Paint it Black

- Какой твой любимый цвет? – спрашивает его худенькая девочка, перебирающая в руках собранные на лугу цветы и стебелек к стебельку складывая из них красивый букет, и он пожимает плечами: - У меня его нет. Синий, как Истиноморе, зеленый, как трава вокруг них, красный, как крыши шуханских храмов или ягоды переспелой земляники, чистый цвет солнечного сияния – не желтый и не золотой, как его назовешь? Все цвета, что не увидишь во тьме. Все цвета остались где-то там, а вокруг были только темнота и убийственный холод, останавливающий сердце. Мысли были такими же медленными и неровными, как сердцебиение, движения окончательно окоченевших рук – неуклюжими, но он все-равно кое-как развел их, выстреливая разрезом, безрезультатно канувшим куда-то в черную пустоту. Заключавшаяся в его теле могучая сила удерживала искры сознания, струилась между пальцами, будто чернила, вытекала изо рта вместо крови, заставляла сердце сжаться в неровной судороге еще раз, а потом еще, кое-как проталкивая остывшую кровь, но вырваться из той, другой, темноты, он был не в силах. Где-то в угасающем разуме теплилось эхо удивления и злости, но их перекрывало другое смутное и последнее остававшееся чувство тоски и понимания, что он не успел.. а что именно не успел, Александр уже не знал. -Алина! – подобрав полы длинной кефты, она мчится к нему, перепрыгивая через сугробы, он с улыбкой порывисто шагает ей навстречу, протягивая руки, хочет поймать в объятия, закружить, - последнее наобум вырванное мозгом воспоминание переходит в галлюцинацию, замирает на коченеющих губах счастливой улыбкой, но внезапно что-то меняется, и ее рука, только что вложенная в его, оказывается все дальше. Он падает вниз, а она остается далеко наверху, окруженная разгорающимся нестерпимым сиянием, будто пожаром, отчаянно тянет к нему руку, и он пытается протянуть свою навстречу. Преодолевает неимоверное сопротивление, но тьма и холод, удерживающие его, отступают, растопленные солнечным жаром, с неохотой разжимают свои когти – совсем немного, но этого достаточно, чтобы Александр смог сложить ладони привычным жестом, и сила, беснующуяся в замерзающей физической оболочке, вырвалась острыми черными лезвиями, разламывая лед, а сам он, так и не выпустивший мальчишку, последним усилием оттолкнулся от дна, устремляясь на свет. Позже, уже придя в себя, Морозов запоздало понял, что только чудом не убил и не утопил Алину – пробивший ему дорогу к воздуху разрез прошел в метре от нее, превращая в крошево добрых две трети ледяного покрова на озерце, но в тот момент, когда он, наконец, вынырнул и смог вдохнуть, никаких особых мыслей в его насмерть замерзшем мозгу не было. Гриш не запомнил даже, выбрался ли на лед из воды сам, или его вытащили вместе с мальчишкой, в которого он вцепился так, что с трудом смог разжать руки; мозг воспринимал происходящее кусками и тут же забывал, будто стирая, и в памяти остались отдельные фрагменты: вот Владимир подносит ладони к груди ребенка и та, пусть не сразу, но вздымается, вот мальчишка начинает кашлять и хрипеть, вот шарит по снегу руками. Сам он не мог даже откашляться, чувство было такое, будто вода, которой он наглотался, замерзла прямо в легких, ноги подгибались, а глаза закрывались. Нестерпимый холод сменился смертельной усталостью – Александр с трудом понимал, что вообще происходит, что ему говорят, и куда тащат. Промерзшее тело даже не трясло от холода – трясти его стало гораздо позже и трясло еще несколько часов, несмотря на натопленные почти как в бане печи, несколько одеял и водку, и отпустило только к полуночи. Закутавшись в одеяло почти до самого носа, он не спал и не бодрствовал – разум бродил где-то на границе, то проваливаясь в тревожные видения, то выныривая из них в воспоминания и вялые размышления. Давно догорели свечи, и спальня была погружена в полумрак и тишину, в которой отчетливо прозвучали и легкие шаги, и едва слышимый скрип входной двери, и встряхиваясь, Дарклинг сел, проводя рукой по лицу. Он понял, что это Алина, еще до того, как прозвучал ее голос – даже не по звуку шагов, а по тому, как отозвалась его сила усилителя, хотя между ними еще были стена и несколько метров. -Входи, - голос прозвучал хрипло, и откашлявшись, он поднялся на ноги, накидывая халат, и пошел к ней навстречу, отодвигая портьеру. Чуть прищурился и заморгал от света в ее ладони, показавшегося после темноты нестерпимо ярким – как будто в руке девушки лежала маленькая звезда, и подтвердил: - Я в порядке. Мальчишка тоже. Остановившись в шаге от Заклинательницы, несколько мгновений Александр смотрел в ее лицо, освещенное сияющей сферой, а потом произнес: - Ты спасла меня. И его. Мы оба обязаны тебе жизнью, Санкта Алина.., - несколько сконфуженно улыбнулся, и отходя к столику, зажег свечи в большом канделябре. Запахнул плотнее халат, и наливая в рюмку квас из графина, сделал глоток, предлагая гостье: - Будешь? Пить квас после водки было плохой затеей, но хуже купания в ледяном озере на сегодняшний вечер уже сложно было что-то придумать, да и особенного опьянения Морозов не ощущал, и бездумно допив до дна возвращенный ему фужер, вновь налил его до краев. Канделябр освещал внушительных размеров стол, точную копию стола в зале Совета, на котором раскинулась карта Равки с окружающими ее странами и диспозициями войск. -Нравится? – как картограф, Старкова должна была оценить точность воспроизведения рельефа, и прищелкнув пальцами, Александр соскользнувшей с них лентой чернильной тьмы указал на далекий северный участок: - Я был здесь. Вот здесь было северное сияние, над этими пиками, - уловил в глазах Алины отблеск непонимания, и внезапно догадался: - Ты не получила мое письмо, да? Кажется, кому-то из моих гонцов надоела его работа. Тьма закружилась над макетом, укрывая фигурки стоящих на севере войск, и Морозов произнес: - До того, как я приехал, там погибло очень много наших солдат. Когда я приехал, там погибло очень много наших врагов, - гриш вытянул руку, простирая ее над горным хребтом, а потом сжал ладонь в кулак, и тьма опустилась, сминая место границ стран и линии военных действий. Мгновение, и в этом месте не стало ни фигурок армии Равки, ни их противников. -Я устал, - Дарклинг смотрел на провал невидящим, задумчивым взглядом, - Я так долго веду эту войну в одиночку. Я похоронил столько хороших солдат, друзей. Казна пустеет, петля затягивается, и наши же люди ополчились против гришей так же, как когда-то их предки. Этот мальчишка, которого я сегодня вытащил.. он вырастет и тоже станет солдатом, отправится на эту войну. И умрет.