Ты научила меня любить

      Шинадзугава тратит деньги из немногочисленно скопленных на абонемент в библиотеку и проводит время за книгами пока глаза не начинают гореть адовым пламенем. Уходит к открытию, приходит пока не выгонят и почти не проводит время в общежитие уже, кажется последнюю неделю. В те редкие моменты, когда он питается всё тем же опостылевшим раменом быстрого приготовления, он ощущает, как в здание вернулась жизнь. Все жильцы как раньше общаются, шумят, слушают игру на флейте во дворе под тихие перешёптывания между собой. У него глаза болят невыносимо, но он читает, читает, читает. Буквально взахлёб. Его больше не так сильно пожирают ярость, ненависть. Он злится, да. Но в пределах разумного и только когда что-то в книгах ему непонятно. В большей степени ему непонятен он сам.       Санеми кажется, перечитал все доступные книги по психологии человека, но так и не смог определиться, что с ним происходит. По всему выходит, что у него самого одно психическое расстройство на другом и то, что он самостоятельно не способен справиться естественно. Разум, те его крохи осознавали, что помощь нужна. Привычное мышление кричало, царапало голову изнутри мыслями изнутри о том, что все эти книгами написаны демонами. Они же великолепные манипуляторы, разве нет? Не для этого ли Незуко подкинула ему очки? Чтобы он читал и убеждался в её невинности? Невиновности? Всё это просто очередной хитрый ход для порабощения людей. Для того чтобы у девочки-демона появился новый слуга. Раб. Игрушка.       В этот вечер Санеми возвращается домой разбитый. Отсутствующий взгляд. Полный раздрай в голове, душе, сердце. Он ещё на подходе слышит игру на флейте. Красивую, чарующую, гипнотизирующую. Внезапное желание присоединиться ко всем ударило точно обухом по голове. Привычная ярость спазмом скрутила живот. Шинадзугава совершенно точно сошёл с ума. Или у него раздвоение. Растроение. Да блять! Не знает он, что с ним происходит и если верить книгам, парню необходим психолог. А лучше психиатр. Шаги его робкие. Взгляд опущен.       Санеми останавливается в паре метров от всех жильцов, собравшихся за столом. Камадо играет. Её защитники по обе стороны от неё. Один словно дикарь набивает рот всем, что стоит на столе. Другой смотрит на девушку с откровенным обожанием. Остальные тихо между собой общаются, при этом занимаясь, кто нарезкой, кто перемешиванием, кто жаркой мяса. У них идиллия почти семейная и у Шинадзугавы сердце точно миллионом раскалённых до бела иголок протыкает воспоминание. Воспоминание из детства, где он мечтал вот так же. Со своей семьёй проводить если не все вечера, то хоть на выходных. Из того детства, где он ещё верил: мама вернётся. Мама не может бросить своего ребёнка, не смотря ни на что. Он хватается за футболку в районе груди и сжимает её до побеления костяшек. Вот бы сердце своё так сжать, чтобы больше не болело. Никогда-никогда. Только так не бывает. Сердце болит.       Сердце болит, а Шинадзугава спиной прислоняется к забору, возле которого остановился. Возможно, создаёт шум, но у него в ушах шум собственный. А перед глазами мелькают мушки розового цвета. И он не понимает, не осознает, кто кричит, а кто стонет. Шум в ушах до сих пор мешает, а груди так больно. И единственная мысль, которая мелькает в его голове лишь о той, кто окончательно свела его с ума. Или во вред самой себе пыталась вытащить его из той бездны полной ненависти, ярости и одиночества на свет. К радости, людям, общению. Цвету, что наполнял раньше его жизнь. Он не понял. Или слишком зациклился. Или всё и сразу.       — Эй, у тебя ж глазами проблемы, а не с сердцем, — голос возле уха звучит грубый, но не злой. Просто такой по природе.       Ему не дают полностью упасть, а Шинадзугава на лице ощущает капли ледяной воды. И он бы ответил. Огрызнулся как обычно. Сказал бы, что с ним всё хорошо, чтобы убрали от него свои дьявольские лапы. Оставили в покое, ведь это из-за них его здоровье только что и делает, как ухудшается с каждой чёртовой минутой. Но язык словно онемел. Да и дышать тяжело. Какой-то странно ехидный голос скрежет в голове точно гвоздём по стеклу. Тебе плохо без неё, а не из-за них.       Мелькавшие перед глазами мушки исчезают, взгляд едва-едва проясняется, но всё что Шинадзугава видит, так это обеспокоенный взгляд девочки-демона. Беспокойство, страх, проклятая паника заставляют её глаза буквально лихорадочно блестеть. А он всё ещё не может пошевелить онемевшим языком, но находит в себе силы чуть приподнять руку. Потянуться к ней.       Санеми, кажется, что он вот-вот умрёт. Санеми страшно, умирать он совсем не хочет. Санеми знает, что его спасение только в девочке-демоне.       И сейчас, в данную секунду. В данный миг ему плевать станет ли он сам демоном или окончательно сумасшедшим. А может наоборот всё это время он и был сумасшедшим, который гнобил девушку только за то, что она хотела помочь. Плевать. Пусть всё летит к чёртовой матери. Да хоть у его матери, но она нужна ему. Нужна. Нужна. Нужна.       — Шинадзугава-сан, пожалуйста, — она сама перехватывает его руку. Нежно, осторожно. Но больше Шинадзугава не видит её взгляда. Да и рука парня вновь безвольно падает через несколько мгновений. — Иноске-кун, отнеси его, пожалуйста, в комнату. Кажется, он просто сильно переутомился и мало питался, — в голове вязкая мысль о том, что Незуко удивительно осведомлена о его здоровье.       Только мысль эта настолько тягучая, что Санеми её даже полностью не осознаёт. Да и в принципе ему это осознавать совсем не хочется, потому что боль в сердце ушла. Осталось лишь ощущение, словно всё его тело стало ватным. Мысли пустыми. Парень даже толком не почувствовал как его уложили на футон, не слышал удаляющиеся шаги. Всё что ощущалось, это вновь то нежное прикосновение к нему. Снятые осторожно очки. Мокрая тряпка на лбу и приподнятие головы. Края холодного стакана возле губ. Кажется, только сейчас Санеми и правда захотел пить. Или понял это. Или просто решил сделать несколько глотков из вежливости только лишь потому, что перед ним страшно обеспокоенная Камадо. И когда только он успел начать так к ней относится? Скажи, девочка-демон… просто скажи хоть что-нибудь.       И Незуко заговаривает, когда опускает его голову, а руку сжимает в своих холодных и влажных от переживаний ладошках:       — Не знаю, вспомнишь ли ты мои слова, но я испугалась, Санеми. Когда тебе стало плохо, так сильно испугалась. Ты очень дорог мне. И я не смогу пережить, если потеряю ещё хоть раз близкого человека, понимаешь? Просто не смогу. Если ты меня ненавидишь, пусть, это я вынести смогу. Но заботься о себе. Прошу тебя, — Санеми ощутил горячие капли на своём лице. — Не знаю, где ты пропадаешь так много времени. Домой приходишь только ночевать. Но если ты принял очки, то позволь мне для тебя готовить? Ты слишком истощён. Бледен, до невозможности похудел. Начал терять сознание. Называешь меня демоном? Пусть. Если ты позволишь о тебе заботиться, я стану кем угодно, — он слышит, как она едва сдерживает рыдания и уже совсем не уверен, что она и правда демон.       А ещё он чувствует, как она целует его в щёку, как собирается выпустить его руку из своих ладошек и перехватывает их сам. Не понимает, откуда в нём такая сила, в подобном-то состоянии, но хватка мёртвая. Открывает глаза с трудом. Кривит губы в призрении к самому себе, потому что идиот. Сам виноват, а Камадо права. Действительно нужно было чуть лучше питаться и больше отдыхать. Девушка так и застывает стоя перед ним на коленях, в страхе распахнув глаза. Они и, правда, розовые, теперь Санеми в этом уверен.       — Останься, — язык всё ещё шевелится с трудом. Но он должен сказать, потому что потом может передумать и всё будет зря. — Пожалуйста, — последнее, на что хватило сил Санеми, перед тем как он уснул.