How do you live with yourself?

      — Мишель, ты идёшь? — Звонкий голос Клэр пробился через включенную в комнате на всю громкость музыку, пока сама она пританцовывая шла к зеркалу, время от времени игриво перекидывая кудри с одной стороны на другую. — У нас всего два часа!       — Уже готова!       Поправила пальцами нежный блеск, посмотрелась в зеркало, взглядом касаясь бледных острых плеч и спускаясь к подчеркнутому облегающим платьем хрупкому силуэту, точно желала в сотый раз убедиться, что все идеально. Я идеальна. Добавила последние штришки — черные невидимки, — чтобы другая сторона казалась более свободной: в образе и легкость, и строгость, и игривость, и выдержка.       Маленькие лампочки над зеркалом отражали свет, придавая ванной театральности. Еще немного, и наверняка почувствовала бы себя актрисой, что готовится не к дебюту, а к возвращению на экраны в специальном эпизоде сериала, где когда-то впервые перестала наивно смотреть в камеру. Предвкушение приятного вечера трепетно билось в груди, подобно колибри, что раскрыла крылья, поддаваясь порывам ветра.       — А ты красавица, — вывела меня из мечтательности подруга, пока, опираясь о дверной косяк, проходилась по мне изучающим взглядом, что искрился от удовольствия, подобно горячему металлу.       И, кивнув, решила всё же подойти, вероятно, чтобы в очередной раз поправить столь часто спутывающиеся в тесных объятьях реснички, поскольку опасно суженными глазами неотрывно смотрела на свой силуэт. Ее легкое платье, усыпанное пайетками, точно небо — звездами в безоблачную ночь, не облегало тело, но тем не менее тонко подчеркивало стройную фигуру. Как только ее отражение оказалось на одном уровне с моим, а локоть — на моем плече, я заглянула в яркие глаза через зеркало и, игриво улыбнувшись, заявила:       — Не отстаю от тебя.       Внизу уже стояло, выбиваясь на фоне погружающейся в сумерки улицы, желтое такси. Мы сели внутрь, сразу же окунувшись в матовую темноту пахнущего приторной ванилью салона, и принялись гадать на отметках в социальных сетях о том, кто же будет барменом сегодня.       В какой-то момент Клэр позвонили, и она отвлеклась от нашего разговора обо всем и ни о чем одновременно. Манерность в ее голосе, чередуясь с непринужденным, искренним смехом, наводила на мысль, что по ту сторону трубки сидит кто-то знающий ее очень даже хорошо. Она, хоть и была открытой, все же не шутила с неприятными ей людьми так спокойно, словно вместо кислорода вдыхала сарказмы, выдыхая ответные.       Признаться честно, появление Клэр в моей жизни произошло достаточно внезапно. Я никогда не распахивала душу незнакомцам, но едва увидела ее впервые, желание быть собой, стремление перестать накручивать себя насчет мнения других стали проявляться все чаще. И они были настолько сильными, что страх показаться глупышкой, ляпнув что-то невпопад, попросту пропал без вести.       И несмотря на это, я понимала: мы разные. Обе с придурью, но у каждой она своя...       В любом случае, мне было хорошо, ей — тоже.       Пока она беззастенчиво отпускала шутки про желание развеять свой прах над морем, я любовалась стремительно, а потому беспорядочно сменяющимися огоньками города. Горчичные пятна света заставляли улыбаться при одной мысли о спокойствии: я нашла его в другом, когда впустила эту Афродиту в свою жизнь. Невольно хмыкнув такому сравнению, опустила голову вниз, чтобы посмотреть на экран телефона: ни одного нового уведомления. Впрочем, они если и приходили, то только от сидевшей рядом подруги.       Полчаса спустя мы уже успешно пересекли границу между ночным забвением и сумеречной жизнью, оказавшись в зале, пропахшем мужским — и, стоит признать, чертовски приятным — одеколоном, смешавшимся с почти шелковым, ненавязчивым шлейфом девичьих парфюмов. Запахи — единственное, на что мы могли полагаться, поскольку пол был устлан клубами искусственного дыма, еще не привыкшие к столь резкому после улицы свету глаза жмурились, а в воздухе витали вихри создающихся в бокалах шедевров.       — Ну что? — Клэр смело сжала мой локоть и, чуть повернувшись, другой рукой проверила надежность невидимок на идеально выпрямленных мною волосах, тогда как я пальцами осторожно поправила выбившийся из ее кудрявого хаоса локон. — Хорошо повеселиться нам?       — О да!       Едва мы одарили друг друга хитрыми, выведенными тонкой кистью баловства улыбками, тут же, не теряя времени, направились к выделяющемуся насыщенностью бару. По пути к нему Клэр легонько толкнула меня бедром, стрельнув разгоряченными глазами на вертевшего в руках бокалы молодого человека, покатые плечи которого были подчеркнуты облегающей черной рубашкой. Словно этим жестом хотела подтвердить свою правоту: она ставила, что сегодня остужать их голову напитками будет...       — Чарли, красавчик, нам...       — «Мартини» и безалкогольный «Мохито», как обычно? — Его улыбка свела бы с ума, но мы знали его уже очень хорошо, чтобы повестись на столь тривиальную уловку.       Клэр заговорщицки подмигнула ему и развернулась к танцполу, облокотившись на барную стойку, чтобы взглядом-лазером оценить ситуацию, публику, музыку, атмосферу — все, что в этот день магнитом расслабления притянулось в это место. Вдруг ее сосредоточенное лицо озарилось удовлетворением, она облегченно выдохнула, а затем бросила на меня полный едва ли не детской радости взгляд. И я поняла: нужный ей человек на месте. А это могло значить лишь одно: сегодняшний вечер обещает быть превосходным.       — Я пойду к Миранде. — Легкая вибрация опустившихся на стойку коктейлей заставила ее обернуться. Одарив бармена очаровательной улыбкой вместо чаевых, она обхватила тонкими пальцами ножку бокала, слегка покачала его из стороны в сторону, а затем, чокнувшись со мной, сделала первый глоток, в наслаждении закатив глаза. — Надо сверить музыку, и можно будет попробовать.       — Замечательно. — Один глоток — мурашки пробежали по спине, пока я ощущала на языке приятно холодящий привкус мяты. — Тогда я жду вас.       — Заметано!       Она быстро опустошила бокал, помахала рукой своей девушке и, подмигнув мне, мол, говоря: «Не скучай, крошка» — побежала к ней.       Я же осталась смотреть ей вслед, и как только та привычно поднялась на второй этаж к стойке диджея, уголки моих губ взметнулись вверх, а взгляд обратился на заполняющийся клуб. Где-то уже собирались группки готовящихся взорвать танцпол своими яркими — не постеснялась бы даже сказать «вычурными» — нарядами. Время от времени в зал, качая головой в такт музыке, пробирались наверняка решившие оторваться после сложной недели одиночки, выставившие напоказ стеклянную медальку с гравировкой «осторожно, гордый и независимый»...       — Красивая фигура. — Боковым зрением я заметила вставшего на место Клэр мужчину, который вертел в руке стакан с виски, создавая внутри нещадно разбивающиеся о стенки сосуда волны.       — Спасибо.       Стоит признать, что на моих губах появился след хищной, но по-наигранному снисходительной улыбки, точно я и без того знала этот факт и все равно приняла его за комплимент. Вечер во всяком случае начинался приятно.       — Не боишься, что украдут? — Я не оборачивалась, а потому не могла быть уверенной в выражении его лица, но нотки тонкой усмешки вперемешку с легким флиртом отчетливо пробивались в гуле у бара…       — А может, это я воровка?       — Тогда, пожалуй, положу руку на видное место. Сердце уже украдено.       Тихо усмехнулась оттенку банальности в чертовски приятной манере общения. Вскинула подбородок, чтобы посмотреть на собеседника, как, наткнувшись на до безумия светлые глаза, тут же была оторвана от них визгами возникшей точно из ниоткуда Миранды.       — О, ты уже успела познакомиться? — Голос Клэр прервал наше приветствие — мне пришлось обернуться.       — Нет, не такая быстрая. — Блондин повернулся чуть больше — либо же это я оказалась теперь к нему лицом — и едва заметно склонил голову набок. — Брэндон.       — Собственной персоной, — сострила Клэр, пока жестами просила бармена повторить коктейль.       — Это который?.. — Я пыталась придать голосу как можно больше безразличия, точно с трудом припоминала, где уже могла слышать это имя. И в какой-то момент в голове возникли сомнения, но взглядом уже уточняла у подруги.       — Он самый. — Та пожала плечами и, взяв напиток, выпила залпом, непринужденно опираясь о его плечо.       Сердце пропустило удар.       Мы не были знакомы с Клэр так давно, чтобы я знала все подробности ее жизни, но та любила говорить о ней, рассказывать нечто необычное, выбивающееся из череды серых дней. По крайней мере, моих дней. Эта черта характера, скорее всего, так сильно и привлекла меня в ней: непробиваемый энтузиазм, граничащий с флером безумия.       Она ворвалась в мою жизнь так внезапно, что все перевернулось с ног на голову: я уже говорила, что перестала бояться озвучивать свои мысли, перестала бояться временами показаться грубой или какой-то неправильной? Так вот, это она научила: я такая, как надо.       Во время одной из наших первых встреч Клэр с такой гордостью рассказывала о лучшем друге, что я не могла пропустить это мимо. А после с каждым разом все чаще и чаще слышала его имя, что затем срывалось с моих губ так осторожно, словно я желала распробовать на вкус нечто острое, нечто опасное, нечто неизведанное.       Брэндон...       Только оно звучало — в голове сразу же вырисовывался мужской силуэт, окутанный сотканной из иллюзий и, возможно, ложных представлений дымкой. Всегда безумно хотелось подобраться ближе, точно с каждым новым узнанным со слов подруги фактом о нем я делала шаг навстречу. Меня тянуло понять, кто так сильно въелся в ее мысли. И негласно — в мои.       Но ведь так или иначе мы всегда рисуем образ в голове, верно? Мысленно я сделала из него Аполлона, вот только блондинистым кудрям предпочла прямые, взлохмаченные русые локоны. По-весеннему цветущим зеленым глазам — ледяную плотную сталь острых радужек. В остальном даже не пробовала что-то менять — ее описания были соблюдены, мои предпочтения — учтены.       И в то же время я осознавала весь ужас происходящего: едва слышала имя, настораживалась, пыталась перестать переносить на него какие-то качества идеального — по словам Клэр — засранца, заставляла себя молчать. Сама не до конца понимала, почему... То ли озвученные ею мысли усиливающимися дуновениями ветра прогоняли туманность с его образа, позволяя увидеть нечто новое, то ли я боялась своих затянутых еще более плотной дымкой эмоций и возможных чувств.       Да и были ли они вообще? Я его не знала, а потому повторяла лишь одно: это интерес. Не более.       И вот он появился передо мной.       Честно? Я не знала, волна каких эмоций захлестнула меня, но все, на что была способна в тот момент, — выдавить напускную улыбку, пересилив удивление. Затем вскинуть брови и тем самым скрыть любопытство в глазах. Они всегда выдавали, позволяя окружающим читать меня, словно раскрытую книгу, тогда как в мои планы сегодня входило заставить всех лицезреть маску безразличия. Никогда не считала себя хорошей актрисой, но, видно, все привыкли к безграничному морю искренности в моих поступках, а потому даже не обратили на столь лживую выходку и толики внимания.       — Мишель.       Мило улыбнулась, но казалось, будто напряжение проскользнуло даже в приподнятых уголках губ: как себя вести? Я всегда опускала в мыслях момент встречи, поскольку не верила в ее реальность. Сразу представляла разговоры, которые могли бы случаться между нами, рисовала силуэты в совершенно разных обстоятельствах: от острых шуток и брошенных невпопад слов до цепких взглядов и случайных касаний. По одним описаниям — а это все, чем мне приходилось довольствоваться, — человек даже вопреки, возможно, немного дурашливому характеру, всегда оказывался увлеченным. Хоть частенько и отнекивался от этого в пользу поверхностности.       Казалось, по этой причине я представляла себе разговоры с ним как нечто действительно стоящее, поистине редкое в мире, и без того наполненном контрастами. На одном конце неизменно находились запуганные напором гордо занимавших другую сторону энтузиастов. Нужна была середина, и я думала, что случайно, но набрела на нее.       Вы бы смогли поговорить с подобной личностью, зная лишь то, что между вами много общего? Вы оба танцуете, чувствуете эту жизнь, а, сбиваясь с ритма, встаёте и вновь ловите ритм, пропуская его под кожей. Вы оба считаете алкоголь средством расслабления, а потому без повода не затапливаете жизнь в океане из спиртных напитков. Вы оба мертвой хваткой цепляетесь за настоящее, а потому берете от жизни все необходимое здесь и сейчас.       Быть сильным сегодня — редкость. Редкость — интрига. Интрига — магнит.       — И что ты здесь делаешь, голубоглазка?       — То же, что и ты. — Брэндон вскинул брови, оставляя Клэр любоваться на его насмешливую улыбку.       — Уж в этом я сомневаюсь, — не без вызова бросила Миранда, кивнула спутнице и тут же утащила ее к пульту диджея.       Они ушли и унесли с собой хоть какую-то мою уверенность в себе — теперь мы оба стояли у барной стойки. Я смотрела за удаляющимися кудрями Клэр, что мелькали, точно маяк в тёмном море. А он… даже не видела, чем был занят.       Воцарилась тишина, хотя, когда в колонках бьют биты, это звучит абсурдно. Придать лицу — напускное, но все же — безразличие тоже не выходило, а потому я упорно молчала.       — Давно здесь? — Его голос прозвучал совсем рядом, и мне еле удалось сдержать резко накатившее замешательство.       Я обернулась, изучая его остро точеный, хоть и со сглаженными чертами профиль. Он качал головой в такт музыке, смотря куда-то перед собой, пока пробовал на вкус содержимое стакана. Мимо проходили группки взбалмошных студентов, самоотверженно выливающих свои проваленные пересдачи в фальшивые подпевания исполнителям. Его взгляд не останавливался ни на ком из проходящих мимо, не включая нескольких заигрывающих со всеми подряд девушек. Но и на них ледяная радужка не задерживалась надолго.       — Нет, только пришли.       Голубые глаза вдруг повернулись на меня, рассматривая с интересом и... чем-то еще. Я не могла понять, с чем. Он не изучал, нет, напротив, казалось, что либо он знает все заранее, либо ему не было до этого совершенно никакого дела. По позвоночнику пробежал холодок, и мне пришлось сделать глоток коктейля, чтобы скрыть внезапное желание сглотнуть от наваждения. Этим вечером точно придется создавать завесу хладнокровия, граничащего с той самой настоящей мной, чтобы умело делать вид «ничего не происходит».       А на самом деле ничего и не происходило же, не так ли? Всего лишь с его овеянного плотной дымкой образа спала таинственность, но вопреки моим надеждам это не дало ровным счетом ничего — в сознании я продолжала блуждать вокруг него, только теперь вместо немного переиначенной статуэтки Аполлона возник четкий силуэт. Тем не менее, ощущение слепоты не исчезало.       Пока неразборчивые слова — но осмелюсь предположить — о литрах алкоголя в крови горячих девушек лились из динамиков под качающие биты, он отвернулся, а я глазами продолжала смотреть на него в попытке уловить нечто ускользающее.       Был ли красавцем? В свете смело спускающихся с потолка софитов — однозначно. Но складывалось стойкое ощущение, будто взгляд натыкается на опасно привлекательную глянцевую картинку. Да и сил, чтобы пробиться дальше нарисованного, возможно, даже специально образа, не хватало.       Столько раз прокручивала диалоги... И все, что смогла выдать, уже утонуло в очередной бьющей из колонок мелодии — я не вслушивалась.       — Клэр говорила, ты танцуешь. — Мне пришлось наклониться к Брэндону чуть ближе, чтобы он смог различить хоть что-то. — Давно?       — Прилично. — Он хмыкнул, а затем полюбопытствовал: — А что?       — Насколько прилично?       — А насколько нужно? — Его глаза с едва уловимым отблеском безмятежной ухмылки остановились на мне.       Я сглотнула. А вот и первое несоответствие: немногословен, резковат. Кажется, это представлялось мне иначе, но теперь на мысленном листке со списком качеств стоило поменять выдуманную сдержанность на готовность метко ответить. Тогда что говорить об остальных предположениях, которые я уже больше сотни раз аккуратно выводила на стенках подсознания?       Отчасти в подобном заключалась причина, почему я не любила знакомства через третьи лица: кто-то из вас будет осведомлен о другом гораздо лучше. И возможно, даже чересчур. А потому вы будете либо не знать, что спросить, поскольку интересующее вас уже давно известно, либо бояться пошатнуть реальностью отшлифованное до идеально гладкого состояния представление о собеседнике.       Парадокс.       Глаза в глаза. Интерес и скука. Страх и безразличие.       — Сама танцуешь? — Мне показалось, что в его внимании проскользнула насмешка, но лицо оставалось неизменно спокойным.       — Да, очень даже прилично. — Вскинула брови, точно на пуантах балансировала между колкостью и легким заигрыванием.       Он усмехнулся, словно так говорили сотни и миллионы до меня. Я же стала всматриваться в стоящих у пульта подруг и скрыла за еле заметным поправлением локона кивок им, едва словила на себе их взгляд. Это было негласным уточнением следующей дорожки: один кивок в ответ — медленная с меняющимися битами, два кивка — наоборот, более оживленная.       Они кивнули дважды.       Ждать пришлось совсем чуть-чуть — минута, и я уже покачивала головой в такт, позволяя аккордам бежать мурашками по коже. Первые невообразимо тихие для клуба, но такие нужные в наступившем полумраке ноты полились из динамиков над нами. Невесомой рябью пробежалась пальцами по нежным ключицам, едва ощутимо оттолкнулась от барной стойки и оставила немногословного собеседника в гордом одиночестве.       Мне хотелось уйти. Есть люди, с которыми раскрываешься сразу, с которыми не боишься оказаться вдруг собой.       И мне показалось, что не в этот раз. Не с этим человеком.       Я чувствовала, что, несмотря на мой интерес, подпитанный его ухмыляющимся, но цепким взглядом, все же хотелось узнать этого человека больше. Однако отрицать предостерегающе машущее указательным пальцем ощущение, будто что-то не так, было бы лишено какой-либо логики.       Пока пробиралась в толпу, волна уверенности с каждым шагом поднималась все выше. Возможно, поэтому мне показалось, что передо мной расступаются, будто в страхе потерять мнимое равновесие в потоке океана. Но мои глаза по-охотничьи смотрели на свободное место почти у самого пульта: людей еще было мало.       Да и будь их много, я бы всё равно не остановилась.       Эгоистка? Быть может, совсем немного. Но мы все эгоисты.       В голове уже прокручивались сотни и тысячи репетиций, точно я старалась вспомнить каждую деталь, чтобы через пару-тройку мгновений сделать первое, идеально отточенное движение рукой. И, не упустив ни единой возможности изящества, показать совмещение довольно дерзкого, живого джаз-фанка и нежного, требующего покорной верности балета. Чудовищная смесь, не так ли? Поэтому никогда не пила в подобных местах — иначе все пошло бы не по плану, хотя был ли он вообще?       Тем временем плавной походкой шла вперед, легко покачивая плечами из стороны в сторону, точно разминала их, пока пальцы оставляли едва ощутимые, незамысловатые узоры на бедрах. Чувствовала приятное натяжение под лопатками, когда поводила ими назад, будто заставляла напряжение отступать, разрывала с ним малейшую связь. Если я танцевала, значит, позволяла себе отпустить ситуацию. Отпустить себя.       Шаг — четверть. Резкое движение — первая доля. Грациозное завершение связки — постепенно затихающие восьмые.       Мягким движением руки поправила распущенные волосы, невесомо коснулась затылка, провела тонкими пальцами по шее, откинув голову назад. А в следующее мгновенье не касаясь перехватила другое запястье и подкинула кисти в воздух, начиная создавать постепенно спускающуюся рябь.       Пока руки, точно уносимая ветром вуаль, танцевали соло, голова и плечи плавно задавали ритм всему телу. Казалось, будто ухватывала волну аккордов кончиками пальцев, пропуская ее через кровь. Разрешала ей уносить меня в открытое плавание. И она нежно разливалась по телу, медленно пронизывала до подушечек пальцев. Затем подстраивала темп сердца под свой и создавала понятный лишь ей ритмический рисунок, заставляя тональность моей души меняться. Делала меня своей частью.       И в такие моменты для меня не существовало ровным счетом ничего: ни единой живой души, ни единой осязаемой преграды. Я и мелодия были старыми подругами, что проводили вечера за душевными разговорами, пока мое существо раскрывало себя, высказывая каждое сомнение резким движением, заявляя о каждом чувстве трепетной игрой пальцев. Моя душа доверяла ей полностью, а та, в свою очередь, ощущая мои слезы, вытирала мокрые дорожки на щеках новыми смыслами.       И что сегодня?       Сомнение — резко свела лопатки. Игривость — нетерпеливо очертила свой силуэт в воздухе.       Интерес? Еще немного, и почти раскрыла бы крылья.       Бит — пульсация. Триоль — аллонже. Глиссандо — головокружение.       — Допустим, ты была права. — Голос Брэндона прозвучал совсем близко, а потому, не переставая двигаться, обернулась и наткнулась на холодные глаза. — Но я тоже. До сих пор.       — А если нет?       Кажется, я взяла его на «слабо», поскольку с еле заметным отставанием он стал зеркалить мои движения. Будто подслушивал мой внутренний голос, что так и продолжил сливаться с нотами, звучащими благодаря далеко не самым простым легато на струнах эмоций.       Как вдруг Брэндон перестал повторять, пускаясь в отнюдь не дурную импровизацию. Светлая футболка облегала каждый рельеф, когда касалась его кожи. Кулон на его шее отражал блики люминесцентных ламп, заставляя меня щуриться. Адская смесь довольно гармоничных движений, цветовых иллюзий и цепких взглядов. Но мне удалось скрыть приятное удивление: снисходительно улыбнулась и, как ни в чем не бывало, развернулась. Точно заявила, что я не для него танцевала.       Хотя понимала, что отчасти это неправда.       Если сначала я хотела забыться в движениях, выплеснуть эмоции, то с его появлением пару секунд назад все изменилось. И казалось, он тоже это знал. Возможно, даже был в этом увереннее меня.       Внезапно я почувствовала плотно сжатые на своей талии руки.       Плечи продолжали двигаться одновременно с каждой следующей бьющей сильной долей. Со стороны могло показаться, что мое существо пыталось вырваться, точно в отчаянии бьющая крыльями о прутья клетки птица. Но это было совсем не так.       Лопатки едва касались его груди, чуть опускаясь вниз, а затем снова отдалялись, словно я вела опасную игру с выдержкой, отсветы которой заприметила еще в первом взгляде глаза в глаза.       — Мне... продолжать? — Казалось, вопрос был риторическим, но я решила уточнить. И откуда только такая смелость?       — С удовольствием посмотрю. — Кончиком носа дотронулся до моего уха, чуть не опалив бархатную кожу.       Я хотела было оттолкнуться от него, чтобы все же довести прерванный столь неприличным образом разговор с мелодией, но его рука обвилась вокруг моей талии, крепко удерживая рядом. Точно он почувствовал, как мне захотелось поступить, и все же решил настоять на своих правила в этой игре.       И ведь помню: пришла только за флиртом. Пришла отдохнуть. Пока все соответствовало, зачем что-то менять?       Осторожно опустила голову на его плечо, а хрупкие кисти взметнулись вверх, изящно опускаясь, вырисовывая незатейливые — по крайней мере так мне казалось — витиеватые узоры в воздухе. Со стороны наверняка походила на бутон тюльпана, что вразрез всем правилам природы медленно раскрывается ночью. Оттого создавалось впечатление, будто мои руки обрисовывали дорожки просвечивающихся на искусственном солнце изящно спутанных между собой прожилок.       Вдруг пальцами ощутила мягкие короткие волосы и тепло кожи Брэндона на затылке — смело обвила за шею. Если это и игра по его правилам, я не позволю себе роскошь быть побежденной. Либо трофей будет моим, либо оба будем мириться с ничьей. И все же чувствовала, как пальцами свободной руки он проводил вдоль потайного замка на платье. Точно очерчивал мой силуэт и, ни разу не дрогнув, продолжал обводить его темным карандашом на бумаге.       — Еще одно движение, и мне придется сделать предложение. — Я не была в состоянии различить тембр прозвучавшего у виска голоса, поскольку тот нагло растворился в мелодии. Но могу с уверенностью сказать: он чертовски сильно манил.       Не успела ничего ответить, — да даже если бы и хотела съязвить: сознание было затянуто слишком плотной дымкой, — он смело развернул меня к себе, перехватив мою руку в свою. Шершавые пальцы грубо обвили бархатное запястье, а я невольно сглотнула: не ожидала такого напора. И все же, немного задев носом его цепочку, гордо вскинула подбородок, заглядывая в светлые глаза, в которых уже не на шутку разыгрались мириады люминесцентных огоньков.       — Я запомнила.       — Ты прекрасна.       — Мишель, нам пора! — Возникшая словно из-под земли Клэр напомнила о реальности. Я обещала помочь ей этим вечером.       — Две минуты. — Мой голос показался мне до жути чужим: чересчур сильным, точно пробившимся впервые. Хотя я уверена, что она не заметила, поскольку рядом с ней он постоянно был таким. Вот только в этот раз наконец-то нашла силы оказаться такой и с собой.       Она попрощалась с Брэндоном и, кинув мне, что с Мирандой будут ждать меня у выхода, быстро умчалась с высоко приподнятыми уголками губ. Я не видела выражения ее лица, но уловила довольство в голосе, а этого уже было достаточно.       — Как мне найти тебя? — Вдруг спросила я, заглядывая в озаренный разноцветными звездами небосвод взгляда.       Он промолчал, точно присматривался. Мне слишком много казалось в тот вечер, но я чувствовала на себе его пристальное внимание. И вдруг в его объятиях стало одновременно до чёртиков неудобно и до сумасшествия правильно.       — Учти, я упрямая.       Брэндон хмыкнул, а затем притянул к себе еще ближе, не оставляя мне ни одного шанса, чтобы выбраться. Его последние слова мне в тот вечер мягким бархатом коснулись моих мыслей, надежно отпечатавшись там:       — А это, лапуля, еще один плюс в твою копилку.