Прошу не молчи

Стоят посреди аэропорта и Павел поглаживает уставшего босса. Хотя какой она сейчас босс — маленькая девочка, что просто хочет сбежать. Нет, не из страны. Просто от самой себя. От мыслей, от чувств, от эмоций… от людей. — Тин, ты уверенна? — Орлов, молю тебя. Дай просто исчезнуть с карт. Я так устала. — Тебя бы к врачу, но ты же как обычно. Совсем себя беречь перестала. — Паша, прекращай. Твои нравоучения ни к чему хорошему не приводят. Я хочу одна. Мы же договорились уже. — Иди, только молю, будь осторожней, — говорит, но вглядывается в чью-то темную спину. — Да что со мной может случиться? — Одной в чужой стране? Действительно. Невозможная. Не советую оборачиваться. — Что там? — конечно делает всё наперекор Паше. — Нет… да ладно, не верю. Он? — Да. Все будет в порядке. — Все уже хорошо. Я скучала… Орлов оставляет её одну в зале, надеясь, что та не потеряться в толпе. Он знает, как именно она скучала. Сколько раз сбивала руки в кровь и работала до изнеможения. Сколько раз ненавидела себя за ту ссору.

***

Мы расстались год назад. Не сложилось. Слишком разные, слишком побитые. Слишком об одиночестве, чтобы быть вместе. Я была уверена, что больше никогда не встретимся. Видимо судьбой предначертано — мы оказались в одном самолёте. — Дан? — Тихо отвлекаю тебя, встретив в толпе. Знаешь, я искала тебя в толпе год. Я искала тебя в каждой толпе год, натыкая лишь на незнакомые силуэты. Среди машин всегда искала твою и вновь не находила. Как бы мы не разошлись, ты для меня все равно родной человек. И я, кажется, без тебя не могу. — Здравствуй, Тина. Даже ни привет. Уже не Таня. Спасибо, ладно. Хрипло произношу тебе «здравствуй». Да, я знаю мы разошлись несильно мирно. Мы просто два идиота. Возможно, невероятно гордые. И, возможно, невероятно глупые, но слишком одиноки для этого мира, чтобы вместе жить. Не существовать, а жить. Жить без ссор и без постоянной ругани. А я ведь просто хотела дочку. Я знаю, что ты о ней тоже мечтал. Знаю, что ты мечтал её сделать самой счастливой. Я знаю… знаю, каково быть артистом у которого есть всё, но нет самого главного… Нет человеческого счастья. Знаешь, такого простого человеческого щемяще-нежного чувства. Я думала два одиноких человека помогут залечит раны друг друга, ведь так учили детские книжки, так учили романы. Так учило всё то, что я читала в детстве. Всё то, что меня спасало в самые сложные жизненные ситуации. Я ненавижу, когда мне лгут, но, кажется, мне солгали книги. Я их не смогу простить. Я когда-то верила то, что в этом мире есть чудо. Если я когда-то сама стремилась быть для людей этим чудом, дарить добро, то сейчас, кажется — романтики чуда в этом мире не существует. Дочка у меня так и не родилась… — Как ты? — слегка наклоняется ко мне, лишь бы не потеряться в толпе. Ногти снова в ладони, до следов, до крови. И пускай. Не могу найти на остатке того, что люди называют умом, ответа на твой вопрос, потому выбираю ёрничать. Не врать же прямо, отвечая, что все хорошо. Не поверишь. Я бы тоже себе не верила. — Как обычно было без тебя: с красной помадой в сумке и пачкой успокоительных. Не бойся, не наглотаюсь, — выдавливаю смешок, вспоминая, сколько раз Орлов успел приехать вовремя… — А ты? — Относительно. Одна летишь? — полушепотом скользишь по моему сознанию, придерживая меня за талию, ибо сам выбиваешь вопросами землю из-под ног. Я устала. Никому в этом не признаю, но быть может ты не настолько ослеп от любви-ненависти, что заметишь? Круги под глазами, пара таблеток вовсе не успокоительных в сумке и постоянно отвратительным самочувствием. — Да. Потеряться… потеряться среди чужих лиц. — Давай осторожней… — Спасибо. Ты тоже, — Кусаю губу до крови. Этого ещё не хватало. Сажусь к месту у иллюминатора, прислоняясь лбом к стеклу и пытаясь заснуть. Я буду осторожней. Буду осторожней, ради тебя. — Так хоть кто-то говорит бывшему? — Понятия не имею, но сегодня можно. Год же прошёл? Засыпаю, теряясь во времени. Потеряться. Потеряться, снова потеряться, просто потеряться, уехать от всей этой суеты Киева, чтобы просто нигде не быть. Нигде — так, как умеешь только ты. Это то самое «быть и не быть одновременно». Я у тебя научилась, так же как и большинству моих движений рук, слов, которые твои. Сама не заметила, когда стала маленькой копией Балана. Качка самолёта заставляет проснуться. В лево, в право. Шепотом убеждаю себя, что все хорошо. После пытаюсь найти тебя. Ты спишь… ты спишь через проход и три ряда, но слишком далеко. Я не понимаю, что с нами. Ведь если мы сейчас умрём, то мы так много друг другу не сказали, мы так многое не успели сделать. Чего стоит эта жизнь, если мы сейчас падаем в самолёте? Чего стоит эта жизнь, если сын слишком далеко и я так и не сказала три самых важных слова? Если не сказала, что я простила их, родителям. Если всегда жила на сцене, но в итоге, кажется, сейчас умру в самолёте с тобой над океаном. Если только сейчас поняла всю убийственную силу тишины, только в полном людей падающем самолёте поняла насколько одинока, если поняла, что наша любовь не умерла во всей ненависти. Оглядываюсь на тебя и вижу отражение собственного страха: — Прошу не молчи… Вокруг крики, плач, а я могу смотреть только в твои глаза. В них решимость и боль… за меня? — Выше облаков, мы с тобой начнём сначала, Тань, — четко говоришь мои строчки сквозь общий гул и мне больше всего хочется сейчас оказаться в твоих объятиях. — А сейчас надень кислородную маску. Порываюсь спросить у тебя что-то, но ты прикладываешь к губам палец и отворачиваешься к окну. Ты настолько спокойно смотришь на то, как мы падаем, пока я дрожащими руками надеваю маску, что невольно начинаю плакать и сама. Тут меня прошибает током. Ты же сам без маски… Не хочу представлять, что произойдёт первым, мы разобьёмся, умрем от паники или напросто задохнёмся в собственной тишине. Не хочу, но разрядом проходит по коже твоё касание. Зачем ты это делаешь? Порываюсь у тебя спросить, кто тебя вообще просил быть тут, рядом, нарушая все законы авиарейсов, но ты лишь взглядом просишь молчать. Хватаешь ладошки, успокаивая дрожь, только мне не помогает. Истерика накрывает с головой, но ты покачиваешь из стороны сторону и, кажется, отпускает. В самолёте становится невыносимо жарко, кислородная маска не помогает и мне уже все равно, разобьёмся мы или сгорим заживо. Ты, все ещё стараясь меня успокоить, хватаешь ртом воздух и я сдергиваю маску. Почему бесполезность системы безопастности выясняется лишь в падающем самолёте? — Ты дура? - шепчешь и ищешь хоть одно разумное объяснение моим действиям. — Да. Не смогу смотреть, как ты умрешь. Прости. И ты понимаешь, насколько это глубоко психологический. Не давишь на незаживающие раны. И я за это благодарна. А ещё он прощает тебя. Прощает, но только вы не остановите самолёт, не вернётесь назад и ничего не сможете изменить. Прижимает тебя к себе и в этот момент ты как никогда понимаешь людей под Помпеем. Никто заранее не предупреждал, что века идут, а трагедии все те же. Именно трагедии, ведь была бы любовь — вы бы не оказались в этом самолёте. Только это уже не важно, ведь в новостях просто укажут «Самолёт разбился по рейсу Киев — Нью-Йорк» и через неделю про это забудут. Как и про двух артистов, что задохнулись в собственной гордости и одиночестве, разбиваясь над океаном. Тех, которые поймут, что действительно любили слишком поздно.