«Я — герой. Скажите мне: какого романа?..»

Пламя. Оно было живое. Оно говорило. Шептало. Пыталось коснуться его рук, лица. И он не был против. Кем они считали себя, обижая более слабых? Кто дал им право решать? Глаза мальчика внезапно наполнились слезами. Дым. Это всё дым. Он не заплачет от жалости, ведь их не жаль. И нет мук совести, стыда, страха осознания. Потому что он поступил правильно, потому что иначе было нельзя. Пустые жалобы маленького мальчика не принесли бы ничего, кроме разочарований и, возможно, тумаков. Они злые. Они должны были умереть. Но никто не понимал этого. Никто, кроме Серёжи. Умный мальчик точно знал, что если они плохие сейчас, то будут хуже потом. Так говорили взрослые, так писали в книжках где мало картинок, так он и думал сам. Это вроде болезни: не вылечил сразу, потом будет больнее, будут шрамы. Он видел мальчика, переболевшего ветрянкой: бледные пятнышки-шрамы, были даже на лице. И это ведь надолго, если не навсегда. А что делать, если шрамы не на лице, а где-то… Где-то внутри? Серёжа не знал, что именно есть внутри, но что-то там быть должно. И это нельзя ранить, сломать. Без этого человек становится плохим. «Становится монстром» — выдохнул мальчик, садясь на землю рядом с сараем и найденной палочкой начал вырисовывать причудливые для всех очертания. Но сам он видел в линиях образ. Это был тот, кто приходил к нему по ночам, крича на разные птичьи голоса. Смеялся он так громко и скрипуче, что Серёжа хотел закрыть уши. Но даже если закрывал… Слышал его шёпот… Так говорит тишина, когда ночью все спят, а твои глаза открыты и слышно чужое дыхание; так говорит жухлая листва в небольшом дворике; так говорит с ним этот огонь и только сейчас не хочется закрыть уши. Он знает правду, шепчет о ней. Надо слушать. Стало совсем жарко и мальчик стянул шапку, позволив горячему воздуху обжечь его лоб и уши. Рыжие волосы потерялись в таких же рыжих огненных пятнах и неприятно вдруг — в самое лицо— пахнуло дымом. Едко. Душно. Но уходить не спешит: ещё минутку постоять, пока шёпот совсем стихнет. И тогда правильно. Всё тогда будет правильно. Он замолчал. Серёжа бросил палочку и повернулся к сараю спиной. Секунду ещё стоит, точно надеясь на что-то, но уже делает шаг. Чтобы уйти. Но даже если сейчас не уйдёт… Ничего ему не будет. Откуда-то восьмилетний мальчик знал, что не будет. Не потому что взрослые не принимали его серьёзно, не потому что своими «сказками» о чёрной птице он растерял доверие других, нет. Он всё устроит, в обиду не даст. Мальчик знает, что нужен странному гостю… Но зачем? Ответа нет. Его и не будет. Как не будет той черни, что сгорела в старом сарае, как не будет покоя маленькому ребёнку, чья рыжая головка уже терялась за поворотом берега в песке и зелени. Мальчик шёл, серьёзно смотря перед собой, сунув руки в карманы, не оборачиваясь. Взрослые в книжках где мало картинок так и делали. Нельзя. Потому что точно заплачет. Потекут горячие слёзы и в груди станет больно. Только сейчас стало страшно, но оборачиваться нельзя. Нужно идти. Только вперёд. Сам. Смотреть большими глазами на песок, проходить мимо красивых камешков, давить в себе неожиданные слёзы. Кажется себе таким серьёзным. Как те взрослые из книжек. И если… Если вот сейчас станет слабым и начнёт жалеть тех тварей… Это будет ошибкой. Это будет значить, что сам ничего не может. Что не защитится и не защитит. А права на такую ошибку… «…Больше нет» — тихо шепнуло что-то и Серёжа зашагал быстрее прочь. Позади него уже догорал сарай. Птичий череп, нарисованный палочкой на земле, скоро смоет дождь.