мокрые кеды, май и запах гречишного мёда

1950

Донхёк носит один и тот же пушистый вязаный свитер уже на протяжении трёх лет. В нем он бегает до соседнего магазина, ходит в школу или помогает маме на работе. Рукава этого свитера Донхёк обязательно подворачивает и носит его исключительно поверх неглаженых футболок, как и сегодня: под мягким коричневым свитером у парня футболка, в которой он спал еще пятнадцать минут назад. Пока младший раздраженно пытается привести волосы в порядок прямо на ходу, Минхён идёт на два шага впереди и ворчит о невероятно медленной скорости друга. — Давай поторопимся, а то пока мы доплетемся до озера, солнце успеет встать уже миллион раз. Зачесывая мягкие пряди рукой и всё-таки чуть быстрее переставляя ноги, парень пытается понять, когда вообще такие походы в пять утра к озеру стали его субботней рутиной. Мама Донхёка не была против того, что Минхён не дает спать её сыну до обеда, но сам Донхёк иногда очень хочет обматерить своего друга, хотя всё равно вылезает из-под одеяла и послушно даёт увести себя в сторону леса, периодически хватаясь за Минхёнову руку, чтобы не уснуть по пути. На подходе к озеру все мысли исчезают, будто их и не бывало. Постепенно из-за берез и сосен выплывает гладь водоёма, подсвеченная едва поднимающимся солнцем, в этот раз цвета розового золота, как мамино драгоценное помолвочное кольцо. Она всегда держит его в маленькой деревянной шкатулочке на туалетном столике и надевает только на важные события. Важных событий в её жизни мало, но зато в жизни Донхёка – навалом. Каждый день, проведенный в этом маленьком городе – важное событие. Такое бесконечно красивое небо над утренним озером цвета шампанского – важное событие. Глаза Минхёна, когда тот улыбается – тоже важно. А улыбается он часто, потому что улыбка у него красивая и сам он, по скромному мнению Донхёка, красивый до безумия, и он об этом знает. — Чего застыл? Пойдем ближе к воде. Донхёка вырывает из его мыслей, а Минхён снова улыбается и снова красивый до дрожи в коленках. Младший не понимает и не хочет понимать, когда именно такие походы в пять утра к озеру стали его субботней рутиной, но абсолютно об этом не жалеет. — Кто последний до пирса, тот косит траву на заднем дворе! – Донхёк резко дергается с места и уносится в сторону полумоста на противоположной стороне водоёма, а старший даже и не пытается торопиться. Если победит, то всё равно не сможет устоять под жалостливым видом друга и пойдет за газонокосилкой сам. Над озером проносится звонкий смех счастливого парня, и Минхён не может сдержать смешка, догоняя Донхёка уже на другом берегу озера. Тот сидит на деревянных балках, болтая носками кед в воде («всё равно за пять минут высохнут»), и выглядит абсолютно довольным, щурясь и пытаясь посмотреть на Минхёна снизу вверх. Старший предусмотрительно скидывает кеды с ног («я не собираюсь потом ходить в мокрой обуви и не смотри на меня так осуждающе») и устраивается рядом. — Спасибо, – так старательно приглаженные пшеничные пряди снова путаются, пока Донхёк укладывает голову на чужое плечо и вкладывает все свои силы в то, чтобы не задремать, – я правда благодарен. — За что? – Минхён улыбается который раз за последние пять минут и поворачивает голову к плечу, утыкаясь носом в чужие волосы, переливающиеся на солнце всеми оттенками золотого и медного. — Просто за то, что ты со мной. Донхёк поглаживает запястье друга и очень аккуратно, будто боясь спугнуть или оттолкнуть, переплетает их пальцы вместе. Вес ладони Минхёна в руке ощущается так правильно, хоть и в животе все странно скручивается, а щека, на которой покоится чужая рука, привычно поглаживающая родинку, начинает гореть. В груди что-то щекочет, кружится, не дает успокоиться, Донхёк сдается и закрывает глаза, позволяя себе с головой окунуться в незнакомое чувство. Когда он возвращается в реальность, солнце почти полностью выкатывается из-за озера, и Минхён шепчет в его макушку что-то про то, что если он уснет, то обратно домой всё равно пойдет пешком. И из леса они действительно возвращаются пешком, точнее бегом, потому что обещать Донхёковой маме помочь с рассортировкой товара в магазине, а после опаздывать на сорок минут может быть опасно для жизни. Запыхавшиеся, но довольные прогулкой, парни влетают в небольшое помещение под аккомпанемент колокольчика на двери и извиняющиеся крики младшего. Мисс Ли, увлеченная какими-то серьезными и скучными бумагами, тут же находит своим помощникам занятие: из соседней деревни доставили целую бочку гречишного мёда, которую теперь нужно расфасовать по более мелким тарам. Ребята устраиваются за столом в узкой и немного пыльной кладовой и начинают работу, постоянно будто бы невзначай сталкиваясь локтями и кидая друг на друга короткие смущенные взгляды. Через белые легкие занавески на маленьком окошке просачивается яркое полуденное солнце, оставляя на всех предметах полосы и отзеркаленный узор ткани, и как только Минхён снимает крышку с бочки, комнатка тут же наполнятся терпким, густым запахом мёда. Донхёк слегка морщит нос, чувствуя насыщенную цветочную горечь в легких, и в его голове тут же всплывают воспоминания прошлого лета, в которых они с Минхёном бегут по цветочному полю, совершенно неожиданно обнаруженному на противоположной стороне леса, смеются и наблюдают за тяжелыми черными облаками, грозящимися обрушить теплый, но сильный ливень на их беззаботные головы. В такие моменты Донхёк чувствует себя самым счастливым на свете человеком и молится всем известным ему богам (и не важно, что он не верующий), чтобы счастье его никогда не заканчивалось. И, может, те боги, которым Донхёк молится, действительно существуют, а может просто Мисс Ли – лучшая мама на свете, но как только парни закачивают работу, женщина приносит им две большие кружки чая с мятой и тарелку с ароматными булочками и оставляет их наедине со своими мыслями и стеклянной баночкой, в которой законсервировано прошлое лето и вся цветочная поляна. Минхён размазывает чайной ложкой мёд по выпечке и капает жидким янтарем на деревянную столешницу, а Донхёк не может оторвать взгляда от его рук, поправляющих волосы, закрывающих баночку с мёдом и обхватывающих прозрачную кружку с черным чаем. Он смотрит на Минхёна, утопающего в рассеянном занавесками золотистом солнечном свете и думает, что он похож на греческую статую или на человека, с кого хочется писать картины, а может даже сочинять стихи. Ни первого, ни второго он не умеет, но зато умеет чувства выражать другим способом. Донхёк поднимается со своего места и, обойдя стол, уверенно приближается к Минхёну. Старший растягивает губы в улыбке, когда чувствует чужие руки, обвивающие его ребра, и подбородок на своём плече. Минхён обнимает в ответ, сцепляет руки на талии младшего и, кажется, шепчет что-то про вечность. Донхёк обращенных в свой адрес слов не слышит, но уверенно кивает головой в знак согласия. Если это Минхён, то он согласен на любую вечность, лишь бы рядом с ним.