Личная вендетта

       ...Сквозь вату сна пробирается тихий звук шуршащей ткани, слишком ненавязчивый, чтобы быть способным разбудить. Морок не покидает сознание, оплетая разум бордовым нитями, не позволяя заспанным глазам открыться, из-за чего парень лишь недовольно морщится, сквозь сон подмечая, что возня прекратилась. Звук не повторяется вновь, и Морфей, явно взбудораженный подобной наглостью, вновь забирает к себе, распахивая ласковые объятья и слишком ревностно притягивая ближе, возбуждённо посылая зловредные взгляды. При таком строгом охраннике сон более ничего не тревожит и шорох, раздавшийся громче, чем раньше, остаётся незамеченным. Как, впрочем, и все последующие.        Вечный сон заканчивается, так и не успев начаться, ясность проникает в сознание так же быстро, как и наживодерущий страх, сковывая по рукам и ногам, словно бы была возможность пошевелить ими до этого.        — Ты проснулся? — мнимо удивленный голос раздается в тишине, мелодично перекатываясь на периферии слуха. — Ты как обычно скор...        — Кто ты?! — собственный голос звучит неожиданно испуганно, подрагивает, теряется на фоне неизвестного тембра.        — Удивительно, как меняется человек, уходя от привычной среды обитания... — теперь сомнений не остаётся, голос открыто насмехается, искажая невидимое лицо в глумливом оскале.        — Что ты несёшь?! — собственный начинает звучать громче, ранее забытые нотки уверенности разгораются с новой силой, перетягивая канат первенства на себя, в надежде оставить соперника ни с чем.        — А всего то и нужно было поставить тебя на мое место, — мирно произносит создание, в то время как ноги касается что-то слизкое и мокрое, оглаживает её, настойчиво пробираясь выше.        — ..?! — парень хочет дернуться, но одервеневшие конечности не настроены его слушать.        — Неужели ты успел забыть меня? — существо говорит рассерженее, из-за чего хватка на ноге становится ощутимее. Конечность ноет, пульсирует под толстым слоем слизи, но все так же не может сдвинутся и на миллиметр. В щеку упирается нечто холодное, продолговатой формы, и страшная догадка расплывается в давно извращённом мозге, от чего он бледнеет, неестественно резко замирая, словно у него все ещё была возможность пошевелиться.        ...Шок и панику сменяет недоумение, когда эти предметы касаются плеча, запястья, бедра, живота. Они не делают ничего более, лишь щекотят кожу, приятно охлаждая.        — Покажись, — несмотря на все старания, голос не звучит уверенно. Он испуганный, паника невесомо касается сознания, с каждым прикосновением надавливая всё сильнее, и уже не кажется эфемерной. Предчувствие чего-то ужасного не покидает бешено стучащее сердце, заставляя в оцепенении готовиться ко всему.        — Твоя воля, — с готовностью отвечает голос, и клыкастая пасть приоткрывается всего в паре сантиметров от его лица.        Отчаянный крик так и не разрывает глухую тишину, застревая где-то на подходе к глотке. Четыре пары стеклянных глаз безмолвно следят за мельчайшими изменениями в мимике парня, в то время как предметы, нет паучьи лапки, чуть ощутимее оглаживают кожу. Даже несмотря на препятствие в виде слоя одежды холод ощущается, теперь он не приятно охлаждает, а буквально примораживает, вызывая далеко не трепет. Волоски на морде паука чуть задевают его лицо, а челюсти смешно поддергиваются от вздоха насекомого. Подобие головы чуть наклоняется вбок, в то время как лапки на его теле замирают, в ожидании следующего приказа.        — Т-ты... — парень не может говорить, страшная догадка опаляет сознание догорающей искрой, но не позволяет ей быть озвученной. Он не хочет, чтобы это было правдой.        Лапки вновь гладят, видно, в награду за правильно заданный вопрос.        — Я... Нет у меня имени, — лапки замирают лишь для того, чтобы ударить, больнее и ощутимо холоднее, чем были, оказывается, нежные прикосновения до этого. Этот холод ощущается все более реальным, кожа краснеет под не ювелирными движениями гигантского насекомого. — Потому что ты его мне не дал, — голос доносится прямо над ухом, в то время как захват лапок ослабевает.        — П-прости меня.. — тихий всхлип доносится из его рта раньше, чем он успевает подумать, — я... правда сожалею.        Потому что инстинкт самосохранения не дремлет, он с болью давит на горло, вырывая из глотки слова такого противоестественного извинения. Сыграть раскаяние не сложно, главное, чтобы само насекомое поверило в это. Только вот… Что ему нужно, так и остается загадкой. Все убивали комаров, мух, муравьев, порой даже неосознанно, но это явно не повод для мести. К тому же по его словам видно, что это личная вендетта. Так почему этот «паучок» прицепился именно к нему?        Однако это не играет никакой роли: какая бы ни была причина происходящему, это создание ждет от него реакции прямо сейчас, без возможности обдумать верную стратегию. К тому же он достаточно хитер, чтобы заставить свои слова выглядеть естественными, и достаточно артистичен, чтобы на лице отразилось искреннее разочарование, — все, лишь бы ослабить внимание настойчивого палача, что так "ненавязчиво" продвигается дальше, позволяя коже парня ощутить всю прелесть колючих выростов по всему телу насекомого.        — Я растроган, — честно произносит паук, по очереди моргая всеми восьмью глазами, — только... Тебе не кажется, что... — холодный свет отражается в мигом остекленевших глазах, — ты опоздал?        Лапки вновь ударяют, но теперь задерживаясь на коже, из-за чего невинные покраснения начинают нестерпимо жечь, буквально выдавливая тихий стон с губ парня.        Что, впрочем, лишь раззадоривает паука, смотрящего на него сверху вниз.        — Ты не представляешь, как сильно я хочу заставить тебя рыдать от боли, скручиваться в ничто под моими лапами, молить о пощаде, наивно думая, что твою вину можно искупить. Но я достаточно милостив по отношению к такому ничтожеству как ты, — морда чуть скривилась в подобие улыбки, — поэтому, если развеселишь мен-        — То умрёшь в меньших муках? — здесь не было места иронии, однако лишь такая "наглость" помогала сохранить рассудок. Это создание его живым не отпустит, а значит устраивать концерт он точно не станет. Плясать, словно молить, унижаться, лишь бы задобрить это насекомое… как глупо. Так или иначе, это ниже его достоинства.        Существо разочарованно покачало тем, что считалось головой:        — Как можно... — оно казалось действительно расстроенным, вновь смешно перебирая волосками, при этом не опуская стеклянных глаз, — ты бы всего лишь страдал чуточку дольше. Неужто не хотел побыть моим питомцем? Я бы тебя посадил в банку, а там        — …Скормил мухоловке, — на этот раз уверенность в принятии неизбежной смерти заметно поугасла. Он вспомнил этого паука. Боги, а ему действительно крышка.        — От скуки… жаль, но, видно, придется ускорить неизбежное. А я хотел бы вырастить тебя.. на убой, — вероятно, громкий визг должен был выполнять функцию смеха, который громом звучал в не успевшей окрепнуть тишине, но получалось явно худо, — придется отправится в бездну прямо… сейчас.        Пасть распахивается неестественно широко, безумный взгляд стеклянных глаз пронизывает целиком, в то время как челюсти клацают в опасной близости от носа.       Существо вновь пытается смеяться, но получается это дико, до жути неестественно. Глаза чуть закатываются, а два длинных клыка опасно сверкают в холодном свете. Он приближается ближе и остервенело кусает в плечо, чуть напрягая и расслабляя клыки, что напоминает биение сердца. Не равномерное, не живое, не существовавшее ранее.        Плечо тут же откликается, опаляет сознание сумасшедшей болью, что медленно расползается дальше, поражая всё большую территорию.        Лапки реагируют так же быстро, вонзая острые шипы в незащищенную кожу. Та, что содрогалась от неистового холода, теперь горит нестерпимым огнём.        Существо отстраняется, оставляя его одного, чуть дергающего от боли, валяться на земле… а на земле ли?        Парень переводит взгляд, теперь имея возможность посмотреть на то, на чём лежит. И тут же сожалеет об этом. Чуть красноватая поверхность и пара острых шипов по краям, видно паучок и правда решил скормить его мухоловке.        Вывод напрашивается незваным гостем, как бы издеваясь над ним самим. Мухоловка распахнула пасть, измазав его своими соками, а паук помог ей, вспрыснув вещества, что способствуют перевариванию. Прямо сейчас он переваривается, лежа в объятьях мухоловки. Какая драма.        Он поднимает расфокусированный взгляд вверх, сталкиваясь с чужим, терпеливо его изучающим. Паук вновь искажает свою пасть в оскале, что должен нести функцию улыбки и глумливый смех заполняет образовавшуюся тишину.        Последнее, что он улавливает темнеющим взглядом, изменение ракурса. Паук исчезает из его поля зрения, а значит мухоловка пришла в движение. Шипы растения смыкаются над его головой, отрезая последний мнимый шанс хорошего исхода. Время ли молить богов о спасении грешной души?

***

       Все обрывается неожиданно резко. Он распахивает глаза, чувствуя тяжесть одеяла и приятную прохладу подушки. Нить сознания с каждой секундой крепчает, а мир медленно, но верно обретает краски. Расфокусированное зрение сосредотачивается на собственных руках. Кожа чистая. А он может двигаться.        Словно впервые, парень поочередно двигает пальцами, рассматривая каждый на предмет повреждений с точностью педанта. Но они целые. Нет ни одного намека на то, что его сон был реален.        Обстановка вокруг неподвижна, на стуле все так же мирно сидит мухоловка, отчего-то составленная вниз, на тумбочке остался стакан и упаковка от жаропонижающего. Все действительно так же, как и было. Никаких изменений.        — Сон подстраивается под вас. Абсолютно бессмысленно щипать себя или пробовать кусать, в таком состоянии ваш организм легко симулирует ощущения, поэтому мы и можем чувствовать вкус там, или запахи.        — То есть, если тебя будут ебать сразу несколько негров, то ты можешь почувствовать все как в жизни?        — Меня начинают напрягать твои сны.        Парень оттягивает ворот майки, рассматривая изгиб плеча. На нем, как и на всем остальным, впрочем, нет и намеков на след от укуса паука. Нет вообще ничего.        — О, ещё один интересный факт. Пауки сбрасывают свою шкуру, поэтому если вы видите паука, который сидит на паутине и не двигается уже несколько дней, то скорее всего это его экзоскелет, а сам он, больших размеров, ползает где-то в другом месте.        — Мать, мы в магазине, а на улице дождь стеной и промозглый ветер. Тебя только это парит?       Он неуверенно садится, опуская ватные ноги на землю. Чуть дрожащие руки сминают одеяло, а глаза лихорадочно осматривают комнату. То же растение, тот же стакан, та же дверь, наглухо закрытая.        — Мам.. Ты дома? — он говорит громко, достаточно, чтобы быть услышанным. За дверью слышится возня, после чего вышеупомянутая открывается:        — Ты уже проснулся? У тебя был жар, и, мне показалось, жаропонижающее подействовало не сразу. Как ты себя чувствуешь? — обеспокоенный голос чуть успокоил разыгравшееся воображение, в то время как прохладная ладонь осторожно коснулась горячего лба.        — Я в норме, — сил оттолкнуть не было, да и, в общем-то, не особо и хотелось. Картинка перед глазами не расплывалась, признаков болезни не было, лишь распахнутые челюсти насекомого все ещё стояли перед глазами.        — Пойдем, я тебе чаю сделаю, с сахаром, — проницательная мать на сей раз не заметила ничего подозрительно, списав странное поведение сына на только отступившую болезнь.        — Да... — одна часть неистово хотела рассказать о кошмаре, другая же безапелляционно заявляла об обратном. Внутренний голос подсказывал, что этим лучше ни с кем не делится. Ни с друзьями, ни с родителями.        Все таки это была "личная вендетта".        За парнем закрывается дверь — комната вновь приобретает привычную обстановку, когда даже бьющий по окнам дождь не нарушает могильную тишину.        Из-за стола выползает паучок, быстро перебирая короткими лапками. Совсем маленький, но уже очень смелый. Он и его братики и сестрички уже выбрались из своих яиц, из своего гнезда, что находилось за некрепко приклеенными обоями.        Короткие лапки быстро изучают комнату, проползая её вдоль и поперек, отстаивая свою территорию. Уже завтра их будет гораздо больше, а сейчас... А сейчас в этой глухой тишине слышны лишь лёгкие касания паучьих лапок, что наконец-то обрели свой дом.