ни хороший, ни плохой

      Пышный зал приемов был украшен тысячами белых и золотых лент, символизирующих чистоту и долголетие. Аромат живых цветов: лилий и пионов, пытался заглушить тяжелый, едва уловимый шлейф новых благовоний, которые по приказу Бан Чана жгли в курильницах с самого утра. Хёнджин сидел на возвышении, облаченный в тяжелые императорские одежды. Его лицо, подправленное белилами, казалось безупречной маской, но Ёнбок, сидевший по правую руку, видел, как подрагивают пальцы альфы, сжимающие подлокотник трона.       В центре зала, на расшитом шелком ковре, сидела маленькая Дахэ. На ней были традиционные ярко-розовые верхние одежды, расшитые журавлями. Такие надевали на праздники девочкам-омегам.       Она смотрела на мир огромными, ясными глазами Ёнбока, не подозревая, что каждый её вдох здесь стоит жизни десяткам людей.       Перед принцессой разложили предметы для ритуала Дольджанби: золотой слиток, меч, нить, чашу с рисом и тонкую каллиграфическую кисть.       Зал замер. Министры, придворные и гвардейцы подались вперед, затаив дыхание. Даже Бан Чан, стоявший у подножия помоста как верная тень Императора, не сводил глаз с ребенка. Его лицо было непроницаемым, но рука непроизвольно легла на эфес меча.       Дахэ медленно поползла вперед. Её пухлая ручка замерла над холодным золотом слитка, затем коснулась ножен маленького меча, от чего сердце Ёнбока пропустило удар. Но девочка лишь оттолкнула оружие в сторону. С тихим, радостным лепетом она схватила бамбуковую кисть и высоко подняла её над головой, смеясь и глядя на отца.       — Ученая! — пронесся восторженный шепот по залу. — Наследница будет мудрой и просвещенной! Она станет покровительницей искусств!       Гости зааплодировали, лица придворных расплылись в льстивых улыбках. Но на самом верху, в кругу правящей семьи, воцарилась ледяная тишина.       Ёнбок смотрел на дочь, и слезы жгли ему горло. Он видел в этом выборе её спасение, он хотел бы, чтобы она рисовала цветы и читала стихи в тихом саду, вдали от интриг и яда. Но он слишком хорошо знал мир, в котором они жили. Ученая омега не сможет удержать в узде северных генералов. Тихая художница не выживет в стае волков, которую возглавляет Бан Чан.       Хёнджин смотрел на Дахэ, и в его глазах отразилось горькое разочарование, смешанное с болезненной нежностью. Он хотел, чтобы она выбрала меч. Ему нужна была воительница, способная продолжить его дело, когда он окончательно уйдет во тьму. Кисть в её руке казалась ему приговором, хрупким тростником, который сломается под тяжестью короны.       Бан Чан же, глядя на племянницу, едва заметно прищурился. В его голове уже выстраивался новый план. Кисть… Тихая, погруженная в книги правительница - это идеальная марионетка. Если Дахэ не будет интересоваться мечом, ей понадобится кто-то, кто будет держать этот меч за неё. Кто-то, кто будет править империей из тени её библиотеки.       Ты выбрала самый легкий путь для меня, маленькая принцесса, — подумал Чан, бросая короткий взгляд на Ёнбока.       Он увидел, как омега судорожно прижал руку к груди, и понял: Ёнбок тоже осознал масштаб трагедии. Выбор Дахэ не принес им мира. Он лишь подтвердил, что без сильного защитника эта девочка станет первой жертвой в борьбе за трон.       — Прекрасный выбор, — внезапно громко произнес Хёнджин, и его голос, усиленный эхом зала, заставил гостей смолкнуть. — Моя дочь будет править мудростью, а не страхом.       Он поднялся, пошатнувшись. Ёнбок тут же подставил ему плечо, поддерживая под локоть. Хёнджин натянуто улыбнулся, но в этот момент облако дыма из ближайшей курильницы окутало трон. Император резко вдохнул, и его зрачки мгновенно расширились. Запах сандала, усиленный скрытыми добавками Чана, ударил в мозг.       — Но чтобы она могла держать кисть… — Хёнджин вдруг понизил голос до пугающего шепота, глядя в пустоту перед собой, — мне придется вырезать всех, кто может сломать её пальцы. Чан-а, ты видишь их? Они стоят за гостями… тени с окровавленными руками.       Ёнбок похолодел. Приступ начинался прямо здесь, на глазах у всей Империи.       Голос Хёнджина, прозвучавший подобно треснувшему колоколу, заставил ближайших к помосту чиновников замереть. Тишина в зале стала острой, как лезвие бритвы. Ёнбок почувствовал, как пальцы императора, впившиеся в его плечо, начали мелко дрожать, а взгляд Хёнджина застекленел, устремляясь в пустоту за спинами гостей.       Ёнбок понял, еще секунда, и Хёнджин закричит, обнажая свое безумие перед всей страной.       — Мудрость принцессы заслуживает щедрости! — голос Ёнбока, звонкий и неожиданно твердый, разрезал нависшее напряжение.       Омега сделал шаг вперед, перекрывая собой Хёнджина и заставляя гостей перевести взгляд на себя. Он лучезарно, хотя и одними губами, улыбнулся залу.       — В честь первого года нашей наследницы, Император желает, чтобы каждый гость ушел с частицей радости из этого дворца! Начинайте раздачу даров! Музыканты, играйте!       Музыканты, получив резкий кивок от распорядителя, ударили по струнам и в литавры. В зал потянулась вереница слуг с подносами, заставленными шелком, нефритом и золотом. Внимание толпы, падкой на милость властителя, мгновенно переключилось на блеск сокровищ.       Пользуясь суматохой, гвардейцы Чана, словно тени, выросли за спиной Императора. Они действовали слаженно и почтительно, подхватывая Хёнджина под руки под видом заботливой поддержки правителя, который «устал от избытка чувств».       В этот момент Бан Чан сделал свой ход. Он не остался в стороне, наблюдая за агонией брата. Он грациозно спустился к Дахэ и, прежде чем кто-то успел возразить, подхватил маленькую принцессу на руки.       — Смотри, Великий Император, — негромко, но властно произнес Чан, поворачиваясь к Императору и поднося к нему ребенка. — Твоя дочь. Она ждет твоего благословения.       Этот маневр был безупречен. Дахэ, привлеченная блеском золотых застежек на доспехе дяди, радостно потянулась ручками к лицу отца, все еще сжимая ту самую кисть. Хёнджин вздрогнул. Теплое, живое прикосновение маленьких ладошек к его холодным щекам сработало лучше любого лекарства. Кровавые тени в его глазах начали блекнуть, вытесняемые образом единственного существа, которое он любил без тени сомнения.       — Дахэ… — выдохнул Хёнджин, и его взгляд начал обретать ясность.       Он бессознательно потянулся к ней, и Чан на мгновение позволил Императору коснуться ребенка, продолжая при этом крепко держать девочку. Со стороны это выглядело как идиллическая картина: Император, его верный брат и наследница. Но Ёнбок, стоявший в шаге от них, видел правду.       Он видел, как Чан, держа Дахэ, смотрел на Хёнджина с фальшивой преданностью, а затем перевел взгляд на самого Ёнбока. В этом взгляде была неприкрытая власть. Чан словно говорил:       Видишь? Я тот, кто держит твою дочь. Я тот, кто усмиряет твоего мужа. Без меня этот праздник закончился бы плахой.       Хёнджина осторожно усадили обратно на трон. Он выглядел изможденным, его лоб покрыла испарина, но припадок отступил.       — Уведите его, как только гости начнут расходиться, — шепнул Ёнбок Чану, проходя мимо него к дочери.       — Как прикажете, господин Ёнбок, — отозвался Чан, склонив голову, но в его голосе не было ни капли покорности. — Но не забудьте, сегодня я спас его трон. В следующий раз дым может оказаться гуще.       Ёнбок забрал Дахэ из рук Чана, чувствуя, как от одежды альфы пахнет тем самым тяжелым сандалом, который заставлял его легкие гореть. Он прижал дочь к себе, понимая, что этот праздник лишь короткая передышка перед бурей.

***

      Тяжелые створки дверей закрылись, отсекая шум затихающего празднества. В покоях воцарился мягкий полумрак, разбавляемый лишь теплым светом нескольких масляных ламп. Дахэ, утомившись от внимания сотен людей и ярких красок, крепко спала в своей колыбели, украшенной резьбой в виде облаков. Она изредка причмокивала во сне, все еще сжимая в крошечном кулачке ту самую бамбуковую кисть.       Ёнбок стоял спиной к Хёнджину. Служанки, двигаясь бесшумно, как тени, помогали ему освободиться от тяжелых парчовых одежд. Слой за слоем спадало официальное величие, пока омега не остался в тонкой белой нижней рубахе из нежного шелка. Его плечи, казавшиеся такими хрупкими под грузом придворных забот, наконец расслабились.       Хёнджин сидел в глубоком кресле напротив. Он уже снял императорский венец, и его длинные волосы водопадом ниспадали на плечи. На нем был накинут легкий халат, а в руках он грел чашу с теплым настоем трав, который приготовил Ёнбок. Его взгляд, теперь чистый и лишенный безумного блеска, медленно скользил по фигуре супруга.       — Ёнбок-а, — негромко позвал он.       Омега обернулся, жестом отпуская слуг. Когда последняя девушка скрылась за ширмой, Ёнбок подошел к Хёнджину, намереваясь забрать чашу и помочь ему лечь.       — Да, Хёнджин? Тебе лучше?       Хёнджин не ответил сразу. Он перехватил руку Ёнбока и мягко потянул его на себя, заставляя сесть на подлокотник кресла. Его ладонь легла на талию омеги, и в этом жесте было столько непривычного, спокойного обожания, что Ёнбок на мгновение забыл о яде, о Чане и о тенях в углах комнаты.       — Ты видел её сегодня? — Хёнджин кивнул в сторону колыбели. — Она была похожа на маленькое божество. Когда она коснулась моих щек... весь этот шум в моей голове просто затих. Быть её отцом - это единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым, а не просто призраком на троне. — Он замолчал, вглядываясь в лицо Ёнбока, а затем добавил тише, с какой-то пронзительной искренностью. — Нам нужен еще ребенок, Ёнбок-а.       Омега вздрогнул, его дыхание сбилось, но Хёнджин тут же погладил его по спине, успокаивая.       — Я не требую и не заставляю, — продолжил император, и в его голосе зазвучала мечтательная печаль. — Просто... я смотрю на Дахэ и на её выбор. Она выбрала кисть. Она будет мудрой, она будет видеть красоту там, где я вижу только пепел. Но этот мир жесток. Ей понадобится защитник. Настоящий. Тот, чья верность будет в крови, а не в присяге.       Он прижал Ёнбока ближе, утыкаясь лбом в его плечо.       — Было бы славно, если бы у нас родился сын. Альфа. Мальчик, который вырастет с мечом в руке только для того, чтобы охранять покой своей сестры. Чтобы ни один заговорщик или жадный чиновник не смел даже взглянуть в её сторону. Я хочу дать ей эту защиту, которую не смог дать себе сам.       Ёнбок слушал его, и сердце его разрывалось. В словах Хёнджина была такая глубокая любовь к дочери и такая горькая осознанность собственной слабости. Император хотел создать для Дахэ воина, зная, что сам он может не дожить до её совершеннолетия.       — Ты действительно этого хочешь? — прошептал Ёнбок, запуская пальцы в волосы мужа.       — Больше всего на свете, — выдохнул Хёнджин, поднимая взгляд. — Не ради наследника империи, а ради семьи, которая останется после меня. Чтобы ты не был один в этой битве.       Ёнбок смотрел в его глаза и видел в них того самого Хёнджина, в которого влюбился когда-то - преданного, нежного и готового на всё ради своих близких. В этот миг угроза Бан Чана казалась далекой, а мечта о сыне единственным светом, способным разогнать тьму.       Тело омеги после прошлой неудачной беременности оправилось. Шрамы огрубели, но уже не болели и не напоминали о тех ужасных последних мнгновениях правления Минхо. Ёнбок был уверен в том, что новая беременность будет легкой или же...ну во всяком случае омега на это надеялся, ведь зачинал от Хенджина.       Ёнбок замер, чувствуя, как тепло ладони Хёнджина просачивается сквозь тонкий шелк рубашки. Слова мужа о сыне-защитнике эхом отозвались в самой глубине его души, пробуждая в нем первобытный, почти яростный инстинкт защитника.       В голове Ёнбока вихрем пронеслись образы их нынешней жизни: тени за гобеленами, холодный блеск в глазах Бан Чана и бесконечные ночи, полные страха.       Еще один ребенок... — подумал он, и сердце его болезненно сжалось.       Он прекрасно осознавал, что это значит. Новая беременность превратит его из бойца в мишень. Он станет вдвое, втрое уязвимее. Его тело, которое сейчас было его единственным инструментом в борьбе за жизнь Хёнджина, станет хрупким сосудом. Он не сможет так же быстро реагировать на угрозы, не сможет бесконечно проводить ночи в библиотеке, выискивая ответы в пыльных свитках.       Но затем его взгляд упал на колыбель Дахэ.       Сын. Брат для моей девочки. Тот, кто будет любить её так же сильно, как я. Тот, чьё право на защиту сестры будет неоспоримым законом крови.       Ёнбок представил маленького мальчика с глазами Хёнджина, но с его собственным упорством. Мальчика, который вырастет щитом, способным выстоять против амбиций Бан Чана. Если Хёнджин не сможет быть этим щитом, если его разум окончательно поглотит тьма, Дахэ не должна остаться одна против зверя, который называет себя её дядей.       Если я дам жизнь этому защитнику, у Дахэ будет шанс. У неё будет кто-то, кто не предаст. Хёнджин просит не о наследнике трона, он просит о союзнике для нашей дочери.       Решимость, холодная и твердая, как закаленная сталь, кристаллизовалась внутри Ёнбока. Он понимал, Бан Чан придет в ярость. Когда альфа узнает, что связь между Императором и его супругом только крепнет, что они планируют будущее, в котором нет места узурпатору, он станет опаснее в стократ. Чан будет пытаться уничтожить этот плод еще в утробе.       Ну и пусть, — мысленно бросил вызов Ёнбок, невидимому врагу за дверью. — Ты думал, что сломал нас своим ядом, но ты лишь заставил меня понять, ради чего стоит сражаться. Если для того, чтобы у Дахэ был брат-защитник, мне нужно пройти через ад - я пройду. Я стану для них обоих самой неприступной крепостью.       Омега медленно поднял руку и накрыл ладонь Хёнджина своей, переплетая их пальцы. Он посмотрел на мужа, не на сломленного Императора, а на человека, который доверил ему свою последнюю надежду.       — Я согласен, Хёнджин, — прошептал он, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Мы дадим Дахэ этого защитника. Мы создадим семью, которую никто не сможет разрушить.       В этот момент Ёнбок окончательно перестал быть просто напуганным омегой. Он принял свою роль в этой шахматной партии смерти. Теперь он сражался не только за прошлое, которое они теряли, но и за будущее, которое он был готов вырвать из рук судьбы любой ценой.       Ночь за окнами сгустилась, превратившись в бескрайнее чернильное море, а внутри покоев время словно замедлило свой бег, подчиняясь ритму двух сердец. Хёнджин не выпускал руки Ёнбока, притягивая его ближе, пока между ними не осталось ничего, кроме дрожащего воздуха и запаха догорающих свечей.       Когда они переместились на широкое ложе, Хёнджин действовал с какой-то отчаянной, почти благоговейной нежностью. Он касался кожи Ёнбока так, словно тот был сделан из тончайшего фарфора, который мог треснуть от малейшего резкого движения. Его губы находили изгиб шеи, ключицы, плечи омеги, оставляя за собой дорожку обжигающего тепла.       Ёнбок чувствовал, как внутри него всё замирает, а затем расцветает тяжелым, томительным жаром. В эту ночь в их близости не было места паранойе или страху, которые обычно преследовали их. Была только тишина, нарушаемая прерывистым дыханием, и общая цель, ставшая для них священной.       Хёнджин смотрел на него сверху вниз, его длинные волосы щекотали грудь Ёнбока, создавая интимный занавес от всего остального мира. В полумраке глаза Императора казались огромными и темными, полными такой любви, от которой у омеги перехватывало дыхание. Когда они окончательно слились в единое целое, Ёнбок невольно выгнулся навстречу, закидывая голову назад и впиваясь пальцами в крепкие плечи мужа.       Это не было просто страстью. Это был акт созидания. С каждым движением, с каждым глубоким вздохом Ёнбок ощущал, как его тело открывается, принимая в себя саму жизнь. Он чувствовал альфу каждой клеточкой своего существа: его силу, его тяжесть, его внутренний надлом, который он так отчаянно пытался исцелить.       В момент наивысшего напряжения, когда мир вокруг них взорвался искрами белого света, Ёнбок судорожно прижал Хёнджина к себе, шепча его имя как заклинание. Он чувствовал, как горячая волна семени заполняет его изнутри, и в ту же секунду в его сознании вспыхнула кристально чистая, непоколебимая уверенность.       Получилось.       Эта мысль не была предположением или надеждой. Это было знание. Глубоко внутри, на уровне инстинктов, Ёнбок почувствовал, как крошечная искра будущего защитника затеплилась в его чреве. Как будто сама судьба в этот миг сделала свой ход, подтверждая его решение.       Хёнджин обессиленно опустился рядом, притягивая Ёнбока в свои объятия и укрывая их обоих тяжелым одеялом. Он уткнулся носом в мокрый от пота висок омеги, его дыхание постепенно выравнивалось.       — Я люблю тебя… — прошептал император, засыпая, и его голос был полон того покоя, которого он не знал уже много месяцев.       Ёнбок лежал неподвижно, глядя в темноту балдахина. Его рука невольно легла на пока еще плоский живот. Он чувствовал себя сильнее, чем когда-либо прежде.       Расти сильным, маленький воин, — мысленно обратился он к той искре, что зажглась этой ночью. — Я защищу тебя, а ты когда-нибудь защитишь нас всех.       Омега закрыл глаза, и впервые за долгое время его сон был глубоким и безмятежным, охраняемым новой, великой тайной.

***

      Вечерние сумерки заполнили императорскую купальню тяжелыми, сизыми тенями. В этом помещении, отделанном белым мрамором и редким черным камнем, всегда стоял густой пар, но сегодня он казался осязаемым, почти живым. Благодаря стараниям Бан Чана, в воду было добавлено столько ароматических масел и скрытых в них ртутных соединений, что воздух стал сладковато-металлическим на вкус.       Хёнджин сидел в горячей воде, откинув голову на мраморный край. Его тело ломило от усталости, а в висках пульсировала тупая, тягучая боль. Он закрыл глаза, пытаясь отогнать шепот, который преследовал его весь день, но в тумане, поднимающемся над поверхностью бассейна, начало формироваться нечто иное.       Сначала это было лишь пятно более светлое, чем серый пар. Хёнджин вздрогнул, когда услышал тихий, едва различимый смех, похожий на звон разбитого хрусталя.       — Кто здесь? — хрипло спросил он, выпрямляясь.       Из тумана медленно выступил силуэт. Хёнджин никогда не видел своего папу. Тот ушел из жизни, когда будущему Императору едва исполнилось два месяца, оставив после себя лишь ворох противоречивых слухов. Официальные летописи стерли его имя, картин не осталось лишь обрывки рассказов старых слуг о «неземном юноше с глазами цвета грозового неба».       Но сейчас, в этом ядовитом мареве, образ сложился сам собой.       Перед ним стоял молодой омега. Его длинные черные волосы рассыпались по плечам, и в этой черноте отчетливо выделялись несколько снежно-белых прядей у лба - знак редкой красоты и хрупкого здоровья, которое перешло самому Хенджину по наследству и окрамило все его тело в белый цвет. Его ресницы были необычного белого цвета, что придавало взгляду нечто потустороннее, а один глаз казался серым, словно затянутым утренним туманом.       — Папа?.. — голос Хёнджина сорвался на шепот.       Галлюцинация улыбнулась. Омега не двигался, он просто стоял на самой кромке воды, протягивая к сыну бледную руку. В его жесте не было угрозы, только бесконечная, щемящая печаль.       — Ты пришел за мной? — Хёнджин подался вперед, вдыхая глубокий, жадный глоток пара. — Здесь так холодно, папа. Все хотят моей смерти. Даже мой брат... мой единственный брат...       Призрак коснулся поверхности воды, но не оставил кругов. Хёнджину казалось, что если он останется в этой воде еще на час, еще на два, то сможет наконец пересечь черту и коснуться этой прохладной руки. Пары ртути действовали как мощный наркотик: они туманили сознание, даря иллюзию близости с тем, кого он потерял, не успев узнать.       — Не уходи, — умолял Хёнджин, чувствуя, как его веки тяжелеют, а сердце начинает биться в замедленном, вязком ритме. — Побудь со мной. Расскажи мне, что там... в тишине.       Он погрузился в воду по самый подбородок. Жар обжигал кожу, но внутри него разливался смертельный холод. Каждый вдох призрачного сандала выжигал его легкие, приближая финал, но для Хёнджина это было блаженством. В этом тумане не было предательства Чана, не было страха за Ёнбока, не было тяжести короны. Только этот юноша с белыми ресницами, зовущий его домой.       Свет в купальне окончательно померк, когда последняя свеча, захлебнувшись в собственном воске, погасла. Эфемерный силуэт юноши с белыми ресницами начал таять, растворяясь в седых завитках пара. Хёнджин отчаянно рванулся вперед, расплескивая горячую воду, его пальцы сомкнулись там, где мгновение назад виднелся бледный край чужого рукава, но поймали лишь влажный воздух.       — Папа! Не уходи! — выдохнул он, и его голос сорвался, отразившись от мраморных стен глухим, надтреснутым эхом.       Но призрак исчез. Оставив после себя лишь звенящую тишину и тяжелый, удушливый аромат сандала, который теперь казался Хёнджину самым прекрасным запахом в мире. Ведь этот запах приносил ему не боль, не крики павших воинов и не гримасы казненных друзей, а покой. Тихий, материнский покой, которого он был лишен всю свою жизнь.       Хёнджин медленно опустился обратно в воду, чувствуя, как его тело наливается свинцовой слабостью. Раньше видения пугали его. Он бежал от призраков прошлого, забивался в углы, пытался утопить их в вине или заглушить яростью. Но этот омега с седыми прядями в черных волосах был другим. Он был единственным, кто смотрел на него без осуждения, без страха и без жажды власти.       Он ждет меня здесь, — пронеслось в затуманенном мозгу императора. — В этом тумане... в этой воде... он может вернуться.       Хёнджин жадно втянул носом влажный воздух. Его легкие горели, в голове шумело, но он чувствовал странный подъем. Безумие, заботливо взращенное Бан Чаном, теперь обрело для Хёнджина смысл и цель.       — Завтра, — прошептал он, глядя на то место, где стоял призрак. — Завтра вечером я приду снова. И послезавтра. Каждый вечер, когда солнце будет садиться за крыши дворца, я буду здесь. С тобой.       Его не пугало, что после этих ванн руки дрожали так, что он не мог удержать палочки для еды. Его не пугало, что кожа становилась всё бледнее, а в уголках глаз лопались сосуды. Хёнджин был готов отдать все свои оставшиеся силы за одну лишь возможность снова увидеть белые ресницы и почувствовать эфемерное присутствие того, чьего тепла ему не хватало все двадцать с лишним лет.       Он решил, что это будет его тайной. Даже Ёнбок не должен знать. Ёнбок попытается «спасти» его, вытащить из этой воды, вернуть в холодный мир реальности, где за каждым углом стоит Бан Чан. А Хёнджин больше не хотел спасаться. Он хотел домой - туда, где туман ласкает кожу, а папа улыбается ему из темноты.       Когда Хёнджин наконец вышел из купальни, его шатало. Он тяжело оперся о косяк двери, и стражник-гвардеец, заметив это, бросился было на помощь, но император оттолкнул его с неожиданной силой.       — Не трогай меня, — прошипел он. Глаза его блестели лихорадочным, почти неземным светом. — Завтра приготовьте ванну на час раньше. И добавьте больше масел. Я хочу, чтобы аромат был гуще.       Стражник поклонился, не смея ослушаться.

***

      Кабинет главнокомандующего тонул в сумерках, нарушаемых лишь лихорадочным плясом пламени в камине. Бан Чан сидел за столом, заваленным картами и донесениями. На его плече всё еще ныла рана от стрелы Хёнджина, но куда сильнее его жгла уверенность в собственной непогрешимости.       Тихий стук прервал его размышления. В комнату вошела верная тень, бледный как полотно. В его руках был небольшой свиток, запечатанный черным воском с оттиском горного волка - знаком одного из северных кланов Джиндао.       — Господин… Это нашли темнице, где пытали наемников с нападения у Храма Неба.       Чан резким движением выхватил свиток. Черный воск треснул под его пальцами. По мере того как его глаза бежали по строчкам, лицо альфы превращалось в ледяную маску.

«Кровь за кровь. Голова за голову. Тот, кто обезглавил нашего губернатора на площади Джиндао и отправил его останки кронпринцу Минхо как насмешку, не заслуживает легкой смерти. Но месть кланов не ограничится лишь псом Хёнджином. Семья Юно должна быть вырезана под корень. Пусть Храм Неба станет их братской могилой, и безумный Император, и его омега, и его выродок-дочь, и его верная тень Бан Чан - все падут. Наш заказ оплачен честью Севера.»

      Свиток выпал из немеющих пальцев. В кабинете стало нестерпимо тихо.       Бан Чан медленно поднялся, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику. Он совершил катастрофическую, дилетантскую ошибку. Казнь наемников была не просто поспешной, она была самоубийственной.       Эти люди не были наняты Джехёном. Они были псами северных кланов, которые жаждали мести за того самого губернатора, которого Хёнджин когда-то жестоко казнил в Джиндао. Они не делали различий между «безумным» Императором и его «преданным» братом. Для них вся кровь династии Юно была проклята.       Я убил участников слишком рано... — пронеслось в его голове. — Я сам уничтожил ниточки, ведущие к настоящим заговорщикам. И теперь, если Совет узнает об этом письме, всё будет выглядеть так, будто я намеренно скрыл следы заговора северян, чтобы скрыть свою халатность… или своё соучастие.       Теперь он понимал, почему наемники у Храма Неба сражались с такой фанатичной яростью. Они не просто хотели убить императора, они метили и в него, в Чана. А он, ослепленный желанием поскорее избавиться от Хёнджина и запереть Ёнбока, не заметил, как за его спиной выросла гильотина куда страшнее.       Если северные кланы объединились в своей ненависти к Хёнджину, значит, они уже здесь, во дворце. Возможно, они те самые стражники, которые подают Императору вино. Или слуги, которые зажигают те самые «сандаловые» свечи.       Чан подошел к окну, глядя на темные очертания павильона, где спал Ёнбок. Его игра в гениального кукловода дала трещину. Он думал, что управляет безумием брата, но на самом деле он лишь подготовил почву для тех, кто хотел стереть их всех с лица земли.       — Халатность… — прошептал он, сминая письмо в кулаке. — Нет. Это приговор.       Если Хёнджин умрет сейчас, северяне ударят по Дахэ и Ёнбоку, а у Чана больше нет пленных, чтобы узнать, когда и где это произойдет. Он сам выбил у себя почву из-под ног, спихнув всё на Джехёна. Теперь любая его попытка защититься будет выглядеть в глазах выживших лоялистов как попытка узурпатора замести следы.       Чан понял, его время стремительно сокращается. И враг больше не сидит на троне. Враг дышит ему в затылок из холодного тумана Севера.       Следующим вечером, за день обдумав все возможные варианты событий в своей голове, Бан Чан решил идти к Хенджину. То, что он собирался предложить Императору, казалось ему лучшим исходом. Тем самым они искоренят шпионов и предателей из стен дворца, и одновременно припугнут своей жестокостью северные кланы. А те испугаются. Волки все равно что шавки, увидят, как их стаю косят одним за другим с особой жестокостью, сразу позакрывают пасти. Так всегда было. Третий принц знал.       Бан Чан вошел в императорские покои, когда Хёнджин только вышел из своей ванны. Император выглядел призрачно: его кожа казалась почти прозрачной, а глаза, подернутые лихорадочным блеском, никак не могли сфокусироваться на лице брата. Запах сандала, тяжелый и сладкий, тянулся за ним шлейфом, заполняя комнату ароматом надвигающейся беды.       Чан склонился в глубоком поклоне, скрывая за маской преданности холодный расчет. Он знал, что сейчас лучший момент, чтобы направить паранойю Хёнджина в нужное ему русло.       — Ваше Величество, — голос Чана был низким и тревожным. — Мы хоть и поняли кто стоял за нападением у Храма Неба, но я не мог остановиться и копал дальше. Моим людям удалось узнать кое-что важное.       Хёнджин медленно повернул голову, вглядываясь в брата сквозь пелену своего затуманенного сознания.       — Джехён? — выдохнул он. — Он успел сделать что-то даже в изгнании?       — Хуже, — Чан сделал шаг ближе, понижая голос до заговорщического шепота. — За Джехёном стоят северные кланы. Те самые, чью гордость вы раздавили в Джиндао. Нападение у Храма Неба было лишь началом. Ответьте себе, брат, откуда наемники могли знать точный час вашего выезда? Откуда они знали, что охрана будет ослаблена для ритуала?       Хёнджин замер. Его пальцы судорожно вцепились в шелковый рукав халата.       — Шпионы… — прохрипел он. — В моем доме?       — Они повсюду, — продолжал Чан, подливая масла в огонь безумия. — Они подают вам еду, они стелют вам постель, они зажигают ваши свечи. Выходцы из северных провинций заполонили дворец как крысы. Каждый евнух, рожденный за перевалом Джин, каждый слуга, чья семья живет на севере - это потенциальный убийца, ждущий сигнала от вашего брата.       Хёнджин резко вскочил, но пошатнулся - ноги плохо слушались его. В его глазах вспыхнул тот самый страшный, неконтролируемый гнев, который так долго взращивал Чан. Образ «призрачного папы», который он видел в ванне, смешался с образом окровавленных наемников. Ему казалось, что стены покоев сжимаются, а из теней на него смотрят сотни ненавидящих глаз.       — Вырезать… — выдохнул Император. — Вырезать их всех.       — Это единственное верное решение, — Чан склонил голову, скрывая торжествующую улыбку. — Мы должны начать массовые чистки. Никто из северян не должен остаться в стенах дворца к завтрашнему утру. Тюрьмы будут полны, но зато вы будете в безопасности.       — Делай что хочешь! — выкрикнул Хёнджин, швыряя нефритовую чашу в стену. Она разлетелась на тысячи острых осколков. — Пусть кровь северных крыс зальет дворы! Я не дам им забрать мой покой!       Чан поклонился еще раз и быстро вышел. Ему не нужно было повторять дважды.       Этой же ночью дворец содрогнулся от криков. Гвардейцы Чана врывались в каморки слуг, вытаскивая людей из постелей. Не щадили ни стариков, ни женщин, ни даже юных евнухов. Вина была одна - северное происхождение.       Бан Чан стоял во внутреннем дворе, наблюдая, как вереницы связанных людей уводят в сторону подземелий, где на рассвете их казнят по одному. Он знал, это не поможет найти настоящих заговорщиков клана волка, но это создаст такой хаос, в котором смерть Императора от «несчастного случая в ванне» покажется лишь еще одним пунктом в списке трагедий. А главное, теперь все улики его собственной халатности у Храма Неба будут погребены под горами новых тел.       Ёнбок, прижав к себе проснувшуюся от шума Дахэ, смотрел из окна своего павильона на факелы, мечущиеся по двору.

***

      Утро началось непривычно, без резких теней на потолке и без сдавливающего чувства в груди. Хёнджин открыл глаза и впервые за долгое время ощутил, что его тело слушается его. Боль в висках, ставшая за последние месяцы привычным фоном, исчезла, оставив после себя удивительную, звенящую легкость.       Он повернул голову и увидел Ёнбока. Супруг спал, его лицо в утренних сумерках казалось безмятежным. Хёнджин почувствовал внезапный прилив нежности, такого ясного, острого чувства, какого не ощущал с самой весны. Он осторожно коснулся кончиками пальцев щеки омеги, любуясь тем, как подрагивают его ресницы.       — Просыпайся, — прошептал Хёнджин, когда Ёнбок зашевелился. — Посмотри, какой сегодня чудесный день.       Ёнбок открыл глаза и замер, вглядываясь в лицо мужа. Он ожидал увидеть там привычную муть, лихорадочный блеск или отрешенность, но встретил глубокий, осознанный взгляд.       — Тебе… тебе лучше? — Ёнбок приподнялся на локтях, боясь спугнуть это мгновение.       — Мне просто хорошо, — Хёнджин легко поднялся с постели и сам распахнул тяжелые шторы. Зимний, белый солнечный свет залил комнату. — У меня такое чувство, будто я проснулся после долгой, тяжелой спячки. Знаешь, мне так много хочется сделать сегодня. Давай пойдем к Дахэ?       Весь этот день прошел в каком-то солнечном мареве. Хёнджин был полон жизни. Он сам расставлял игрушки для дочери, смеялся, когда она пыталась схватить его за нос, и обсуждал с Ёнбоком планы на будущую осень. Он говорил о государственных делах здраво и рассудительно: упомянул о необходимости снизить налоги в северных провинциях, чтобы усмирить недовольных, и о том, что нужно выделить новые земли для постройки школы искусств.       — Я наконец-то понял, как всё устроить, — говорил он, пока они гуляли по дальнему саду, укутанные в меховые верхние одежды. В этом саду весной и летом цвели хризантемы, но сейчас все вокруг облепил снег. — Чан слишком увлекся репрессиями, я завтра поговорю с ним. Нужно вернуть мир во дворец, Ёнбок-а. Людям страшно, а страх - плохой союзник для трона.       Ёнбок слушал его, и в его душе расцветала надежда. Он видел перед собой того самого человека, за которым пошел бы на край света. Хенджин касался живота Ёнбока, рассуждая о том, что следующей весной они обязательно съездят к целебным источникам в императорское поместье на юге.       — Там воздух чистый, — мечтательно произнес Хёнджин, поправляя прядь волос на лбу супруга. — Тебе и малышу это будет полезно. Дахэ подрастет, сможет уже ходить сама… Мы будем счастливы, вот увидишь. Все эти призраки… они просто отступили.       Ёнбок верил ему. Он не мог не верить, видя эту твердую походку и слыша этот уверенный голос.       К вечеру Хёнджин выглядел немного уставшим, но это была приятная усталость человека, который плодотворно провел день. Когда сумерки начали сгущаться, он нежно поцеловал Ёнбока в висок.       — Я засиделся, — мягко сказал он. — Тело немного ноет от непривычной активности. Схожу в купальню, расслаблюсь перед сном, и сразу к вам.       — Хочешь, я пойду с тобой? — спросил Ёнбок, поднимаясь.       — Нет, отдыхай, — Хёнджин обернулся в дверях и улыбнулся своей самой ослепительной улыбкой. — Ты сегодня тоже устал. Я быстро. Наберусь сил для завтрашнего дня, у нас много дел в Совете.       Ёнбок проводил его взглядом, чувствуя, как сердце наполняется теплом. Он не заметил, как за спиной Хёнджина, в темном коридоре, бесшумно скользнула фигура слуги с подносом, на котором стояли новые флаконы с сандаловым маслом.       Хёнджин шел по коридору легким шагом, полный предвкушения завтрашнего дня, планов и новой жизни. Он толкнул тяжелые двери купальни, вдыхая уже привычный, густой пар. Ему казалось, что сегодня вода будет особенно целебной. Он не знал, что его организм, собравший последние крупицы сил для этого «трезвого» дня, больше не имел защиты.       Двери за Императором закрылись с глухим стуком, отрезая его от мира живых, от смеха Дахэ и тепла Ёнбока. Хёнджин шагнул в туман, уверенный, что завтра начнется его новая эпоха.

***

      Хёнджин шёл по длинным коридорам дворца, и каждый его шаг отдавался гулким эхом в тишине наступивших сумерек. Его глаза, под которыми сейчас прослеживались плотные тени от болезни и от многонедельной бессонницы, горели лихорадочным, почти сверхъестественным светом. Тело казалось неестественно лёгким, словно он не шёл, а парил над холодным мрамором пола.       В голове его пульсировала только одна мысль, одна цель, затмевающая всё и теплоту сегодняшнего дня с Ёнбоком, и лепет Дахэ.       Он обещал. Он сказал, что вернётся сегодня.       Вчерашнее видение в купальне было настолько отчётливым, что Хёнджин до сих пор чувствовал на своей коже прикосновение прохладного тумана, из которого соткался папа. Образ юноши с белыми ресницами не выходил у него из головы. Папа прошептал ему тогда, перед тем как растаять:       Приходи завтра. Я покажу тебе место в саду... там, под камнями, зарыта правда.       Хёнджин сгорал от нетерпения. Правда о смерти его папы - тайна, которую так тщательно скрывали летописи и Император Юно, была так близко. Он был уверен, что как только узнает её, всё безумие прекратится. Он поймёт, кто враг, а кто друг. Он очистит своё имя и защитит свою семью.       Хёнджин шёл по бесконечным пагодам дворца, и тишина вокруг была настолько абсолютной, что становилась оглушительной. Ему казалось, что он слышит, как кровь толкается в его висках - тягуче, тяжело, словно в жилах текла не жизнь, а расплавленный свинец. Мысли кружились в голове пчелиным роем, жаля изнутри, не давая ни секунды покоя.       Он мельком взглянул на свои ладони. Хёнджин - альбинос, дитя света, чья кожа должна была сиять чистотой. Но теперь, в сумерках коридоров, его бледность казалась ему цветом савана. Сколько бы слуги ни терли его руки мочалками с розовой водой, сколько бы ни лили благовоний, он всё равно видел под ногтями темную, запекшуюся корку. Кровь, из которой выросла его корона, въелась в поры навсегда.       Дитя света, ставшее императором тьмы, — горько подумал он, толкая дверь в предбанник.       В памяти всплыли письма. Те самые, из холодгой Вангу. Тогда, в холодном одиночестве, слова Чана казались ему единственным спасением, глотком надежды. Чан так красочно описывал каждый жест Минхо, каждую улыбку, которую тот дарил Ёнбоку. Чан писал, как Минхо касается руки его омеги за ужином, и каждое слово было каплей яда, которую Хёнджин добровольно глотал, захлебываясь от ревности и боли.       Теперь, проходя сквозь клубы первого пара, он осознавал, Чан не информировал его. Чан травил его. Он методично взращивал в нем зверя, поливая его яростью и обидой, чтобы однажды Хёнджин вернулся и разорвал эту идиллию в клочья. Хёнджин пришел. Он убил. Но зверь не ушел вслед за Минхо, он остался внутри, и теперь, когда врагов не осталось, он начал медленно пожирать самого Хёнджина.       — Мой верный Чан... — прошептал он, заходя в горячую воду.       Чан был единственным, кто не отводил глаз, когда другие министры дрожали от страха или отвращения. Чан был тем, кто заботливо подносил кубок с вином, когда государственные дела становились невыносимым бременем. Но вчера... вчера Хёнджин поймал его взгляд. Чан смотрел на пустой трон, когда думал, что император увлечен галлюцинациями. В этом взгляде не было ни тени преданности. Только холодный, сухой расчет. Как у ювелира, оценивающего огранку камня. Или как у мясника, присматривающегося к туше.       Хёнджин закрыл глаза, вдыхая густой, сладковатый пар, не замечая, как тот обжигает гортань. Он знал, что Чан дергает за ниточки его измотанных нервов, как кукловод. Он знал, что стал марионеткой. Но страх остаться в этой ледяной темноте наедине с призраком Минхо и окровавленным папой был сильнее жажды власти.       Когда-то он был готов отдать Чану всю Империю, все земли и все жизни, лишь бы тот продолжал стоять за плечом. Лишь бы он продолжал вкрадчиво шептать, что Хёнджин всё сделал правильно. Что он не монстр. Что он - Император.       Он остановился перед тяжёлыми дверями императорской купальни. Его руки мелко дрожали, когда он толкнул створки. Ядовитый туман окутал его лицо, даря ложное чувство безопасности. Хёнджин погрузился глубже, позволяя пчелиному рою в голове наконец затихнуть. Он не знал, что в белом мареве, его ждет лишь вечная, немая тишина.       — Папа… я здесь, — сорвалось с его сухих губ.       Из помещения навстречу ему хлынул густой, плотный пар. Сегодня он был особенно тяжёлым, с каким-то странным, липким сладковатым привкусом, который оседал на языке металлическим осадком. Но Хёнджин не обратил на это внимания. Для него этот запах стал запахом надежды, запахом встречи.       Он шагнул внутрь, и двери за его спиной тяжело захлопнулись.       Хёнджин сделал глубокий, жадный вдох. Скрытые в ароматах частицы ртути мгновенно проникли в его лёгкие, всасываясь в кровь и устремляясь к истерзанному мозгу. Он не почувствовал боли, только мгновенное головокружение, которое принял за благоговение перед присутствием духа.       В клубах серого пара, который сегодня казался почти осязаемым, он снова увидел знакомый силуэт. Тонкая фигура в белых одеждах стояла на самом краю бассейна, и белые ресницы призрака мерцали в полумраке, словно иней.       — Ты пришёл… — выдохнул Хёнджин, делая ещё один шаг вперёд, в самую гущу ядовитого марева.       Его сознание начало медленно уплывать. Ему казалось, что папа протягивает к нему руку, указывая путь к той самой правде, скрытой под камнями и толщей земли. Хёнджин не осознавал, что с каждым вдохом его сердце бьётся всё медленнее, а реальность окончательно подменяется смертельной иллюзией. Он видел не яд, а спасение. Не конец, а начало разгадки.       Он медленно начал спускаться в воду, которая сегодня была обжигающе горячей, полностью доверяя себя туману и призраку, который манил его всё дальше, туда, где не было боли, а только вечный, холодный покой.       Хёнджин не чувствовал боли в обожженных кипятком легких, не чувствовал, как кружится голова от ядовитой сладости пара. Весь мир сузился до узкого прохода в тумане, который вел его не к выходу, а вглубь собственного кошмара.       Призрак папы плыл впереди, едва касаясь босыми ногами мраморных плит. Он вывел Хёнджина из купальни или Императору лишь казалось, что он вышел? Пространство исказилось. Хёнджин медленно поднялся из воды, которая теперь казалась ему не горячей, а густой и вязкой, словно кровь. Пары ртути окончательно стерли грань между палящим жаром купальни и ночной прохладой сада.       Папа остановился у старых, поросших лишайником камней в самом заброшенном углу императорского сада. Здесь земля была сухой и мертвой, словно проклятой. Тонкий бледный палец наложника указал вниз.       Хёнджин замер. У камней, прислонившись спиной к корявому стволу мертвой сливы, сидел Минхо.       Минхо... мой вечный сотрапезник в этом пиру безумия.       Старший брат выглядел так же, как в день своей смерти, в императорских верхних одеждах. Но в его взгляде больше не было той яростной гордости, которая пугала Хёнджина. Минхо смотрел на него с усталой, почти жалостливой нежностью. Он не представлял опасности. Он был лишь еще одним стражем этой страшной могилы.       — Копай, — прошелестел голос папы, сливаясь с шумом ветра.       Хёнджин упал на колени. Он забыл, что он Император. Забыл про чистоту своих одежд. Он вгрызался в сухую, твердую землю пальцами, сдирая ногти в кровь. Земля забивалась под кожу, боль была острой, но она помогала ему не провалиться в окончательное забытье. Он копал с одержимостью безумца, пока пальцы не ударились о нечто твердое.       Вытащив небольшую шкатулку, обернутую в истлевшую, почерневшую от времени парчу, Хёнджин прижал её к груди. Парча рассыпалась в прах под его ладонями.       Он открыл крышку. Правда оказалась страшнее, чем все интриги императриц-матерей.       Истлевшая парча шкатулки, которую он чудом отыскал в этом болезненном видении, жгла пальцы сильнее, чем ртутный пар, лёгкие.       Он лихорадочно перебирал письма. Почерк его папы, изящный и летящий, постепенно складывался в картину грандиозного предательства.       Его папа не был случайной прихотью Императора Юно. В этих письмах дышала настоящая, запретная страсть. Юно, суровый и холодный правитель, любил этого омегу настолько, что решился на безумие: подготовил указ, лежащий здесь же, на дне шкатулки. Хёнджин должен был стать законным наследником. Не вторым после Минхо, не запасным вариантом, а единственным. Юно собирался отстранить всех старших сыновей ради ребёнка от любимого мужчины.       Они узнали… — пронеслось в голове Хёнджина. — Императрицы-матери. Они объединились против него и устранили.       Его папу убили не из банальной ревности. Его уничтожили как политическую угрозу. Женщины, чьи сыновья должны были наследовать империю, не могли допустить, чтобы безродный омега и его «золотой мальчик» лишили их власти.       Но самым страшным было осознание роли Бан Чана.       Хёнджин сжал края шкатулки так, что дерево хрустнуло. Перед глазами всплыли бесконечные пиры, где Чан заботливо подносил ему кубок. Вспомнились крики казнённых слуг - выходцев с севера, после которых Чан шептал ему:       Ты всё сделал правильно, государь. Ты - лучший Император. Только ты имеешь право судить.       Отрезвление пришло через пик безумия. Теперь он видел всё. Бан Чан методично, год за годом, взращивал в нём монстра. Ему не нужен был сильный правитель, ему нужен был обезумевший тиран, захлёбывающийся в собственной паранойе. Чан ждал, когда народ возненавидит Хёнджина настолько, что сам попросит «верного защитника» навести порядок.       — Минхо… — Хёнджин зажмурился, и из глаз его выкатились слёзы, мгновенно испаряясь в жаре купальни.       Он убил старшего брата. Того, кто, возможно, никогда не был его врагом. Минхо просто подчинялся воле отца, он был такой же жертвой в этой игре, как и папа Хёнджина. А он, подначиваемый шепотом Чана, собственноручно устранил единственного законного претендента, расчистив Чану дорогу к власти.       Внезапно видение сада начало меркнуть. Образ Минхо у камней окончательно растаял, а папа с белыми ресницами печально коснулся его лба на прощание.       Хёнджин снова оказался в императорской купальне. Шкатулки в руках не было лишь пустые ладони, побелевшие от кипятка. Но знания, полученные за гранью разума, остались. Каждое слово из тех писем выжглось в его мозгу.       — Ты… — прохрипел он, глядя на тяжёлые двери купальни, обращаясь к Чану, словно тот стоял за ними верным псом. — Ты сделал меня своим палачом.       Он попытался подняться, но ноги подкосились. Сердце, отравленное ртутью и осознанием истины, билось с перебоями. Он был Императором огромнейшей Империи, простиравшейся от юга до севера, но на деле он был лишь сломанной куклой в руках человека, которому доверял больше всех.       Хёнджин опустился обратно в воду, чувствуя, как сознание окончательно покидает его. У него больше не было сил сражаться. Правда убила в нём волю к жизни быстрее, чем яд в воде. Последнее, что он увидел перед тем, как его глаза навсегда затянуло пеленой - это лицо Ёнбока в его памяти.       Уходи… — была его последняя мысль. — Ёнбок-а, бери Дахэ и беги. Пока он не сделал с вами то же самое…

***

      Ночь в императорском саду была неестественно тихой. Бан Чан стоял в тени высокой пагоды, наблюдая за тем, как Хёнджин, пошатываясь, уходит прочь от развороченной земли в сторону купален. Из окна своего кабинета он видел всё: как брат, ведомый призраками своего разрушающегося разума, рыл землю голыми руками, как достал шкатулку и как замер над ней в оцепенении.       Чан подождал, пока силуэт Императора исчезнет за дверями, и только тогда вышел из тени.       Он подошел к яме бесшумно, его сапоги едва касались травы. На нем были безупречные перчатки из черной кожи - он не мог позволить себе, чтобы грязь забилась под ногти или пятна крови Хёнджина остались на его коже. Он должен был выглядеть безупречно, когда придет время утешать двор.       Опустившись на одно колено, Чан поднял шкатулку. Истлевшая парча рассыпалась в прах, обнажая дерево, которое хранило тайну два десятилетия. Он открыл крышку.       Внутри лежали письма и старый указ. Чан медленно перечитывал их, и свет луны подчеркивал его пугающе спокойное лицо. Ни один мускул не дрогнул на его скулах. Для него эти признания в любви и доказательства легитимности Хёнджина не были историей великой страсти или трагедии. Это была лишь досадная улика, ошибка покойного отца, которую нужно было исправить. При этом Бан Чан уже долгое время знал о неизданном указе почившего Императора Юно.       Ты всё-таки нашел это, Хёнджин, — подумал Чан, аккуратно складывая письма и пряча их во внутренний карман доспеха. — Но правда - это роскошь, которую ты не можешь себе позволить.       Он зарыл пустую шкатулку обратно, вдавливая её глубоко в липкую землю подошвой сапога, и аккуратно разровнял почву. Он знал, что через час, когда ртутные пары в купальне сделают свое дело, эти письма стали бы единственным оружием, способным уничтожить его самого. Но теперь их не существовало.       Его мысли были холодными и расчетливыми. Уничтожение справедливости, с этими письмами исчезает последняя надежда на то, что имя наложника будет очищено. Правда о любви Юно умрет вместе с Хёнджином. Очернение Минхо, где старший брат навсегда останется в памяти народа как «завистливый предатель», пытавшийся узурпировать трон. Завтра Империя узнает, что «Безумный король» не выдержал тяжести короны и скончался от болезни сердца. Его будут помнить как тирана, чье правление было кровавым пятном. Сам Чан взойдет на трон как «единственный достойный». Он станет спасителем, который восстановил порядок после хаоса. Никто и никогда не узнает, что он был архитектором этого кошмара.       Чан выпрямился, стряхнул невидимую пылинку с рукава и посмотрел на здание купален, над крышей которых поднимался едва заметный пар. Он еще не знал, что Хёнджин уже сделал свой последний вдох, но он знал, что это неизбежно.       Правда не была скрыта - она была стерта. Бан Чан победил абсолютно.       Он развернулся и спокойным шагом направился к дворцу. Ему еще предстояло обнаружить тело брата и сыграть роль самого преданного и убитого горем человека в этой Империи.       Тяжелые двери кабинета захлопнулись, отсекая Бан Чана от хаоса дворцовых коридоров. Здесь царил полумрак, разбавляемый лишь неровным оранжевым отблеском огня в камине. Чан подошел к массивному столу и выложил на него то, что только что вырвал из недр земли: стопку пожелтевших писем и императорский указ.       Он действовал методично, с холодным спокойствием хирурга. Сняв черные кожаные перчатки, он взял первый лист - письмо наложника, написанное тем самым изящным почерком, который так поразил Хёнджина. Чан поднес его к пламени. Бумага неохотно сворачивалась, чернела, а затем вспыхивала ярко-желтым цветом.       Один за другим он скармливал огню секреты династии. Вспыхнул указ Юно, который мог бы сделать Хёнджина законным наследником. Вслед за ним отправились письма, доказывающие любовь Императора к отцу Хёнджина и заговор императриц. Каждая сгоревшая строчка была еще одним гвоздем в крышку гроба истины. С этим пеплом исчезала единственная надежда на то, что Хёнджин когда-нибудь узнает, кем он был на самом деле, и кто виноват в его боли.       Правда - это яд, — думал Чан, помешивая кочергой догорающие клочки. — Я избавляю тебя от неё, брат. Теперь ты просто безумец, а я - твоя единственная опора. Даже если ты об этом уже не узнаешь.       Последний свиток, тот самый не обнародованный указ, превращался в серые хлопья, когда тишину кабинета разорвал грохот.       Двери распахнулись так сильно, что ударились о стены. В комнату ворвались слуги и начальник стражи. Их лица были белее мела, а в глазах застыл первобытный ужас.       — Ваше Высочество! — выдохнул один из них, падая на колени. — Беда! В купальнях... Его Величество!       Чан медленно обернулся. Он всё еще держал в руке кочергу, а на его лице не дрогнул ни один мускул. Его ледяное спокойствие на фоне их паники казалось зловещим. В камине за его спиной как раз догорала последняя улика, способная его уничтожить.       — Говори, — коротко приказал он.       — Император... Хёнджин... он мертв! — прокричал слуга, заходясь в рыданиях. — Мы нашли его в воде... Он не дышит!       Чан замер на мгновение. Внутри него вспыхнуло торжество, такое острое, что на секунду перехватило дыхание. Всё закончилось. Письма сожжены, свидетелей нет, а трон теперь пуст. Идеальная синхронность: правда исчезла в пепле в ту самую минуту, когда её последний защитник перестал дышать.       Чан резко бросил кочергу в огонь, она с лязгом ударилась о камень, и мгновенно надел на себя маску неописуемого шока.       — Что ты несешь?! — его голос сорвался на идеальную ноту отчаяния. — Его Величество Император?! Быть не может!       Он бросился к выходу, на ходу отдавая приказы, которые уже давно отрепетировал в своей голове. Он бежал по коридорам, и его плащ развевался за спиной, как крылья огромного ворона. Он бежал к телу брата, зная, что теперь никто и никогда не сможет оспорить его версию истории.       Бан Чан - третий принц династии победил. Правда стала пеплом, а пепел не умеет говорить.