Paint it Black

- Не забыла. И едва ли когда-нибудь смогу, но разве не вы говорили, что в опасности вся Равка? Так есть ли смысл беречь Заклинательницу Солнца, если целая страна может не видеть его следующий восход? Ждать, когда, возможно, беречь будет больше нечего? Алина не спорила. Она верила ему, как бы глупо и наивно это ни было. Если он скажет остаться, она повинуется, будет снова изо дня в день выслушивать ругань и ворчание Багры, повторяя одни и те же упражнения, будет есть с Женей булочки и пить квас с Машей и Надей, будет гулять по саду и бегать по нему же под зычный голос Боткина. Она сделает всё, что нужно, да только оба они знают, в каких обстоятельствах растет её сила. Что прорывает её дорогу через все мысленные затворы. И если Алина хочет спасти Равку и помочь Дарклингу искупить величайший грех его предка, из дворца этого не сделать, какими бы страшными словами он ни описывал тяготы военных походов. Они сидели в темноте, слушая завывание ветра за окном. Алина смотрела на их руки: широкая, горящая лихорадочным жаром ладонь накрыла её собственную, и было в этом что-то правильное и нет одновременно. Кирриган руководил Второй Армией тогда, когда она еще только родилась на свет, его боялся и уважал сам царь, и вот они здесь, он лежит на постели с закрытыми глазами и просит её остаться, а она смотрит на него, и сердце щемит странной смесью нежности, тревоги и чего-то еще, чего Алина пока не понимает. - Разве это плохо? – Улыбнулась девушка. – Разумеется, если говорить то, что думаете, вы будете со мной, а не с главными сплетниками Большого Дворца. Она усмехнулась, но тихо-тихо, одними губами. Алина не представляла, что сказать еще, но генерал замолчал, а тяжелое дыхание стало ровнее, и Заклинательница накрыла его ладонь второй сверху, едва ощутимо сжимая. Он не хотел оставаться один, она – тоже. Не после того, как темный силуэт выхватил ослепительный свет у самого дна, не после черных лезвий, разрубивших лед, не после того всепоглощающего ужаса в те несколько мгновений, когда он просто лежал на руках у Фёдора, не открывая глаз и, кажется, почти не дыша. Алина не была дурочкой: Кирриган жил риском, он ходил по лезвию ножа, смело и уверенно, совершенно не боясь смерти, но был ли он так близок к ней, как сегодня? Возможно, дело было в том, что Алина не видела его на полях сражений, но сердце отчаянно замирало в поисках ответа на этот вопрос. И гулко заходилось рваным галопом, будто бы зная: нет. Дарклинг затих, Алине даже почудилось, что он уснул. Она подтянула под себя ногу, рассматривая его удивительно умиротворенное лицо, когда глаза, наконец, привыкли к темноте. Девушка понятия не имела, как теперь уйти, чтобы не потревожить его сон, но не спешила, пользуясь моментом, когда могла делать это, не таясь и не смущаясь. Он был красив, а еще – очень молод. Когда генерал смотрел, в его глазах было что-то такое, что пронимало до мурашек, будто с юного лица на Алину смотрели мудрые глаза прожившего жизнь старца. Она никогда не спрашивала, сколько ему лет, но и сама знала: много. И ощущения её не лгали. Но сейчас он казался другим. Юным, беззаботным… счастливым? Ночные тени любили играть с воображением, но глядя на его губы, Алина то и дело ловила себя на мысли: он улыбается? Или ей чудилось. Или она выдавала желаемое за действительное. Она не знала, как долго просидела так – четверть часа или половину ночи, - но когда Старкова, наконец, попыталась высвободить руку и подняться, чтобы уйти восвояси, в дверь покоев генерала постучали. Девушка вздрогнула, едва не свалившись с кровати, а гриш открыл глаза, будто и не спал вовсе. - Мой генерал? Это Остап. Со мной Мария, она приготовила для вас лекарство. Мы можем войти. За порогом дежурили двое опричников, и пусть Алина не знала, кто такие Остап и Мария, то, что им вообще позволили заговорить, тревожа Дарклинга, говорило о многом. Она бросила на него вопросительный взгляд, закусив губу и понимающе кивнула, отходя в тень и становясь за портьерой. Это было глупо – прятаться так, будто воровка, ночью пробравшаяся в чужой дом украдкой, но, кажется, оба они были согласны: будет лучше, если Алину в его покоях никто не увидит. И, наверное, в других обстоятельствах ситуация казалась бы комичной, но сейчас сердце отбивало ритмичный марш, и Алина осторожно выглянула из-за шторы, глядя, как в спальню гриша вошли двое – немолодой мужчина в сером одеянии опричника, украшенном эполетами и какими-то символами на груди, и женщина в красно-белой кефте целителя. Она поставила бокал с чем-то терпко пахнущим на тумбу рядом с постелью и отступила на шаг. - Мой господин, я отправил гонца в Новокрибирск. Сообщил, что мы задержимся в столице. Но вести с Запада неутешительные: речи Златана становятся всё смелей. Он почти открыто призывает народ к восстанию, говорит, что ваша Заклинательница – фальшивка, уловка, которую вы создали, чтобы отвлечь внимание от по-настоящему важных вещей. И его слушают. Мне мерзко даже повторять то, что они говорят, но я не стану приукрашать свой доклад. Алина похолодела, слыша слова Остапа. Краснея и бледнея, она сцепила руки в замок, но даже сквозь смятение вдруг почувствовала: никакого омерзения опричник не испытывает, он смакует свои слова. И только одни святые знают, что именно заставляет его лгать Дарклингу.