняясь в поклоне.       Но внимание Ёнбока было приковано к другому. В углу комнаты, на мягких шелковых подушках, служанки заканчивали одевать Дахэ. Девочка была крошечным отражением этого празднества: на ней было многослойное платьице, расшитое крошечными жемчужинами. На её голове, поверх мягких черных волосиков, сияла тонкая золотая диадема, та самая, которую Хёнджин заказал специально для неё.       Дахэ смешно морщила носик и то и дело тянула пухлые ручки к блестящему ободку, пытаясь стянуть его. Каждый раз, когда её пальчики касались холодного золота, она недовольно агукала, заставляя служанок испуганно лепетать:       — Ох, маленькая принцесса, не дергайте, это подарок вашего отца...       Ёнбок подошел к дочери и опустился перед ней на колени, несмотря на тяжесть собственных одежд. Он осторожно перехватил её ручку, целуя крошечные пальцы.       — Потерпи, Дахэ-я, — прошептал он, и в его голосе дрогнула нежность.       В этот момент двери покоев распахнулись, и на пороге появился Бан Чан в парадном мундире главнокомандующего. Его взгляд мгновенно нашел Ёнбока, и на секунду в глазах альфы отразилось неприкрытое восхищение, за которым тут же последовала тень боли. Он увидел всё и красоту омеги, и золотую клетку, в которую тот добровольно входил, и маленькую девочку, ставшую заложницей этой коронации.       — Пора, — коротко сказал Чан. Его голос был сухим, но рука, лежащая на рукояти меча, едва заметно дрожала. — Император ждет у главных ворот. Город замер.       Ёнбок встал, в последний раз поправив диадему на голове дочери. Он чувствовал, как за окнами пульсирует энергия тысяч людей, собравшихся увидеть это зрелище.       Воздух над дворцовой площадью застыл, пронизанный звоном тысяч колокольчиков, закрепленных на карнизах пагод. Весь путь от внутренних покоев до высокого алтаря был устлан алым шелком, это была бесконечная река ткани, символизирующая и страсть, и кровь, на которой стоял этот трон.       Двери распахнулись, и Ёнбок сделал первый шаг.       Толпа придворных, выстроившаяся по обе стороны пути, синхронно склонилась, создавая живой коридор из покорных спин. Ёнбок шел медленно, его тяжелые одежды шуршали по шелку, а драгоценные камни на его груди ловили утреннее солнце, разбрасывая вокруг него колючие искры. Он чувствовал себя не человеком, а драгоценным подношением, которое несут на заклание.       Сразу за ним шла няня, бережно прижимая к себе Дахэ. Маленькая принцесса, ослепленная блеском золота и шумом толпы, затихла. Золотая диадема на её голове сияла, как нимб, делая её похожей на фарфоровую куклу.       Хёнджин ждал на самой вершине беломраморной лестницы.       Он стоял в полном императорском облачении, черный шелк которого был расшит золотыми драконами, казавшимися живыми в лучах света. Черная ткань подчеркивала бледную кожу и светлые волосы, как в тот самый первый день их встречи, когда Ёнбок упал к альфе в лодку. Тогда это был непризнанный, всеми не любимый четвертый принц, обычный сын наложника, который и родиться не должен был, но сейчас, в этот самый момент он выглядел как истинный владыка мира - совершенный, холодный и бесконечно опасный. Когда его взгляд упал на приближающегося Ёнбока, маска ледяного величия треснула.       На его лице расцвела улыбка. Это не была теплая улыбка влюбленного - это была пугающая, триумфальная гримаса победителя, который наконец-то держит в руках всё, о чем мечтал. В его глазах отразилось безумное торжество: он видел перед собой омегу, которого жаждал годами, и ребенка, которого он только что превратил в свою собственность перед лицом всей Империи.       Хёнджин сделал один шаг навстречу, протягивая руку. Его пальцы подрагивали от нетерпения.       Ёнбок поднял голову. Сквозь тяжесть прически и звон в ушах он увидел Хёнджина и на мгновение замер. На таком расстоянии, в ореоле золота и власти, Хёнджин казался прекрасным монстром. Омега почувствовал, как по спине пробежал холод, эта улыбка Хёнджина говорила яснее любых слов, он больше никогда не отпустит их. Он скорее сожжет весь мир дотла, чем позволит кому-то коснуться этого алого шелка.       Голоса придворных сливались в монотонный гул, напоминающий шум роя насекомых. Ёнбок шел, глядя строго перед собой, боясь, что если он повернет голову, то тяжесть короны или груз воспоминаний сломает ему шею. Но когда он поравнялся с сектором, где стояли принцы крови и высшая знать, воздух вокруг него будто заледенел.       Джехён стоял неподвижно, облаченный в простые, почти монашеские одежды темного шелка, которые резко выделялись на фоне расшитых золотом мундиров. В руках он сжимал четки из сандалового дерева. Когда подол алого халата Ёнбока коснулся его сапог, Джехён не склонился так низко, как остальные.       Он чуть подался вперед, и его слова, тихие, как шелест сухой травы, прорезали торжественную музыку, предназначаясь только для ушей омеги:       — Пусть Бог хранит невинных, Ёнбок-а, ибо сегодня Небо окончательно отвернется от грешников.       Ёнбок на мгновение сбился с шага. Эти слова прозвучали не как молитва, а как приговор. Он бросил быстрый взгляд на брата Хёнджина и увидел в его глазах не привычное сострадание, а жуткую, пустую отрешенность. Джехён смотрел не на Ёнбока, а куда-то поверх его головы. Туда, где на возвышении сиял Хёнджин, и дальше, в синее небо, словно видел там карающую длань, уже занесенную над дворцом.       — Джехён... — сорвалось с губ Ёнбока, но няня с Дахэ уже подталкивала его вперед, и поток процессии неумолимо нес его дальше.       Слова принца-фанатика эхом запульсировали в висках.       «Небо отвернется».        Ёнбок посмотрел на Дахэ. Малышка в этот момент потянулась ручкой к жемчужной нити на плече няни, единственное по-настоящему невинное существо в этом гнезде порока.       Ёнбок бросил быстрый взгляд в сторону. Там, у подножия лестницы, стоял Бан Чан. Его лицо было неподвижным, как гранитная скала, но челюсти были сжаты так сильно, что на щеках перекатывались желваки. Его взгляд метался от Хёнджина к Дахэ, и в этом взгляде читалось последнее предупреждение.       Хёнджин наконец схватил руку Ёнбока. Его хватка была железной.       — Мои, — едва слышно, одними губами произнес Хёнджин, окидывая взглядом Ёнбока и Дахэ.       Музыка взметнулась к небу с новой силой, заглушая стоны ветра и Император повел своего будущего супруга к алтарю.       Алтарь Неба, возведенный на самой высокой точке дворцовой площади, ослеплял белизной мрамора под лучами полуденного солнца. Воздух был густым от аромата редких благовоний - «Драконьей крови» и горного сандала, чьи струйки сизого дыма поднимались к небу, сплетаясь в причудливые узоры.       Обряд начался под глубокий, утробный звук бронзовых гонгов. Хёнджин и Ёнбок стояли на вершине мира. Перед ними на массивном треножнике покоились две золотые чаши, соединенные алой шелковой лентой - символ связующих их судеб. Вокруг, бесконечным живым ковром, застыли тысячи подданных. Шорох их одежд на ветру напоминал шепот сухой листвы.       Хёнджин медленно взял чашу. Его движения были отточенными, лишенными лишней суеты. Он совершил первое подношение, выливая часть вина на алтарь, и по площади пронесся низкий хорал монахов. Золотые драконы на его одеянии, казалось, извивались в солнечном свете, а жемчужные нити на волосах Ёнбока тихо позвякивали, создавая мелодию, понятную только им двоим.       Но когда пришло время финального обета - момента, когда они должны были испить из соединенных чаш, реальность для Хёнджина начала трескаться.       Сквозь стройную шеренгу гвардейцев в парадных мундирах он вдруг увидел знакомый силуэт. Там, где должен был стоять живой чиновник, Хёнджину почудился Минхо. Брат стоял, скрестив руки на груди, и его рада в груди, несовместимая с жизнью, зияла черной пустотой. Рядом с ним проступили тени губернатора Джиндао и наместника Вангу, их лица были серыми, как пепел, а глаза бездонными колодцами ненависти.       Ты думал, что корона защитит их? — прошелестел голос Минхо, перекрывая звон гонгов. — Посмотри на них, Хёнджин... Они теперь — просто более красивые мишени. Вспомни, как вы с Чаном стояли в тени за моей спиной на моей свадьбе. Кто стоит в тени за твоей?       Хёнджин замер с чашей у самых губ. Его рука, только что твердая как сталь, начала мелко дрожать. Золото кубка застучало о его зубы. Он дико оглянулся на толпу, и теперь каждый склоненный придворный казался ему затаившимся убийцей, каждый блеск заколки - острием кинжала. Его зрачки сузились, превращаясь в черные точки.       — Хёнджин? — тихий, полный тревоги голос Ёнбока заставил его вздрогнуть. Омега смотрел на него снизу вверх, его глаза светились беспокойством. Он видел, как на лбу Императора выступила испарина, а взгляд стал блуждающим и безумным.       Бан Чан, стоявший по правую руку в качестве главного свидетеля и гаранта безопасности, мгновенно напрягся. Он сделал полшага вперед, его рука привычно легла на эфес, а глаза начали сканировать пространство. Чан не понимал, что происходит с Хенджином. Словно призраки не дают успокоиться его разуму.       — Ваше Величество, обряд должен быть завершен, — негромко, но стально все же произнес Чан. В его голосе не было сочувствия, лишь холодное требование. — Мир смотрит на вас.       Хёнджин тяжело сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло. Он видел, как Чан стоит рядом, так же близко, как стоял когда-то к Минхо. Тень подозрения, черная и липкая, коснулась его сердца.       А что, если Чан - это я для Минхо? Что, если новый заговор уже созрел в тени моей собственной любви?       Он снова посмотрел на Ёнбока, затем на Дахэ, которую нянька держала чуть поодаль. Они были так прекрасны в этом золоте, и так беззащитны перед той тьмой, что он сам породил.       Нервным, резким движением Хёнджин поднес чашу к губам и осушил её одним глотком, едва не подавившись. Его дыхание стало частым и поверхностным. Он схватил Ёнбока за руку нежно, но так сильно, что косточки омеги хрустнули.       — Скорее, — прошипел он, не глядя на жрецов. — Закончим это.       Паника Императора, скрытая от толпы, была очевидна для двоих людей рядом с ним. Ёнбок почувствовал, как его сердце провалилось в бездну, он понял, что даже этот священный союз не принес Хёнджину покоя. А Бан Чан, глядя на дрожащего тирана, лишь крепче сжал рукоять меча. Время Хёнджина истекало быстрее, чем он думал.

***

      Покои Бан Чана встретили его тишиной, которая резко контрастировала с неистовым весельем, бушевавшим за стенами. Там, на площади, лилось вино и гремели барабаны, празднуя союз Неба и Земли, но здесь, в полумраке, пахло лишь остывшим воском и сталью.       Чан сорвал с себя парадный шлем и бросил его на стол. Тяжелый металл глухо ударился о дерево. Не успело эхо затихнуть, как дверь бесшумно приоткрылась, и внутрь скользнул доверенный евнух, похожий на серую тень.       — Говори, — коротко бросил Чан, присаживаясь в кресло и не глядя на слугу. Его пальцы мерно постукивали по эфесу меча. — Ты видел его на алтаре. Он дрожал, как испуганный щенок. Что с ним происходит?       Евнух поклонился так низко, что его лоб коснулся холодного пола.       — Господин... во дворце шепчутся. Слуги, что убирают его опочивальню, находят разбитые зеркала и перевернутые курильницы. Говорят, Император кричит во сне, призывая тех, кого уже нет в живых. Вчера на рассвете он едва не заколол мечом занавеску в коридоре, утверждая, что за ней прятался покойный принц Минхо.       Чан медленно поднял голову. В его глазах вспыхнул холодный, расчетливый интерес.       — Значит, он видит мертвецов?       — Не только, господин. Он перестал доверять даже собственной тени. После того как он вписал принцессу Дахэ в Родовую книгу, его безумие обострилось. Он видит заговорщиков в каждом встречном. Даже сегодня, на церемонии... он смотрел на вас, господин, с таким страхом, будто видел за вашей спиной палача.       Бан Чан усмехнулся. Усмешка была горькой, но в ней сквозило торжество. Хёнджин сам строил свою тюрьму, кирпич за кирпичом, из собственных страхов и вины.       — Сходит с ума... — прошептал Чан, глядя на пламя единственной свечи. — Как иронично. Он так боялся стать похожим на Минхо, что в итоге стал его бледной, безумной копией.       Чан понимал: это был подарок судьбы. Безумный Император - это слабый Император. Паранойя Хёнджина сделает его непопулярным у знати и ненавидимым в народе быстрее, чем любые налоги. А главное, его лихорадочное состояние сделает его неосторожным.       — Продолжай следить, — приказал Чан. — Каждое слово, каждый взгляд, каждый его приступ. Мне нужно знать, когда плотина окончательно рухнет.       Евнух исчез так же незаметно, как и появился. Бан Чан остался один. Он подошел к окну, за которым взрывались праздничные фейерверки, расцвечивая небо кроваво-красным.       Ты сам открываешь мне ворота, Хёнджин, — подумал он. — Твое безумие станет моим троном. Я спасу Ёнбока и Дахэ из этого пепла, который ты называешь Империей.

***

      Брачные покои были превращены в святилище чувственности. Воздух, тяжелый и сладкий, был пропитан ароматом сжигаемых масел амбры и лепестков ночного жасмина. Повсюду мерцали сотни свечей в золотых подсвечниках, их пламя подрагивало от легкого сквозняка, заставляя тени на стенах танцевать причудливые танцы. Огромное императорское ложе под балдахином из тончайшего алого шелка казалось островом посреди океана роскоши.       Хёнджин медленно подошел к Ёнбоку. В тусклом свете его белые волосы отливали серебром, а глаза, лишенные сегодня жемчужной завесы короны, сияли темным, лихорадочным блеском. Его руки, всё еще подрагивающие после дневного обряда, легли на плечи омеги.       — Наконец-то, — выдохнул он, и этот вздох был полон такой многолетней жажды, что Ёнбоку стало трудно дышать. — Только ты и я. Никаких церемоний. Никаких глаз.       Хёнджин начал освобождать Ёнбока от его тяжелых свадебных одежд. Слой за слоем алый шелк опадал к их ногам, словно лепестки увядающего пиона. Альфа был непривычно нежен; его прикосновения были почти невесомыми, словно он боялся, что Ёнбок лишь видение, которое рассыплется от грубого жеста. Он целовал его плечи, ключицы, вдыхая родной аромат жасмина, который на мгновение заглушил запах тлена и призраков, преследовавших его весь день.       Когда они оказались на ложе, Хёнджин навис над Ёнбоком, замирая в восторге. Кожа омеги в свете свечей казалась золотистым атласом. Хёнджин шептал клятвы, сбивчивые и страстные, называя Ёнбока своим спасением, своей единственной истиной. Близость была медленной, тягучей, пронизанной почти болезненным наслаждением. Хёнджин закрывал глаза, отдаваясь ощущениям, чувствуя, как его сердце бьется в унисон с сердцем Ёнбока.       Но в самый пик их страсти, когда экстаз должен был окончательно стереть границы реальности, тьма внутри Хёнджина проснулась.       Свечи внезапно мигнули. Хёнджину показалось, что воздух в комнате мгновенно похолодел. Он открыл глаза, чтобы посмотреть на Ёнбока, но вместо нежного лица омеги он увидел… его.       Лицо под ним исказилось. Золотистая кожа стала мертвенно-бледной, усыпанной трупными пятнами. Глаза, которые секунду назад смотрели с любовью, теперь превратились в черные провалы, из которых сочилась густая, темная кровь. Губы Минхо искривились в жуткой, гнилой усмешке.       — Брат… — прохрипел мертвец голосом, полным могильной земли. — Ты думал, что можешь занять мое место даже здесь? Ты делишь постель с трупом.       Хёнджин издал нечеловеческий звук - смесь крика и всхлипа. Сила его ужаса была столь велика, что он буквально отлетел от Ёнбока. Он сорвался с ложа, запутавшись в алых шелках балдахина, и, спотыкаясь, отпрянул в самый дальний угол комнаты.       Он прижался спиной к холодной стене, тяжело дыша и выставив руки перед собой, словно защищаясь от невидимого удара. Его лицо было искажено гримасой абсолютного, первобытного ужаса. Зрачки расширились так, что радужки почти не было видно.       — Уйди! — взвыл Хёнджин, его голос сорвался на визг. — Убирайся обратно в ад! Ты мертв! Я убил тебя!       Ёнбок, оставшийся на постели в полном смятении и наготе, приподнялся на локтях. Его сердце колотилось о ребра, а кожа покрылась мурашками от резкого холода, который, казалось, исходил от самого Хёнджина.       — Хёнджин? Что с тобой? — голос Ёнбока дрожал. Он протянул руку к альфе, но тот лишь сильнее забился в угол, задевая напольную вазу, которая со звоном разлетелась на куски.       — Не трогай меня! — крикнул Хёнджин, глядя не на Ёнбока, а в пустоту рядом с ним, где, как ему казалось, всё еще стоял окровавленный призрак брата. — Он здесь… он стоит прямо за тобой, Ёнбок-а! Его руки на твоем горле!       Ёнбок замер, чувствуя, как ледяной пот течет по позвоночнику. В комнате не было никого, кроме них, но безумие в глазах Хёнджина было настолько осязаемым, что омеге на секунду самому показалось, что в тенях кто-то шевелится.       Первая брачная ночь, которая должна была стать триумфом их любви, превратилась в кровавый кошмар наяву. Император сидел на полу в углу своих роскошных покоев, обхватив голову руками, его бледные пальцы сжимали длинные волосы у корней, и он раскачивался из стороны в сторону, пока за окнами всё еще гремели праздничные фейерверки.

***

      Тяжелые двери императорских покоев распахнулись с глухим ударом. Бан Чан вошел первым, его плащ развевался, как крыло ворона, а за ним семенил лекарь Чхве, прижимая к груди кожаную сумку с эликсирами. Картина, представшая перед ними, была ужасающей: осколки бесценного фарфора усеивали пол, алые шелка сорваны с петель, а сам Император, владыка огромной страны, забился в угол, содрогаясь в рыданиях и выкрикивая проклятия пустоте.       Лекарь Чхве действовал быстро. Сноровистыми руками он смешал в золотом кубке густой, пахнущий горькими травами отвар.       — Ваше Величество, испейте, это принесет покой, — вкрадчиво произнес старик, поднося чашу к посиневшим губам Хёнджина.       Когда Хёнджин, давясь, осушил кубок, лекарь повернулся к Ёнбоку и застывшему в тени Чану. Лицо старика было изборождено морщинами глубокого безразличия.       — Призраки прошлого - частые гости в этих стенах, — прохрипел Чхве. — Подобный недуг преследует каждого императора, чей путь к трону был вымощен телами родной крови. Вино, — он кивнул на графин, — пусть пьет больше вина, когда тени начинают кружить разум. Алкоголь притупляет зрение мертвецов.       Бан Чан медленно опустился в тяжелое резное кресло, не сводя глаз с Хёнджина. В его взгляде не было жалости, только ледяное любопытство хищника.       Что же ты увидел там, в объятиях Ёнбока? — думал Чан. — Неужели лицо брата проступило сквозь экстаз?       Наблюдать за тем, как Хёнджин мечется по кровати, пока лекарь и Ёнбок укладывали его на смятые простыни, было для Чана почти наслаждением. Хёнджин был не просто напуган, он был сломлен.       Когда успокоительное подействовало и Император провалился в тяжелый, беспамятный сон, в комнате повисла гнетущая тишина. Ёнбок сидел на краю ложа, судорожно сжимая полы наспех накинутого халата. Его плечи мелко дрожали.       — Ёнбок-а… — негромко позвал Чан.       Омега не выдержал. Он сорвался с места и буквально рухнул в объятия Чана, утыкаясь лицом в его широкую, обтянутую кожаным доспехом грудь. Ёнбок рассыпался в рыданиях, его тело сотрясали икота и ужас.       — Чан… мне страшно, — всхлипывал он, пачкая слезами мундир альфы. — Он кричал так, будто его заживо едят черви. Я боюсь… боюсь, что призраки действительно вернулись. Что они теперь ходят по коридорам и ждут нас.       Чан осторожно положил ладонь на затылок Ёнбока, чувствуя мягкость его волос. В этот момент он был единственной опорой омеги.       — Чтобы души успокоились, нужно принести им дары в Храм Небес, — вкрадчиво прошептал Чан. — Мы сделаем это завтра. Золото, благовония и кровь жертвенных животных умилостивят даже самых яростных мертвецов.       Ёнбок поднял на него заплаканные глаза.       — Пожалуйста… не уходи.       — Я останусь, — пообещал Чан, и в его голосе промелькнула странная нежность. — Я буду охранять ваш сон. Ни одна тень не посмеет пересечь порог, пока я здесь.       Ёнбок, немного успокоенный присутствием сильного альфы, вернулся в кровать. Он лег рядом с Хёнджином, осторожно обнимая спящего мужа за плечи, словно пытаясь своим теплом защитить его от ледяного дыхания могилы. Ему было невыносимо жаль Хёнджина. Его сердце скрежетало от боли за любимого, который в одну ночь превратился из могущественного правителя в измученного ребенка.       Он заснул, чувствуя на себе неподвижный, тяжелый взгляд Бан Чана, который сидел в кресле напротив ложа, положив руку на рукоять меча.       Тишина в императорской спальне была такой густой, что Бан Чан слышал собственное сердцебиение ровное, тяжелое, как шаг часового. Он сидел в тени массивного шкафа, положив руки на колени. Хёнджин наконец затих, погрузившись в тяжелое забытье под действием трав лекаря Чхве. Ёнбок лежал рядом с ним, его хрупкая фигура почти полностью скрывалась в объятиях мужа и складках алого шелка.       Спи, Хенджин, — подумал Чан, и его взгляд стал холодным, как острие меча. — Пока еще можешь.       Он медленно поднялся. Каждое движение было выверено годами тренировок. Сапоги из мягкой кожи коснулись половиц бесшумно, но старое дерево под ковром едва заметно отозвалось. Звук, который обычный человек принял бы за вздох дома. Чан замер на секунду, глядя на неподвижные спины спящих, а затем плавно извлек из-за голенища высокий кинжал.       Сталь вышла из ножен без единого звука.       Чан подошел к ложу. Он навис над Хёнджином огромной черной тенью, загораживая свет затухающих свечей. Вблизи Император выглядел почти невинным: разметавшиеся белые волосы, бледная кожа, беззащитно открытая шея. Чан медленно опустил клинок. Кончик лезвия замер в миллиметре от пульсирующей жилки на сонной артерии.       Один толчок. Одно движение кистью и всё. Империя захлебнется в крови, а он, Бан Чан, станет тем, кто вытрет слезы с лица Ёнбока.       Рука альфы не дрожала, но он не спешил. В его голове, холодной и ясной, шел другой расчет. Убить его сейчас, слишком просто. Слишком честно. Если Хёнджин умрет сегодня, он останется для Ёнбока трагическим возлюбленным, жертвой безумия. А Чан... Чан навсегда останется лишь предателем, запятнавшим брачное ложе.       Нет, Хёнджин. Смерть - это милость, которой ты не заслужил, — Чан медленно отвел кинжал от шеи брата.       Его взгляд переместился на золотой графин, стоящий на прикроватном столике. Слова лекаря Чхве - «пусть пьет больше вина», зазвучали в его голове, как божественное откровение. Чан бесшумно сделал два шага к столу.       Он взял графин, ощущая его тяжесть. Вино было густым, темным, пахнущим терпким виноградом и специями. Чан поднес горлышко к лицу и едва заметно вдохнул.       Идеально, — промелькнуло в его мыслях. Ему не нужно убивать Хёнджина сталью. Он будет убивать его по капле. Каждый раз, когда император потянется за кубком, чтобы заглушить страх, он будет выпивать частицу своего конца. Чан найдет нужные такие составы, что превращают сны в кошмары, а подозрительность в неконтролируемую ярость.       Хёнджин сам разрушит всё. Он превратит жизнь Ёнбока в ад, он заставит омегу содрогаться от ужаса при одном звуке своих шагов. И когда Ёнбок окончательно сломается, когда он поймет, что его «любимый Император» стал чудовищем, он сам придет к Чану. Придет за спасением.       Чан улыбнулся. Это была улыбка человека, который только что выиграл партию, которая еще даже не началась. Он не заметил, как в этот момент за его спиной ускорилось дыхание Ёнбока, как глаза едва открылись, но этого совсем не было видно из-за длинных черных ресниц. Альфа был слишком поглощен своим величием, слишком уверен в своей невидимости.       Он спрятал кинжал обратно в сапог и с кошачьей грацией вернулся в кресло. Сев поудобнее, Чан расправил плечи. Теперь он действительно был готов охранять их сон. Охранять Хёнджина для того, чтобы медленно и со вкусом наблюдать, как тот сгорает заживо, отравленный собственным вином и собственным братом.       — Рассвет уже скоро, — прошептал он в пустоту комнаты, глядя на две фигуры в кровати. — И этот день станет первым днем твоего конца.