Paint it Black

Он не заметил, как провалился в сон. Растворились стены его спальни, рассеялся полумрак, разгоняемый теплым солнечным ветерком, вместо горьковатого привкуса трав отвара и кислоты кваса на губах было что-то свежее и сладковатое, как надкушенный стебелек полевой травинки. Высокая, по-июльски выцветшая от зноя трава качалась над головой, обрамляя пронзительно-синее безоблачное небо, ослепительно сияющее солнце и лицо склонившейся над ним девушки, на губах которой играла лукавая улыбка. Упоительно пахло подсыхающим сеном и чем-то медово-пряным, в карих глазах Алины плясали солнечные зайчики, а по его носу скользила метелочка какой-то былинки, которой она щекотала его. Прикрыв глаза, он наблюдал за девушкой из-под ресниц, закинув руки за голову, но стоило травинке скользнуть ниже, к его губам, щелкнул зубами, ловя ее и открывая глаза. Алина весело расхохоталась и тут же была поймана в объятия, они со смехом перекатились по траве, распугивая стрекочущих вокруг кузнечиков, и замерли, но теперь сверху был он, а темные волосы девушки разметались вокруг ее головы полукругом, перепутываясь с травой. Не успевший удрать и пойманный в шелковистую сеть зеленый кузнечик неловко попытался прыгнуть у самого виска Алины, запутываясь еще больше, и наморщив нос, Александр осторожно освободил его, но глупое насекомое прыгнуло на его рукав, цепляясь лапками за ткань, и только тогда он внезапно понял – он не в черном. Простая и легкая ткань рукава рубахи, закатанного по локоть, была светлой, почти белой, оттеняя загорелую кожу без шрамов, и это было так странно, ведь он никогда не носил ничего, кроме черного. Тьма все-равно пожирала все цветное, белое же было слишком заметно, но здесь, посреди луга, пропитанного счастьем и летом, это больше не было важно. Здесь не было тьмы, только солнце, сияющее в глазах Алины и припекающее ему спину, и ее рука, переплетающая пальцы с его. Ее рука и правда лежала на его, и тепло ее ладони было первым, что ощутил Александр, мгновенно выкинутый резким звуком из сна обратно в реальность, состоящую из холодного полумрака комнаты, испуганно замершей на краю его постели девушки и людей за дверью. Бесшумно и резко садясь на постели, он встретился взглядом с Алиной и одними глазами указал ей на ширму, и подчиняясь безмолвному приказу, она резво соскочила с кровати, прячась от чужих глаз за обитыми черной тканью створками. Без всяких размышлений – он не хотел, чтобы ее видели в его спальне ночью, не хотел никаких лишних слухов, а еще: где-то глубоко внутри, почти на подсознании, плавал смутный привкус дежурной настороженности, вызванный визитом в неурочный час. -Входите, - Кириган сам поморщился от того, как это прозвучало: хрипловато и тяжело. От слишком стремительного движения перед глазами плыли звездочки, все кости ломило, по телу гулял озноб, но голове было жарко, а мысли были слишком медленными, будто преодолевали в голове что-то вязкое и на пару секунд отставали от происходящего. Вообще, чтобы думать, словно приходилось прикладывать дополнительные усилия, насильно удерживать внимание в фокусе. -Ладно.., - слово было не тем, он никогда не говорил на донесения «ладно». Мог сказать «хорошо», «плохо», «отвратительно», «зря», но никогда не говорил «ладно», словно смиряясь с тем, на что не мог повлиять. Он ведь мог повлиять на что угодно, разве не так? Но едва улавливая неправильность в происходящем и себе самом, разум тут же терял эту нить. Александр знал про волнения на Западе, знал, что Златан неуклонно поднимает мятеж, и обязательно найдет поддержку, потому что множеству людей за каньоном выгодно вырваться из-под влияния столицы. Знал, и неправильность была не в том, что говорил Остап, и даже не в том, как он это говорил. Машинально приняв поданный ему бокал, Морозов сделал несколько глотков, и машинально же отставил на прикроватную тумбочку, потому что тело, частично выскальзывающее из-под контроля ума, действовало, подчиняясь старому опыту. А опыт подсказывал не пить то, что налито ни при тебе, даже если это подает твой личный целитель. Даже если ты знаешь этого целителя добрых лет двадцать. -Нужно выпить все, - подала голос Мария, - тогда к утру станет легче. Она стояла на шаг позади Остапа, и в ее голосе тоже было что-то неуловимо неправильное. В голосе, повороте головы, и взгляде, который она не поднимала от ковра. -Выпью, - медленно проговорил Морозов, смерив ее задумчиво-затуманенным взглядом, и поинтересовался: - Это все, ради чего вы меня разбудили? -Мария сказала, что крайне важно, чтобы ты выпил лекарство, - от дверей раздался еще один голос, в котором Александр без труда узнал Михаила, одного из лучших своих полковников, но гораздо важнее его слов было другое: щелчок двери, которую тот за собой запер, - Как ты себя чувствуешь? Выглядишь неважно, - один из сильнейших бойцов армии гришей, одетый в алую кефту сердцебита с эполетами на плечах, неторопливо подошел к кровати, останавливаясь в паре шагов, до границы круга света принесенного Остапом канделябра, и Дарклинг слегка прищурился, вместо ответа на вопрос приподнимая одну бровь: - Что ты делаешь? -Как что? Пришел проведать тебя. Ты здорово напугал всех сегодня своим.. геройским поступком, - Михаил слегка пожал плечами, - Пей свое лекарство и ложись, ты нужен нам здоровым. Михаил Онегин был не просто полковником – он был тем, вместе с кем Морозов искал по всей Равке гришей еще задолго до того, как стал генералом Второй Армии, тем, кого Александр знал достаточно долго и хорошо, чтобы считать не только верным соратником, но и почти другом, но полковник чуть сдвинулся, попадая в круг света, и генерал отстраненно понял: нет. Нет и не может быть никаких друзей даже среди тех, кого знаешь почти целую человеческую жизнь, у того, кто с рождения обречен на вечное одиночество, потому что, хотя спокойное лицо Михаила и выражало лишь легкое беспокойство, Морозов безошибочно узнал этот взгляд: взгляд того, кто пришел за его костями. -Можете идти. Все, - спокойно произнес он, зная, что они никуда не уйдут, и все трое действительно не сдвинулись с места, но взгляды мужчин одномоментно стали напряжены и сосредоточены, как у охотников, загоняющих зверя. Зверь смотрел на них непроницаемо-черным взглядом, давая последний шанс уйти. Он всегда давал этот шанс, но, пожалуй никогда не хотел, чтобы им воспользовались так сильно, как сейчас: потому что в нескольких шагах, за ширмой пряталась Алина, и сильнейший сердцебит Михаил, конечно же, не мог не слышать, как испуганно бьется ее сердце. -Уходите, - Прищурившись, Дарклинг повторил это уже жестко и грозно, несмотря на то, что по рукам и ногам начинал растекаться легкий холодок онемения, и губы Михаила искривились в неестественной, напряженной улыбке: - Ты же понял, зачем я пришел.