Ты научила меня любить

      Голова идёт кругом уже который день, а всё что он пытается за это время съесть так омерзительно изрыгается наружу. Сил нет. Разумных мыслей тоже нет. Да нет вообще никаких, честно говоря, кроме размытого образа Камадо. Она сведёт его с ума. Совершенно точно и блять, какого хрена Санеми уже не так остервенело этому противится? Те её слова диким гулом, словно на повторе терзают барабанные перепонки, точно она стоит позади него и шепчет, шепчет, шепчет. Временами переходит на крик.       А может к чёрту всё? В Ад, к остальным демонам и просто жить? Самому стать этим проклятым существом и может хоть немного вернуть зрение? Или затормозить на этом уровне? Не ослепнуть совсем. Тьмы и без этого вокруг него хватает с лихвой. Снаружи тьма. Внутри лишь ненависть, злоба и дикий, необузданный страх, прячущийся за этим негативом.       Да. Да, черти бы вас всех драли раскалёнными кочергами! Санеми Шинадзугава просто-напросто боится. Одиночества. Слепоты. Смерти. Боится, вот и огрызается. Отталкивает. Делает всё, чтобы его страх воплотился в жизнь, а всё потому что не знает как иначе. Ему не объяснили. Не рассказали. Да он даже прочитать этого не мог, потому что пока было зрение старался учится, а не забивать голову всякой ерундой. А потом стало сложно. Потом уже не нужно.       Нужно. Очень нужно.       И хочется кричать отчаянное: спасите! Пожалуйста, хоть кто-нибудь. Спасите.       Только вот когда появился тот, кто может спасти, он сам этого человека загрызает подобно дикому, голодному, бешеному зверю. И даже сейчас, когда он в самом отдалённом уголке души это признаёт, поглощающий его годами негатив брыкается. Отталкивает. Защищается, при этом нападая первым.       Даже сейчас он желает её. Её крови. Её привкуса шоколадного молока и клубники. Желает вновь ощутить ту тесноту, тот жар, ту влагу, которая была в день, когда он сорвался с цепи. Когда бросил её униженную, растоптанную, истекающую кровью. С демонами ведь только так и надо, верно? Покажешь слабость и всё, считай, что ты стал одним из рабов. А этого допустить нельзя. Однажды демоны ему уже испортили жизнь.       Нет-нет-нет.       Но хочется, как же блять хочется вновь ощутить под пальцами упругость груди. Нежность кожи. Впиваться в мягкие и податливые губы.       Он совершенно точно сходит с ума.       Скажи, девочка-демон, почему ты больше не заходишь?       Когда он выползает из туалета, потому что уже даже желчь закончилась, Санеми обо что-то спотыкается в попытке зайти в свою комнатку. Небольшой свёрток шуршит в руках, когда парень его поднимает и, сжимая, оглядывается. Где-то на подкорке сознания он думает о том, что хочет увидеть. Кого он хочет увидеть. Только коридор пуст и непривычная тишина давит на него подобно могильной плите. Непривычно. В последнее время даже днём есть шум. Слышится жизнь в их муравейнике. А сейчас словно все съехали. Исчезли. Оставили его одного, когда сам Шинадзугава только-только начал выползать из своей пещеры. Из пещеры, которую он оградил несколькими рвами, заточенными кольями и огненной стеной.       В свою коморку Санеми юркает словно мышь, торопливо закрывает дверь и, озираясь, словно он этот свёрток украл, проходит дальше. Усаживается на пол возле сложенного на дневное время суток футона и нарочито медленно разворачивает обёртку. Шуршит, дабы создать, хоть какой-нибудь звук. Тишина на него влияет ещё более негативно, чем соседство с демоном.       Сколько он возился? Минуту? Две? Десять? Это его никоим образом не волнует, а в руки возвращается тремор, когда в руках оказывается футляр для очков. Он не покупал. Не заказывал. Да блядский рецепт он выкинул во время последней встречей с Камадо.       Девочка-демон.       Неужели? Нет, не может быть. Санеми отказывается верить, отрицательно машет головой из стороны в стороны. Ещё немного и та просто отвалится, покатится по полу, оставляя кровавый след. След из его крови. Тремор усиливается. Футляр едва не выпадает из рук, но Шинадзугава вцепляется в него мёртвой хваткой и медленно открывает. Шинадзугава не тупой, он понимает, что лежит внутри. Но он замкнутый, озлобленный, он просто не может поверить в то, что слова Незуко были правдой. Что она действительно хочет ему помочь.       Очки Санеми надевает осторожно, словно они могут его укусить или натёрты ядом. Зажмуривает глаза до боли и боится открыть. И снова страх, снова защитная реакция начинает проявляться. Губы он сжимает в тонкую полоску и пытается сдержаться, потому что вот сейчас не время. Потому что он даже не может доказать, что это сделала она. Хоть и уверен на все сто процентов. Просто нет повода для желания её убить. Просто Санеми открывает глаза и… видит.       Да, не идеально. Да, всё так же чёрно-бело, но он может не на ощупь, а находясь в другой части комнатки увидеть свой небольшой кухонный уголок. В какой-то момент парень даже не понимает, почему вечно холодным щекам становится обжигающе жарко. Кажется, вот-вот и на тонких дорожках, где ощущается ожог, вспухнут волдыри. Дрожащими руками Шинадзугава вытирает первые после ухода матери слёзы.       Скажи, девочка-демон, а ты демон ли?