ни хороший, ни плохой

      Воздух в императорской купальне был настолько тяжелым от пара и запаха сандала, что казался осязаемым. Когда Бан Чан переступил порог, он на мгновение замер, позволив туману окутать себя. Его взгляд, холодный и расчетливый, первым же делом скользнул к бассейну.       Хёнджин лежал, откинув голову на мраморный бортик. Его лицо, белое, как тончайший фарфор, в этом неверном свете казалось почти светящимся. Он выглядел не как жертва яда, а как изможденное дитя света, которое наконец нашло свою тень.       Слуги, стоявшие вокруг на коленях, содрогались в рыданиях. Начальник стражи, опустив голову, не смел поднять глаз на главнокомандующего.       Чан выдержал паузу. Он медленно подошел к краю бассейна, чувствуя, как влага оседает на его дорогих одеждах. Внутри него пела тишина, та самая победная тишина, ради которой он сжег письма и предал брата. Но когда он заговорил, его голос дрогнул так натурально, что даже самые проницательные придворные не заподозрили бы лжи.       — Брат?.. — прошептал он, и этот шепот сорвался на хрип. Чан упал на колени прямо в воду, не заботясь о том, что его одежда намокла. Он схватил холодную руку Хёнджина, прижимая её к своему лбу. Его плечи мелко затряслись, он разыгрывал спектакль своей жизни, оплакивая человека, которого сам же и подтолкнул к краю. — Хёнджин?.. Нет! О Небо, только не сейчас, когда тебе едва стало лучше! — выкрикнул он, и его голос эхом отразился от высоких сводов купальни. — Лекари! Где эти никчемные псы?! Почему они допустили это?! — Он резко обернулся к застывшим стражникам, и в его глазах пылал яростный, притворный гнев. — Смотрите на него! Наш Император... он сгорел. Его сердце, измученное печалью по отцу и предательством врагов, не выдержало. Это была тихая, трагическая болезнь разума и тела, которая точила его все эти месяцы. — Чан поднялся, тяжело дыша. Он выглядел как человек, чей мир только что рухнул, но в его приказах уже звучала сталь нового правителя. — Объявите всему дворцу и Совету: Император Хёнджин скончался от внезапного приступа слабости. Его разум, ослабленный недугом, наконец нашел покой. Никаких домыслов! Никаких слухов! Любой, кто посмеет осквернить память моего брата разговорами о чем-то ином, ответит своей головой. — Он снова посмотрел на Хёнджина. В тумане купальни тело брата казалось уже не человеком, а мраморным изваянием - памятником амбициям самого Чана. Прежде чем отдать приказ слугам, о том, чтобы вынести тело, Чан властным жестом велел всем отступить к самым дверям. — Оставьте нас, — его голос был глухим от нахлынувших «чувств». — Я хочу простить своего брата в последний раз. Наедине.       Слуги и стража, пятясь и кланяясь, скрылись в густом пару у выхода. Когда тяжелые створки почти сомкнулись, Бан Чан медленно выпрямился. Маска скорби сползла с его лица, оставив лишь пугающую, застывшую пустоту.       Он выпрямился. Вода, еще теплая и пахнущая смертью, лениво плескалась у его сапог. Чан наклонился над телом Хёнджина, всматриваясь в каждую деталь. Он не верил в призраков и не боялся мертвецов, он боялся только ошибок.       Его пальцы, все еще пахнущие гарью от сожженных писем, коснулись шеи Хёнджина. Он нажал на сонную артерию, долго и пристально ожидая хотя бы малейшего толчка крови.       Тишина.       Пульса не было.       Затем Чан взял Хёнджина за подбородок и слегка повернул его голову. Кожа Императора была пугающе бледной, почти прозрачной, а губы приобрели тот едва заметный синеватый оттенок, который оставляют после себя ртутные пары. Чан заглянул в его полуоткрытые глаза. Там, в застывших зрачках «дитя света», больше не было ни безумия, ни боли, ни той пугающей ясности, что вспыхнула в нем в последний день. Только пустота.       Теперь ты действительно свободен, Хёнджин, — подумал Чан, и уголок его губ дрогнул в едва уловимой, почти нежной усмешке. — Ты искал тень, и ты её нашел. Она - это я.       Чан провел ладонью по лицу брата, закрывая ему веки. Это был не жест милосердия, а финальный штрих художника, завершающего картину. Он убедился: Хёнджин не просто мертв, он стерт. Из него ушла та искра, которая заставляла Чана чувствовать себя «вторым», «тенью», «верным псом».       Он выпрямился, поправил мокрый рукав и бросил последний взгляд на тело. Никаких записок, никаких признаков борьбы, никакой правды под ногтями, только истощенный безумием альфа, чье сердце просто устало биться.       — Спи спокойно, Император, — негромко произнес Чан, и в его голосе прозвучало истинное облегчение. — Твоя Империя в надежных руках.       Он развернулся к дверям, и когда он вышел к слугам, его лицо снова было искажено гримасой невыносимой боли.       — Забирайте его, — бросил он гвардейцам, закрывая лицо рукой. — Бережно. Как если бы он всё еще мог чувствовать боль.       Ёнбок должен узнать об этом от меня. Лично. — подумал он, едва представляя как расскажет об этом омеге.       Бан Чан выходил из купальни с гордо поднятой головой, в то время как за его спиной слуги бережно поднимали безжизненное почившего Императора.       Шоу закончилось.       Началась эпоха великого регента, который похоронил правду в огне, а своего брата в шелках императорской скорби.

***

      Ночной воздух в покоях Ёнбока был пропитан тревожным ожиданием. Омега резко сел в постели, обливаясь холодным потом. Снаружи, за тонкими перегородками, творилось неладное: глухие выкрики стражи, топот десятков ног и чей-то надрывный плач вдалеке.       Ёнбок, не зажигая свечи, бросился к колыбели Дахэ. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Он прижал к себе сонную, захныкавшую дочь, чувствуя, как по спине пробегает ледяной холод. Это был не просто шум - это был звук рушащегося мира.       В этот момент двери распахнулись. На пороге стоял Бан Чан. Его одежда была мокрой, волосы прилипли ко лбу, а в глазах застыла маска неподдельного, выверенного горя.       — Хёнджин... — сорвалось с губ Ёнбока. Это не был вопрос, это было осознание.       — Его больше нет, Ёнбок-а, — голос Чана был низким, надтреснутым. — Сердце. Он просто... не вышел из воды.       Ёнбок вздрогнул, словно от удара. Его глаза расширились, наполняясь диким, яростным светом. Он попытался рвануться к двери, прочь из этой комнаты, к лекарю Чхве, к своему Хёнджину, но Чан среагировал мгновенно. Он шагнул вперед и намертво перехватил омегу в дверях, заключая его в стальные объятия вместе с ребенком.       — Пусти! Убийца! — закричал Ёнбок, пытаясь вырваться, ударить его, укусить, что угодно, лишь бы освободиться. — Ты убил его! Это ты! Твои яды, твои слова! Ты уничтожил его разум, а теперь забрал жизнь!       Чан не ослабил хватку. Он прижал голову Ёнбока к своему плечу, гася его крики. Его лицо в эту секунду стало пугающе серьезным, лишенным всякой игры. Он наклонился к самому уху омеги, и его голос зазвучал ледяной сталью.       — Тише. Ты говоришь слишком громко, Ёнбок-а. Это серьезное обвинение. Но посмотри вокруг... Кто тебе поверит? У тебя нет ничего, кроме твоих слез и безумных догадок. Нет ни писем, ни свидетелей, ни доказательств. Лекарь Чхве уже подписал отчет, Император сгорел от недуга.       Ёнбок замер, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Слова Чана били точнее любого кинжала. Правда, которую он знал сердцем, была бессильна перед миром, который Чан уже перекроил под себя.       — Ты чудовище... — прошептал омега, чувствуя, как силы покидают его. Чан медленно разжал руки, позволяя Ёнбоку осесть на пол. Омега рухнул на колени, всё еще судорожно прижимая к себе Дахэ, которая начала громко плакать, чувствуя состояние папы. Волосы Ёнбока рассыпались по плечам, он выглядел окончательно сломленным, раздавленным тяжестью своей потери и своего бессилия. — Пожалуйста... — из горла Ёнбока вырвался всхлип, полный такой невыносимой боли, что даже тени в комнате, казалось, вздрогнули. — Пожалуйста, Чан... разреши мне увидеть его. В последний раз. Я только коснусь его... я должен попрощаться. Молю тебя...       Бан Чан стоял над ним, глядя сверху вниз на эту картину отчаяния. В его взгляде на долю секунды промелькнуло нечто похожее на жалость, но оно тут же растворилось в холодном расчете. Теперь, когда письма сожжены, а Хёнджин мертв, мертвец не мог заговорить.       — Хорошо, — тихо сказал Чан. — Ты увидишь его. Но помни, отныне каждое твое слово и каждый твой шаг принадлежат мне. Ради будущего твоей дочери.       Ёнбок не ответил. Он лишь прижал лицо к макушке Дахэ, содрогаясь в беззвучных рыданиях на холодном полу, пока за окном занимался первый рассвет новой, безжалостной эпохи Бан Чана.

***

      Лекарское крыло встретило Ёнбока давящей, стерильной тишиной и запахом горьких трав, который теперь навсегда станет для него запахом смерти. В центре комнаты, под тусклым светом ламп, стоял каменный стол.       Хёнджин лежал на нем, нагой и беззащитный, прикрытый лишь тонкой белой простыней, которая подчеркивала остроту его неподвижных плеч. Лекарь Чхве проявил последнюю милость к своему Императору: он аккуратно расчесал длинные светлые волосы Хёнджина, собрал их в низкий хвост и перекинул через плечо. Но эта забота лишь сильнее подчеркивала необратимость случившегося.       Губы Хёнджина, когда-то дарившие Ёнбоку нежные поцелуи, теперь были отчетливо синими. Веки были плотно закрыты, скрывая те самые глаза, в которых Ёнбок когда-то видел целый мир.       Ёнбок подошел ближе, его ноги подкашивались. Он протянул дрожащую руку и коснулся щеки мужа. Кожа была ледяной. В этой мертвенной тишине белизна Хёнджина стала пугающей, почти флюоресцентной, он словно сам источал призрачный, холодный свет, окончательно превратившись в то самое «дитя луны», о котором говорили легенды.       Глубоко внутри Ёнбок всегда знал, что этот день придет. Он видел, как Хёнджин угасает, как яд и безумие выжигают его изнутри, он боялся, что не успеет помочь... Но одно дело страшиться этого в кошмарах, и совсем другое стоять здесь, в этой беспощадной реальности, и чувствовать под пальцами холод мёртвого камня вместо живого тепла.       Силы окончательно оставили его. Ёнбок рухнул на колени рядом со столом. Его рыдания, хриплые и надрывные, эхом разлетались по холодному залу. Он уткнулся лбом в край стола, содрогаясь всем телом.       В какой-то момент он прижал свою теплую ладонь к своему еще совсем плоскому животу. Там, внутри, вопреки всей этой смерти, царившей вокруг, зарождалась новая жизнь. Маленькая, хрупкая частичка Хёнджина, которая осталась у него как последнее напоминание об их любви, о коротком счастье и о той невыносимой цене, которую им пришлось за него заплатить.       — Я сберегу его, Хёнджин-а... — шептал он сквозь слезы. — Слышишь? Я обещаю.       Но ответа не было. Только холодный свет исходил от тела Императора, который наконец нашел свою тень, оставив Ёнбока один на один с наступающей ночью Бан Чана.

***

L.O.R.D. - Han Hong       На следующее утро выпал снег. Он ложился на крыши дворца тяжелыми белыми хлопьями, скрывая под собой грязь и следы вчерашнего безумия. В покоях Ёнбока было холодно; камин не разжигали, и воздух казался застывшим, как в склепе.       Бан Чан вошел без стука. На нем уже не было мокрой одежды, он выглядел безупречно в своем темном регентском одеянии, строгий и собранный. Он остановился в нескольких шагах от Ёнбока, который сидел у окна, неподвижный, словно высеченный из льда.       — Ты понимаешь, что сейчас происходит и что будет происходить дальше? — голос Чана звучал ровно, почти буднично, лишенный вчерашнего напускного надрыва. Ёнбок не повернул головы. Он продолжал смотреть, как снег медленно заносит императорский сад. — Дахэ еще ничтожно мала, чтобы занять трон, — продолжал Чан, не дождавшись ответа. — Империя не может оставаться без головы ни дня, иначе начнется смута. Кто-то должен стать регентом.       — Я не буду регентом. Ни за что, — отрывисто бросил Ёнбок. Его голос был сухим и безжизненным.       — Я знаю, — Чан едва заметно кивнул. — Поэтому регентом до совершеннолетия Дахэ стану я. Это единственный способ сохранить порядок.       Ёнбок горько усмехнулся. В этой усмешке было больше боли, чем в криках. Он наконец перевел взгляд на Чана - пустой, лишенный всякой надежды взгляд.       — Ты думаешь, я дурак? — тихо спросил омега. — Я прекрасно понимаю, что Дахэ никогда не станет Императрицей. Ты этого не допустишь. И, честно говоря, я бы и сам не хотел для неё такой судьбы... Но Хёнджин... Хёнджин верил в это. Он любил её. Он вписал её своей прямой наследницей, потому что хотел, чтобы после него осталось хоть что-то чистое.       Чан выдержал этот взгляд, не моргнув.       — Сегодня я официально объявлю о своем регентстве на Совете. Указ уже подготовлен.       Ёнбок ничего не ответил. Он снова отвернулся к окну. Ему было всё равно. Пусть Чан забирает короны, печати, земли и жизни, он уже забрал самое главное.       — Начинаются дни официальной скорби по Хёнджину, — добавил Чан, направляясь к выходу. — Дворец погрузится в траур. Тебе стоит набраться сил, Ёнбок.       Но Ёнбок больше не слушал. Он смотрел на падающий снег, и в его голове билась только одна мысль. Он думал о том, как сильно он хочет больше никогда не существовать в этом дворце. Не дышать этим воздухом, пропитанным кровью и ложью, не видеть этих стен. Он чувствовал себя такой же маленькой снежинкой, хрупкой, обреченной растаять и исчезнуть в этой бесконечной, холодной пустоте, которую Бан Чан теперь называл своей Империей.

***

      Зал Совета министров был погружен в тяжелое, давящее безмолвие. Высокие своды, видевшие поколения императоров, теперь отражали лишь звонкий шаг Бан Чана.       Альфа стоял на верхней ступени постамента, всего в шаге от пустующего трона. На нем был строгий черный мундир, лишенный лишних украшений, одежда человека, который предпочитает действие церемониям. Перед ним склонились главы великих домов и старые чиновники, чьи спины согнулись не столько от возраста, сколько от страха перед новым правителем.       В этот день Бан Чан официально принял регентство, навсегда похоронив тайну Хёнджина под толщей новых законов и пеплом сожженных писем.       — Империя более не может позволить себе слабость, — его голос, низкий и резкий, разносился по залу, подобно ударам молота. — Старые порядки изжили себя. Мы начинаем новую эпоху.       Первым же указом Чан ввел «Меритократию меча», которая в одночасье разрушила вековое устройство общества. Он отменил привилегии по праву рождения для чиновников и военачальников. Отныне ни один сын министра не мог занять пост отца, если не провел три года в пограничных войсках, собирая налоги в грязи и участвуя в стычках. Бан Чан создавал аппарат управления, преданный лично ему, а не «памяти династии». Он возвышал таких же «псов войны», каким был сам, людей, знающих цену крови и готовых защищать трон регента, потому что их власть была его даром.       Следом началось тотальное стирание памяти. Бан Чан приказал переписать дворцовые хроники, вымарывая из истории всё, что могло бросить тень на его легитимность.

Гибель Минхо - «результатом трагического безумия Хёнджина», а кончина самого Хёнджина - «неизлечимой болезнью крови», свойственной его слабому телу.

      Правда исчезла, замененная удобной ложью, которую отныне будут учить будущие поколения.       Последним актом воли регента стало преображение самого дворца. По приказу Чана были снесены изящные беседки в саду, те самые, где Минхо когда-то читал книги в тишине, а Хёнджин искал спасения от жестокого мира. На их месте теперь раскинулись тренировочные площадки для гвардии.       Вековая тишина императорских покоев, в которой раньше слышался лишь шелест шелка и шепот интриг, навсегда сменилась яростным звоном металла и выкриками солдат. Бан Чан стоял на балконе, глядя на тренирующихся воинов, и в его глазах не было раскаяния. Он победил. Он превратил Империю в отлаженный военный механизм, где больше не было места для «детей света», призраков прошлого и хрупких омег.       А в это время в дальнем крыле дворца Ёнбок сидел у окна, прижимая ладонь к животу. Он слушал звон мечей, доносящийся с улицы, и понимал, что мир, который он знал, окончательно превратился в пепел.       Каждое утро во дворце начинается с одного и того же ритуала, ставшего для Бан Чана своего рода священнодействием. Он сидит в своем кабинете, где за окном уже раздаются первые удары тренировочных мечей, и пьет чай из тяжелой нефритовой чаши, которая когда-то принадлежала его отцу, Императору Юно.       Бан Чан медленно подносит чашу к губам и смотрит на свои руки. Они безупречны. Под ногтями нет земли из заброшенного сада, на ладонях нет пятен крови братьев. Ртуть, интриги и чужие руки сделали всё за него, оставив его кожу чистой. Но, несмотря на тепло горячего чая, Чан чувствует холод. Этот холод не идет снаружи, он рождается внутри.       Власть - это самая высокая вершина мира, и там, на пике, всегда дует ледяной ветер одиночества. Но Бан Чан никогда не обменял бы этот холод на жалкое тепло рабского повиновения или уютную тьму неведения, в которой погиб Хёнджин. Он выбрал этот лед сам.       Когда он выходит к Совету, министры и чиновники затихают, едва завидев его тень. Он подавил их всех одним лишь взглядом - тяжелым, лишенным милосердия. В его глазах они видят не просто регента и даже не императора. Они видят в нем сам Рок, неотвратимую силу, которой бесполезно сопротивляться.       Чан знает, их преданность соткана из чистого, первобытного ужаса. И пока этот страх живет в их жилах, Бан Чан находится в абсолютной безопасности. Он архитектор новой Империи, человек, который сжег свое сердце, чтобы согреть пламенем войны свой народ.       Тронный зал пуст. Свечи догорают, испуская тонкие струйки горького дыма, и в колышущемся полумраке кажется, что тени Минхо и Хёнджина всё ещё бродят по углам, шепча забытые обиды. Но Бан Чан не верит в призраков. Для него прошлое лишь плохо прописанный черновик, который он окончательно выбросил в огонь. Он верит в сталь, дисциплину и незыблемую логику силы.       Его правление началось не с пышных пиров или милостивых амнистий, а с того, что он сам называл «Великим Отрезвлением». Чан обладал холодным, хирургическим умом, он понимал, что страх - это фундамент, но на одном страхе долго не продержится ни одна корона. Чтобы народ и знать забыли о прекрасном, но безумном Хёнджине и о мудром, но мертвом Минхо, Бан Чан должен был дать им нечто более весомое.       Он дал им порядок, которого Империя не знала даже при его отце.       При Юно всё держалось на традициях и личной харизме, при Хёнджине - на капризах и галлюцинациях. Бан Чан же превратил государство в огромный, безупречно работающий механизм. Он вымел коррупцию из судов, заменив продажных судей своими «псами войны», которые судили по законам меча: быстро и окончательно. Он усмирил провинции, не оставив камня на камне от мятежных замков, и наладил поставки продовольствия так, что голод перестал быть угрозой.       Люди начали говорить, что при «Великом Регенте» дороги стали безопасными, а хлеб честным. И в этом была его главная победа. Чан знал: когда у человека полон желудок и над головой крепкая крыша, он очень быстро забывает имена тех, чья кровь была пролита ради этого спокойствия.       Он стоял посреди пустого зала, глядя на трон. Он не садился на него, он был выше этого символа. Бан Чан сам был законом. Он был тем самым ледяным ветром, который выветрил из этих стен запах роз и сандала, оставив лишь сухой, чистый запах железа и свежевыпавшего снега.

***

Nino Rota - Romeo and Juliet       Два месяца пролетели для Ёнбока как в густом, сером тумане. Он превратился в тень: бледную, почти прозрачную, лишенную прежнего света. Покои стали его добровольной тюрьмой. Лишь изредка он выходил к пруду, чтобы Дахэ могла подышать воздухом. Он смотрел, как карпы лениво шевелятся в глубине, готовясь к весне, и не чувствовал ничего, кроме пустоты.       Каждую неделю он навещал Хёнджина в императорском склепе. Ёнбок часами сидел на холодном полу, не отрывая взгляда от высеченного из мрамора лика мужа. Он молчал, потому что слова больше не имели смысла. Но тяжесть этого дворца, пропитанного кровью и ложью, стала невыносимой.       Он принял решение. Это был единственный способ выжить или хотя бы перестать медленно умирать.       Ёнбок вошел в кабинет Бан Чана без приглашения. Регент сидел за столом, заваленным свитками, и в свете дня его лицо казалось высеченным из того же камня, что и статуи в склепе.       — Ты убил Хёнджина... я знаю это, — голос Ёнбока дрожал, но был полон горькой уверенности. — И я знаю, что это ты убил Минхо руками Хёнджина. Ты науськивал его всё это время, ты травил его разум, пока он не превратился в чудовище.       Чан медленно отложил перо. В его взгляде не было вины, только усталое спокойствие.       — Хочешь сказать, что после всего, что сделал с тобой Минхо... после того, от чего мне удалось тебя сберечь, тебе его жалко?       — Заткнись! — выкрикнул Ёнбок, и в его глазах вспыхнули слезы ярости. — Ты не Бог, Чан! Ты не можешь диктовать, кому жить, а кому умирать!       — Я не диктовал, — Чан поднялся, его фигура заслонила свет из окна. — Они просто стояли на моем пути.       — И что теперь? — Ёнбок горько усмехнулся. — Ты доволен? Трон твой, власть твоя. Но оглянись, рядом с тобой никого нет. Ты один в этом ледяном замке.       — Ты есть, — тихо произнес Чан, делая шаг навстречу.       — А меня тоже нет. Я ухожу, Бан Чан.       Чан внезапно сократил расстояние и перехватил руки омеги. Его ладони были теплыми, почти горячими, в то время как пальцы Ёнбока напоминали лед.       — Останься со мной, прошу, — голос Чана надломился. Он смотрел умоляюще, и в уголках его глаз, казалось, блестела влага. Любой другой поверил бы в это раскаяние, но Ёнбок слишком хорошо знал, что за существо стоит перед ним. Чана больше нельзя было назвать человеком.       — Нет, Великий Император, — Ёнбок качнул головой, вложив в титул всё свое презрение. Он опустил взгляд на носки своих ботинок и попытался вырваться, но альфа держал крепко, не давая отойти ни на шаг. — Я хочу уехать отсюда. Домой, Ваше Величество.       — Перестань так называть меня! — Чан сорвался на крик, его маска на секунду треснула. Он шумно втянул носом воздух, пытаясь вернуть самообладание, и продолжил уже тише, почти вкрадчиво, — разве это место не стало тебе домом? Разве я не обеспечил тебе безопасность?       — Нет. Это не дом. Здесь произошло слишком много плохих вещей, Чан. Окровавленные письма, безумие Хёнджина, смерть Минхо... я не хочу больше вспоминать об этом ни секунды. Я хочу, чтобы моя дочь и мой будущий ребенок никогда не знали запаха этого сандала и этого страха.       Ёнбок наконец нашел в себе силы и резко выдернул руки из хватки регента.       — Будущий ребенок? Но когда? Он от Хенджина? — широкие брови мужчины сдвинулись ближе к переносице.       — Да. От него. Мой дом там, где нет тебя. И если в тебе осталось хоть что-то от того человека, которого я когда-то знал... отпусти нас.       Чан замер, его руки остались висеть в воздухе, пустые и ненужные. Он смотрел на Ёнбока и понимал, он получил всё, о чем мечтал, но цена оказалась такова, что теперь он будет властвовать над пепелищем.       Дверь за Ёнбоком закрылась с тихим, едва слышным щелчком, но для Бан Чана этот звук прозвучал оглушительным выстрелом. Он остался стоять посреди кабинета, один на один с тишиной, которая внезапно стала враждебной. Новость о беременности Ёнбока ударила по нему сильнее, чем любой клинок в открытом бою.       Беременен? От Хёнджина?       Бан Чан медленно опустился в кресло, чувствуя, как внутри закипает ярость, но не та, что заставляет кричать, а та, что превращает кровь в лед. Он считал себя великим гроссмейстером, который просчитал партию на десять ходов вперед. Он был уверен, что Хёнджин лишь бледный призрак, пешка, которую он легко стер с доски сначала безумием, а затем ртутными парами. Оказалось, что этот «тиран», которого Чан презирал за слабость, нанес ему смертельный удар из могилы.       Наследник Хёнджина был живым знаменем. В мире, где Чан только что установил свою власть, этот ребенок становился искрой, способной разжечь пожар восстания среди тех, кто втайне ненавидел нового регента. Кровь Хёнджина продолжит течь в веках, в то время как Бан Чан, убийца своих братьев, рискует остаться последним в своем роду, бесплодной тенью на окровавленном троне.       Чан чувствовал невыносимое унижение. Его обхитрил мертвец. Он вспомнил глаза Ёнбока перед уходом, в них не было страха, в них было тихое, ядовитое торжество. Омега знал, что сейчас он неприкосновенен. Любое насилие над ним или ребенком превратит Чана из «восстановителя порядка» в проклятого детоубийцу, и трон под ним зашатается прежде, чем он успеет издать следующий указ.       Одиночество навалилось на него всей своей тяжестью. Он смотрел на свои руки, безупречно чистые, без единого пятна крови, и понимал, что проиграл в самый момент своего триумфа. Он выстроил Империю из стали и дисциплины, но в её фундаменте теперь зияла дыра, оставленная человеком, которого он считал никем.       Бан Чан остался сидеть в полумраке, слушая звон мечей на плацу. Он был победителем, но в этой тишине отчетливо слышал насмешливый шепот Хёнджина. Он получил корону, но Ёнбок забрал у него будущее.       Несколько дней Бан Чан провел в лихорадочном бреду бессонных раздумий. Тишина дворца, которую он сам установил, теперь душила его. Каждое закрытое веко приносило образ Хёнджина, а каждый шорох казался шепотом нерожденного наследника. Наконец, он решился.       Он вошел в покои Ёнбока внезапно, без предупреждения. Омега сидел у окна, неподвижный и серый, глядя на север, туда, где за горизонтом лежали горы и свобода. Туда, куда Бан Чан его никогда не отпустит.       — Ты никуда не поедешь, — произнес Чан, и его голос в мертвой тишине комнаты прозвучал как скрип тяжелой могильной плиты. — Твой ребенок будет моим. Слышишь? Я воспитаю его сам. Я сделаю так, что он будет ненавидеть имя своего настоящего отца. Он будет называть отцом только меня, и его преданность будет принадлежать мне до последнего вздоха.       Ёнбок даже не вздрогнул. Он медленно перевел взгляд на Чана, и в его глазах была такая бездонная усталость, что альфе на мгновение стало не по себе.       — Я уеду, Бан Чан, — тихо, но твердо отозвался омега. — Но не домой, не в Кигон. Я уеду в монастырь. На край света, на север, в горы, где не слышно звона твоих мечей.       Чан замер на полуслове. Что? Монастырь? Отречение от мира, от титулов, от самой жизни во дворце?       Это не входило в его планы. Он хотел владеть Ёнбоком. Но как владеть тем, кто готов уйти в пустоту?       — Я сказал нет, — отрезал альфа, пытаясь вернуть себе привычный тон властителя.       Ёнбок лишь коротко хмыкнул и пожал плечами, снова отворачиваясь к окну. В этом жесте было столько безразличия к титулам и угрозам Чана, что регент почувствовал, как его уверенность рассыпается в прах.       Бан Чан вышел из покоев, плотно притянув за собой дверь. У него наверно впервые в жизни дрожали руки. Он остановился в пустом коридоре и впервые за долгое время почувствовал, как у него мелко и часто дрожат руки. Он убил своих братьев, он выкосил всех, кто стоял на его пути к трону, он стал абсолютным хозяином Империи... Но теперь призрак одного из них сидел внутри его единственного возлюбленного.       Он победил Хёнджина-человека, но Хёнджин-призрак поселился в самом сердце его жизни, в чреве омеги, которого он так отчаянно хотел называть своим. Трон был под ним, но земля под этим троном продолжала гореть.

***

      Отпустить Ёнбока, значит, совершить самый слабый и одновременно самый сильный поступок в жизни Бан Чана.       Он долго стоял у окна, глядя, как снег ложится на изогнутые крыши пагод, стирая границы между небом и землей. Любовь... это слово всегда казалось ему ядом, который парализует волю и затуманивает рассудок. Он презирал Хёнджина за то, как тот тонул в своих чувствах, и насмехался над Минхо, который позволил сердцу вести себя на плаху. Но теперь, когда Бан Чан смотрел на Ёнбока, он впервые понимал их.       Внутри него больше не клокотала жажда власти. На её месте разверзлась странная, глубокая боль. Тягучая, как смола, и острая, как осколок льда. Он мог запереть Ёнбока. Мог приковать его к себе цепями указов и стражи, мог превратить его жизнь в бесконечное ожидание за золотой решеткой. Но тогда он окончательно убьет в нем тот свет, который когда-то заставил самого Чана, сурового воина, замереть от восхищения.       Удержать его, значит, владеть телом, но навсегда потерять душу. Отпустить его, значит, сохранить его живым, но обречь себя на вечный холод в пустом дворце.       Чан закрыл глаза, вдыхая морозный воздух. Впервые в жизни он принимал решение не как стратег, а как человек. Он понял, что его истинная победа будет заключаться не в подчинении Ёнбока, а в том, чтобы дать ему шанс на жизнь, где не будет его тени.       — Пусть уезжает, — не оборачиваясь, бросил он начальнику стражи, который замер у входа. — Приготовьте закрытый паланкин. Никаких знаков отличия. Никаких преследований. Если хоть один волос упадет с его головы по дороге в монастырь, я лично вырежу ваш род до десятого колена.       Слуга поклонился и исчез. Бан Чан остался один. Он чувствовал, как с этим приказом от него уходит последняя крупица тепла. Он оставался Великим Регентом, хозяином железной Империи, но теперь он был по-настоящему свободен, и по-настоящему одинок.       За окном кружился снег, укрывая дороги белым саваном, пряча следы тех, кто уходил в тишину горького забвения.       Бан Чан шел по коридору, и звук его шагов, обычно твердый и властный, на этот раз казался ему самому слишком тяжелым. Он остановился перед дверью покоев Ёнбока, помедлил секунду, поправляя рукава черных одежд, и вошел.       В комнате было тепло и пахло сушеными травами. Дахэ сидела на ковре, сосредоточенно перебирая деревянные фигурки зверей, и что-то весело улюлюкала себе под нос на своем непонятном детском языке.       — Ты действительно заберешь её? — спросил Чан, не сводя глаз с ребенка. — Оставь её здесь, Ёнбок. Она - законная наследница. Я воспитаю её как императрицу. Через пятнадцать лет она наденет корону, и этот мир склонится перед ней.       Ёнбок, убиравший вещи в дорожный сундук, разогнулся. Его взгляд был твердым, как никогда прежде.       — Я заберу её с собой, — отрезал он. — Я и на минуту не хочу оставлять её в этих стенах. Я не хочу, чтобы она дышала этим воздухом, пропитанным кровью её отца и твоими амбициями. Лучше ей быть дочерью простого паломника в горах, чем императрицей в твоей клетке.       Чан промолчал. Его взгляд невольно скользнул ниже, к животу Ёнбока, скрытому под многослойными свободными одеждами. Он отчаянно пытался разглядеть хотя бы малейший намек на новую жизнь, на ту самую «частичку» Хёнджина, которая теперь принадлежала только омеге. Но срок был слишком мал, под тканью ничего не было видно, и это бессилие узнать правду жгло Чана изнутри.       Он почувствовал, как в груди нарастает тупая, ноющая боль. Раньше он считал, что любовь - это слабость, которую можно выжечь дисциплиной. Но сейчас, стоя перед Ёнбоком, он осознавал это четко и беспощадно, он влюблен. По-настоящему. В того единственного человека, который ненавидит его всем сердцем. И именно эта любовь сейчас заставляла его совершать поступок, противоречащий всей его логике власти.       — Хорошо, — голос Чана надломился, но он быстро взял себя в руки. — Завтра на Совете я объявлю об официальном отречении омеги-императора и его дочери от престола. В связи с вашим уходом в вечное служение богам. Тебе нужно будет подписать свитки перед отъездом. Это формальность, которая обеспечит твою безопасность. Тебя никто не будет искать.       Он говорил это через силу, чувствуя, как каждое слово вырывает кусок из его сердца. Отпуская Ёнбока, он отпускал единственное, что связывало его с человечностью.       — Паланкин будет ждать у западных ворот, — добавил он, не смея больше смотреть омеге в глаза. — Я сам прослежу за тем, чтобы вас не беспокоили.       Чан развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Он знал, если он останется в этой комнате еще хоть на минуту, он может не выдержать и запереть все двери. Но он уже сделал свой выбор. Он остался со своей Империей, со своим троном и со своей бесконечной, невыносимой пустотой.

***

Secret garden - Prayer       Зал Совета вновь был полон, но на этот раз атмосфера в нем была ритуально-мрачной. Бан Чан стоял перед министрами, держа в руках свитки с императорской печатью. Его лицо было непроницаемой маской, за которой он прятал кровоточащую рану своего поражения.       — Внимайте воле Небес и решению тех, кто остался, — голос Бан Чана гремел под сводами, не оставляя места для сомнений. — Омега-император Ёнбок, сокрушенный потерей супруга и осознавший тяжесть грехов, павших на его род, принял решение уйти в вечное служение. Он отправляется в северный монастырь, чтобы замаливать ошибки прошлого и просить богов о благоденствии моего правления.       Среди министров пронесся приглушенный шепот, но один ледяной взгляд регента заставил их замолкнуть.       — Наследница Дахэ, — продолжил он, и его голос на секунду стал глуше, — отрекается от прав на престол. Она последует за омегой-папой, чтобы провести жизнь в молитве и чистоте. Отныне её имя вычеркнуто из списков наследников. Власть переходит ко мне по праву крови, по праву силы и по воле тех, кто уходит.       Чан замолчал, сжимая свиток так сильно, что пергамент жалобно хрустнул. О главном секрете, о том, что Ёнбок уносит в своем чреве новую жизнь, он не проронил ни слова. Это была тайна, которую он замуровал в самом темном уголке своей души.       Ребенок Хёнджина родится в тени холодных северных скал. Без фамилии, без титула, без отца. Для всего мира этот младенец никогда не существовал. Чан убедил себя, что так будет лучше, отрок Хёнджина должен расти в тишине монастырских стен, не зная о блеске золота и звоне мечей, которые погубили его предков. Это был единственный способ для Бан Чана сохранить лицо перед народом и не допустить новой гражданской войны.       Когда совет закончился, Чан вышел на балкон.       — Твоя кровь продолжит жить в тени, Хёнджин, — прошептал он, глядя в сторону севера. — Но трон останется моим.       Это был финал. Бан Чан официально стал единственным правителем империи, заплатив за это ценой своего единственного шанса на любовь и вечной тревогой о ребенке, который никогда не узнает правды о своем рождении.

***

Legend of Willow - Loneliness       Внутренний двор был окутан серыми предрассветными сумерками. Снег, еще вчера лежавший плотным ковром, теперь неохотно таял, превращаясь в грязную кашицу под ногами. В воздухе пахло сыростью и пробуждающейся землей - в Империю неумолимо приходила весна, но для обитателей дворца этот рассвет казался самым холодным в году.       У простого, лишенного украшений паланкина стояла небольшая группа людей. Ёнбок, облаченный в дорожные одежды из грубой ткани, не плакал. Его глаза были сухими и пустыми, колодец его слез высох до самого дна. На руках он бережно держал Дахэ; девочка спала, крепко завернутая в теплые меховые покрывала, не ведая, что этот сон последний, который она видит в родном доме.       Придворный омега Бён шагнул вперед и крепко, до хруста костей, прижал Ёнбока к своей плоской, твердой груди. Это не было формальное прощание слуги и господина. Бён обнимал его так, словно отец прощался с сыном перед вечной разлукой, пытаясь передать ему всё свое тепло, которого должно было хватить на долгие годы в горах.       — Береги себя, — шептал Бён, и его голос дрожал. — Береги её. И того... кто внутри.       Рядом, не сдерживая рыданий, лепетала Йеджи. Она хватала Ёнбока за края рукавов, поправляла капюшон, словно это могло защитить его от суровой судьбы.       — Как же вы там будете, молодой господин? — причитала она, вытирая слезы краем фартука. — Там же только камни и лед... Кто приготовит вам чай? Кто согреет постель Дахэ? Господин мой, сердце разрывается...       Ёнбок лишь слабо улыбнулся ей, коснувшись её руки. В этой улыбке было столько горечи и одновременно облегчения, что Йеджи задохнулась от нового приступа плача.       Высоко над ними, на смотровой башне, застыл темный силуэт. Бан Чан стоял, окруженный безмолвными гвардейцами и парой евнухов, и сверху наблюдал за этой сценой. Его лицо было неподвижным, как маска, но пальцы, скрытые длинными рукавами мундира, впивались в холодный камень парапета.       Весна входила в город, обещая цветение вишен и тепло, но у Бан Чана в душе теперь воцарилась вечная зима. Он смотрел вслед уходящему паланкину и понимал, что с этим маленьким караваном из его жизни уходит всё живое, оставляя его править миром, в котором больше не для кого было зажигать огни.       Чан смотрел в узкую омежью спину, что скрывалась у паланкина во внутреннем дворе императорского дворца. В этот миг ему казалось, что уходит не только Ёнбок, но и само его сердце. Словно омега, уходя, просто забрал его с собой, небрежно положив в глубокий карман своего широкого рукава. С каждым шагом Ёнбока в груди Чана становилось всё холоднее, и пустота, которую он так долго заполнял амбициями, теперь зияла черной дырой.       Сонхва, стоявший по правую руку от регента, медленно поднял свой увесистый лук. С тихим, зловещим скрипом натянулась тетива. Наконечник стрелы замер, целясь аккурат в затылок омеги. Один жест, одно мимолетное движение брови Чана и история «дитя света» закончилась бы мгновенно, не дав тайне о ребенке выйти за ворота. Но Бан Чан молчал, продолжая смотреть вслед своей несказанной любви.       — Хозяин?.. — все-таки решил спросить верный слуга, кинув на альфу короткий, вопросительный взгляд. Палец Сонхва на тетиве едва заметно подрагивал от напряжения.       Бан Чан медленно, словно через силу, отрицательно помотал головой. Его взгляд, обычно острый и режущий, как бритва, наконец-то опустился на носки собственной обуви.       — Но ведь вы говорили мне, что... — едва опустив лук со всё ещё натянутой стрелой, удивлённо выдохнул бета. Он следил за мужчиной, который когда-то приказал истребить всех свидетелей, а теперь стоял перед ним, сокрушенный собственной слабостью.       Чан снова отрицательно качнул головой и, не проронив больше ни слова, отвернулся, чтобы зайти в прохладную тень комнаты смотровой башни.       — Не нужно. Пусть он идёт, — выдохнул Бан Чан. Его голос был лишен красок. Он начал спускаться вниз по крутым ступеням башни, оставив личного слугу наедине со своими мыслями.       Сонхва в последний раз посмотрел вслед почти исчезнувшему на горизонте паланкину. Он пожал плечами, не в силах понять милосердие тирана, и мгновенно перевел прицел вверх. Палец соскользнул с тетивы. Стрела со свистом рассекла воздух, вонзившись точно в пролетающий косяк уток.       Приходила весна. Птицы возвращались домой. Одна из них камнем упала на тропу замертво, окрашивая талый снег в алый цвет. А в пустом дворце Бан Чан продолжал спускаться во тьму своего одиночества, которое теперь было единственным, что принадлежало ему по-настоящему.