Глава 40.
22 октября 2022 г., 18:20
Вино бордовыми каплями стекало по стенкам прозрачного бокала, сверкавшего на свету. Терпкий вкус крови и винограда оставался на языке — Альсина всегда пила медленно, прерываясь, наслаждаясь яркими нотами напитка и струившимся по телу теплом, вдыхавшим силы. И воздух холодел сладкой свежестью, и белёсый день был таким же, как тысяча предыдущих, и солнце всплесками растекалось по листьям, земле, топило свои лучи в белых бликах на поверхности тёмно-красного. Знакомое и привычное, не меняясь ни на мелкую секунду ни в сущности, ни в форме, иногда предстаёт чужим и новым для глаза и восприятия, которые словно всё время пребывали во сне, а после пробудились. Кривые деревья казались инородными и выросшими за ночь, треснувшая плитка во внутреннем дворе — старой и хлипкой, статуя посреди внутреннего двора — несуразно-белой и многолюдной. Может быть, не только разум, но и замок не смирился с твоей смертью?
Леди Димитреску поджала губы, опуская голову и поднимая глаза. Дана приближалась с подносом и лежащей на нём книгой, чтобы оставить её на столе — она так и не будет тронута, — и забрать пустую тёмную бутылку. Смешная — прыгучий шаг, сосредоточенный взгляд, острые голые локти, неприметная худоба и неумело собранные каштановые волосы, редкими прядями спадавшими на лицо. Альсина подпёрла подбородок рукой, когда Дана молча забрала сосуд и протёрла стол, оставив на нём старый нетолстый том.
А после она положила рядом свёрток ткани, что не был замечен сразу. Леди Димитреску вздохнула, а после поджала губы, взглянув на Дану, что смотрела словно с мольбой, из-под ресниц и немного устало. Пальцы быстро развернули ткань, и зеркало, небольшое и обрамлённое по краям гранатовыми сверкавшими камнями, предстало взгляду. Она подняла его, вглядываясь в собственное отражение.
Альсина не помнила тот день, когда Эстер впервые заявилась в замок. Скорее всего он был слишком невзрачным, очередной попыткой создать что-то стоящее в лаборатории или же рутиной. В памяти осталось недовольство от бесполезного желания заснуть, от прерванной тишины. Она корила себе, но не помнила ни секунды с той тёмной ночи — только знание дымкой порхало, когда Эстер перешагнула порог этого места и каким образом.
Ты всегда была невзрачной, невидимой — любая девушка, разливавшая вино, не обладала лицом. Леди Димитреску запомнила имя, красивое, к слову, но не придала внимания ни внешности, ни существу, тут же потеряв интерес к её фигуре. В замке все девушки были одинаковыми — одинокие, пребывавшие в страхе и неведении. Не высовывавшиеся. И в последнем таилось отличие, которое заставило сначала запомнить, позже — проникнуться, а затем — привязаться.
Альсина положила зеркало на столик, не в силах смотреть на своё отражение, как и прервать поток воспоминаний, завладевший против воли. Дана, продолжавшая стоять рядом, лишь слабо улыбнулась, будто поддерживая.
Альсина знала, что Даниэла говорила ей об Эстер в первые дни её работы в замке — нашла новую игрушку, — с трудом восстанавливая этот диалог в голове. Кажется, чуть позже она даже поймала её в коридоре за какое-то недоразумение и предупредила о последствиях. Столь обыденные моменты, имевшие место практически на каждодневной основе со служанками, невзрачные и скучные, сейчас были драгоценностью, а Леди Димитреску никак не могла найти источник сияния этого камня. Знала, что светится, но что именно? Эстер всегда находилась поблизости, мелькала в уголках глаз — проходила рядом, могла взглянуть искоса, давала знать о своём присутствии.
Альсина знала, что та существует, отдавала себе об этом отчет слишком часто — служанки редко удостаивались подобного места в мыслях, — но никогда не думала больше, чем простое «помню её». Равнодушие, безразличие, но обросшее забавной игрой в прятки.
В памяти остался, но померк в своей былой важности и жестокости миг, когда слуха коснулась отвратительная игра знакомой мелодии. Фальшивые ноты, медленные и неуверенные, заставившие против воли обратить внимание на безрассудную служанку. Это был день, после которого время обрело детали, обросло событиями и Эстер. И впервые за долгое время Альсина ощутила, как по тонким венам быстро текла горячая кровь, ядом разносясь по телу — сердце скорчилось в муках, возродившихся. Силуэт возле рояля, заплетённые в пучок светлые волосы, тонкость и совершенно не присущая девушкам в замке изысканность, — словно врожденная, — заставили остановиться. В тот момент она замерла на месте, вглядевшись в тонкие пальцы, нажимавшие на клавиши робко и неправильно, впервые игравшие те ноты, которые и весь мир не должен был больше услышать. Сердце билось слишком быстро, а воспоминания обрели краски резко, поразив своей насыщенностью. Так похожа.
Ещё пара мгновений — и Эстер была бы мертва. Одно движение — и из пальцев покажутся острые лезвия, рассекут воздух, одарив его запахом сладкого металла, который всегда хотелось вобрать в лёгкие полностью. Но не хотелось портить перчатки и пачкать любимый рояль, убивать без мучения и избавляться от наваждения — она давно её не вспоминала. Пусть попробует сыграть ещё раз, если не безнадёжна, пусть попросит прощения после — какого цвета были её глаза?
Подобное любопытство не подходило этому месту. Эстер ворвалась возмутительно и так же работала, напоминая о себе, попадаясь в поле зрения без остановки. О, как только искреннее и простое желание промелькнуло в её чисто-голубых наивных глазах, в груди калёным железом растёкся интерес, опасный и жгучий, готовый застыть при одном дуновении холодного ветра. Альсина потушила его самостоятельно, оставив малую искру, отвернувшись. Это была не она. Родика покоилась в земле уже много лет, и Альсина так и не успела попрощаться. Они слишком поздно повзрослели, открылись друг другу, пусть и понимали без слов задолго до. Пребывание Эстер рядом показалось давящим и лишним, сквозившим отчаянным притяжением, которому та вряд ли отдавала отчёт.
Знала ли ты, чего желала? Искала отчаянно внимания, лишний раз проходя мимо призраком прошлого. Охапка светлых волос, попадавший в уголок глаз, сразу же заставляла замереть и ощутить напряжение в теле от давления былого на плечи. Леди Димитреску не желала, но искала схожести и различия каждый чёртов раз, когда Эстер оказывалась рядом, вызывая эмоции. Так долго в душе была гладь и тишь, никаких волнений и штормов, а после лишь одна мелодия, возникшие воспоминания и неожиданная параллель лишили покоя. Движения её были скованные и нервные, совсем иные — в оперном зале в одиночестве тело двигалось плавно. Волновалась?
Альсина присматривалась, но забывала, когда девчонка пропадала в других комнатах, терялась в замке. Словно её и не существовало. Вряд ли та была бы замеченной сознанием, если бы не дьявольские ноты. Музыка, которая была написана в момент, когда сердце болело, а глаза предательски слезились. Жаль, недостаточно, чтобы пролить хоть одну солёную каплю, способную некогда жестокую боль показать миру, выплеснуть наружу и ослабить мучения внутренние. Больше не болело — действовало на нервы своими горькими остатками, шершавыми и мелкими песчинками, которые собирались вместе и затягивали зыбучими. Следовало убить тебя и не тянуть время в попытке насладиться редкими моментами всплывавшего прошлого и проклятых эмоций, тихих, неразборчивых, но слишком ярких на глади былого спокойствия и равнодушия.
В тебе струилась раздражавшая и занимательная искренность с поразительной отдачей, свалившейся на голову. Тот бокал вина, принесённый без просьбы, находчивость и настойчивость должны были быть отблагодарены. Служанки столь редко показывали себя в хорошем свете, желали выслужиться. Всякая компания была лучше, чем присутствие рядом Гейзенберга, который в этот же день проявил нездоровый интерес к Эстер. Альсина терпеть не могла, когда он заигрывал с её служанками — отвратительное зрелище.
Фигура Эстер казалась необычайно складной для высокого роста, обладавшей остротой плечей и лёгким бюстом, а черты лица были мягкими, хотя со временем и стали острее, плавно чудными и приносившими эстетическое удовольствие. Только из-за светлых ресниц и бровей лицо казалось не примечательным с первого взгляда, по-больному блёклым. Дыхание столь тихое и размеренное, словно мёртвое, несмотря на мелкую дрожь в теле. Если бы Леди Димитреску подарила прикосновения в тот миг, то образ бы рассыпался хрусталём, падая к ногам? Она попробовала, дотронувшись до подбородка — дрожь и практически обмякшее тело, желание податься вперёд и раствориться. Хотелось усмехнуться или же нагло засмеяться — это было влечение? Чёрт возьми, глупышка. Совсем не как она.
Родика отличалась смелостью и дерзостью, облачёнными в женственную игривость. Падать к ногам — ниже её гордости. Но это интриговало, заковывало призрака в смиренную рубашку и заставляло его подчиняться — новое, занимательное. К Эстер, возможно, стоило присмотреться — красива по-своему, наивна. Голубые глаза, прозрачные и с тёмными Марианскими впадинами. Похожа?
Она показала себя чуть позже, рассказав о заблудшем в замок мужчине без единого сомнения и вины в глазах — неужели где-то пряталась жестокость? О, непривычная ей и сладкая сила явилась с ножом в руке, воткнутым в чужую шею во имя спасения, столь глупого, но завораживающего в своей нелепости. Нервные извинения, произнесённые под впечатлением и страхом, и слёзы, отчаянные и резвые.
Сомнения змеёй обвились вокруг шеи — Альсина не любила слёзы, но ценила преданность. Плачущее на коленях у ног тело, вздрагивающее в своих всхлипах и рваных вздохах, наталкивало лишь на обрывки мыслей о слабости чужого характера, которая разнилась с недавно показанной мощью. Нельзя было оставлять Эстер в острых когтях срыва и эмоциональной нестабильности, хотя так хотелось уйти прочь. Леди Димитреску с опаской села рядом, пожалев об этом — не приходилось уделять так много внимания служанке, пусть и сделавшей достойное восхищения. Пальцы оказались в светлых волосах, забыто-привычная картина, которую пришлось выкрасить в чёрный мгновенно, дабы не встретиться с очередной пульсацией в районе груди. Пусть успокоится, придёт в себя в оперном зале, тем же приведением сидя на диване вдали. Лишь бы не привыкла.
Эстер медленно пальцами отхватывала моменты внимания и доверия, слабого, но заинтересованного. Альсина совсем не заметила, как теперь она время от времени появлялась в мыслях — образ, мутный и быстрый, погружённый в дымку слова «пусть». Расслабленное и простое, с каждым разом укреплявшееся в своих буквах, согласное и быстрое. Пусть Эстер последит за работой Гейзенберга в замке — нет ошибок. Пусть уберёт в покоях — мгновенная реакция. В ней кипел потенциал не умереть слишком быстро, способный развиться лишь в редких случаях, которые всё же всегда импонировали своим отличием. Леди Димитреску помнила первый их разговор в зале омовения, пахнувший отменной кровью и воском, развеявший скуку.
Впервые слуха коснулся комплимент, пышущий пафосом и интеллектом, не свойственным служанкам, но прозвучавший так же естественно, как с утра на траву тихо ртутью выпадает роса — байронический герой. Одна фраза, и Эстер рассказала о себе слишком многое, польстив. Падкость на тайны и харизму, на образованность и аристократичность, на нетипичность и исключительность. Одиночество и зарытую боль. В светлой молодой голове пеплом осели запечатлённые страницы книг, оторванные в приступе восторженности и во вспышке осознания сожжённые. Пусть берёт свои миры в библиотеке — её одиночество и уединенность чувствовались слишком сильно, отпечатком на глубине впадин синели тёмным. Как и желание вырваться из их лап, напоровшись с улыбкой на чужие когти. Знакомый взгляд — в зеркалах отражался в прошлой жизни.
Прилежность — критически необходимое качество для служанки, позволяющее не совершать ошибки. У Эстер она выходила за рамки, но и нарушалась грубее — баланс, вызывавший крививший морду скепсис. Леди Димитреску не требовала больше нужного, хотя с удовольствием принимала инициативы, захватывающие и неожиданные, застававшие врасплох, вполне приятный. Пусть читает — за дозволением пришла благодарность в виде методичной уборки. Альсина помнила, как вернулась с собрания, затянувшегося и забравшего все силы. Слушать Гейзенберга, его отвратительные шутки и сопротивления, попытки проявить себя за счёт катастрофы других — избавьте.
Альсина любила библиотеку за тишину и прозрачную крышу. Дождь всегда барабанил по ней магически громко и рассыпчато. Капли при ударе бесцветной кляксой оставались на стекле, уловимую взглядом мгновенно, но осознанную многим позже. Столь быстро они омывали крышу, стекались воедино, превращаясь в шумные ручьи. Когда хотелось побыть в одиночестве, всегда находилось то, что беспомощной ланью вставало на пути перед рвением, готовым разорвать.
Эстер не спала, сидела в кресле с книгой и с невидимой улыбкой на губах. У служанок было расписание, за рамки которого выходить не стоило — Эстер правилами пренебрегала осторожно, лавирующе, не переходя грани, за которые можно было бы пустить кровь. Альсина сама дала разрешение находиться в библиотеке, а сейчас ей была ненавистна мысль, что девчонка делала это вопреки установленным для всех правил. Ты тогда ощутила исключительность? Претензия сорвалась с губ громко, и Эстер сразу же поежилась, испугавшись.
Взгляд, полный замешательства, невинного раскаяния и страха, принёсший удовлетворение и заставивший раздражение умерить свой пыл. Эстер читала поэзию, Джона Клэра — аутентично, романтично и слишком просто. Стремление к природе и её неразлучность с личностью Альсина поняла уже в тот вечер — вкусовые предпочтения определяли человека. Пусть почитает — отсутствие модного морализма может скрасить эту ночь и уберечь разум от очередной катастрофы. Ты сразу же восприняла это лично, загоревшись яркой звездой — удивительно. Альсина слушала вполуха, не уделяя внимания выразительным строкам, погрузившись в свои размышления. Кажется, в стихах было нечто про природу, — типично для Клэра, — жизнь и смерть, которая принудит низко пасть всех, воспаривших высоко . Выражение, которое оспаривало лишь одно существование Альсины.
Но большим удивлением было то, что голос действительно успокаивал, пусть и слова Леди Димитреску игнорировала. Было ли это унизительным, что столь обычная, — или? — девчонка обладала способностью вызывать эмоции? Субъективизм и гордость всегда смотрели высокомерно, и всё прочее сразу же съёживалось. Слово «да» было послано с их барского плеча. Сколько прошло времени, пока Альсина любовалась дождём и наслаждалась пустотой, сравнимой с тишиной, в голове? Совсем не хотелось разбираться с последствиями, абсолютно неизвестными — от тебя можно было ожидать многого, — и необходимо было закончить это своеобразное проявление декламации. И всё же в груди удовлетворение растеклось теплом — у тебя был потенциал. Необъяснимое его ощущение настойчиво не желало прощаться, жаль, что и не желало просвещать — потенциал для чего?
Весь настрой улетучился, когда Альсина заметила обкромсанные волосы, пакли, спадавшие к плечам. Внутри тут же раздражение разгорелось с новой силой, но уже совсем по иной причине. Светлые волосы ей всегда были по душе, длинные, красивые и отливавшие холодным золотом. Эстер рассказала, что это было дело рук служанок, ведь девушки заметили: отношение Альсины изменилось к одной из них. Это было так, серьёзно? Не стоит внимания. Проявление подобной вольности являлось вопиющим оскорблением, равнялось безответственному отношению к правилам. Леди Димитреску терпеть не могла бесконтрольного исполнения жестоких желаний, на которые у служанок не было ни малейшего права. Ещё больше она ненавидела разбираться с проблемами, их руками же созданными — трата времени и сил.
Наивность в движениях, глазах и попытке узнать что-то о чужом состоянии всё же обладала занимательностью. В замке чаще можно было встретить страх и ужас, умело, но недостаточно скрытое отвращение и порицание — не волновало. И если изредка возникал интерес, то чаще шёл от желания выжить, а не сердца, кстати, слишком живого для этого места. Дрожь, сбитое дыхание и невозможность пошевелиться — вновь волнение. Бесконтрольное желание сблизиться и удовлетворить льстило как в давние времена, прекрасные и молодые, нёсшие в себе яркость и изобилие, иногда такие желанные сейчас. И в душе, мёртвой, что-то шевелилось — извилистое и дрожавшее, как кончик гремучей змеи, который хотелось отрезать, — Альсине нравилось, что Эстер постепенно падала в пропасть эмоций, которые её разрушат, а другому принесут лишь насыщение.
Ты словно чувствовала, когда покидала голову. Мысли о ночи в библиотеке теперь врывались без стука в разум, и воспоминания казались намного приятнее, чем то настоящее, уже былое. Возможно, Альсина перестала ценить моменты — времени в распоряжении теперь было столь много, что крохотные секунды или часы обрели незначительность. Эстер же ценила каждый вздох — чувствовалось. И всё же давно жизнь не одаривала спокойствием и уединением с кем-либо, не испачканном в скуке, неуважении и отвращении. Заставляли ли твои эмоции отражать их? И вот в очередной момент, когда голова опустела, Эстер вошла в покои с необычным подарком.
Небольшой торт и записка — мечтательно по-юному, даже очаровательно. Но совсем не к месту. Ты впервые горела подобным, верно? Жаль, что ответа сейчас получить не получится. Красные щёки и опущенный взгляд, нервный и смущённый уход из комнаты заставили усмехнуться и вернуться в беззаботные годы, когда буквы на бумаге позволяли воспарить к счастью. «Искренне Ваша» — принадлежность, осознание своего положения, и вновь внутри нечто пошевелилось — что это? Альсина отложила записку и не притронулась к торту, занявшись чтением. Но эти кривые слова и сложенный листок всегда отвлекали внимание, привлекали своей чистотой. И лишь через много часов Леди Димитреску решилась написать ответ и попробовать провести ещё один вечер с Эстер, понять, что из себя представляла эта девчонка.
Жаль, что выстроенный шаткий интерес разрушился в одно мгновение. Бутылка разлетелась на множество мелких осколков и пару больших, в которых можно было заметить собственное отражение и глаза, разочарованные. Одна ошибка, но столь серьёзная и удручавшая. Былая призрачная симпатия уступила место неудовлетворенности и привычному равнодушию. Она ожидала большего — пусть всё закончится. Непонимание, по какой же причине у Альсины промелькнула мысль о туманном потенциале, сразу же вылилось в злость на собственную фигуру. Ошибки ей были ненавистны, и неважно, кому принадлежали.
И ей действительно было жаль. Только сейчас Леди Димитреску понимала, что чувствовала тогда, когда решилась пойти в подвал и проследить за наказанием, что же скреблось тихонько в душе. Это было предчувствие, от которого за годы она успела отвыкнуть, физическое ощущение событий, которые могут произойти и увлечь, оседавшее на коже и рвущиеся из вен наружу. За то недолгое время, что Эстер провела в замке, дни стали иными — в них появилась непредсказуемость и новое удовольствие, наслаждение вниманием и лестью, которую когда-то она и терпеть не могла. Всё меняется. Инородное и невидимое чувство возможного будущего ощущалось одиозно и притягательно одновременно, превращаясь в борьбу противоположностей.
Эстер кричала, но старалась сдерживаться, как только лезвие касалось её кожи, окрашивалось в алый, когда подвал заполнялся запахом крови, желанной и манившей. Взгляд, наивный и светлый, менялся в бессильный и сильный одновременно — первое создавало боль, а источник второго представил собой загадку. Интерес проснулся против воли, решив открыть свои слипавшиеся глаза, а после нашептывать соблазнительные и пугавшие фразы, сея сомнения своей тонкой ведшей рукой. Можно ли было назвать это неравнодушием, загнанным в рамки собственных желаний и возможностей предстоящего, к которому из жажды тянулась сущность?
Сомнения о финале и увертюре с каждым сдерживаемым криком захватывали разум и укрепились после одного взгляда голубых, ставшего гневным и жестоким, полным обиды, на которую Эстер не имела и малейшего права. Леди Димитреску не планировала, чтобы наказание привело к смерти, но продолжала молчать, выжидая. Ей нужно было остановить пытку, но возможность была упущена.
Альсина помнила, как время ускорило свой ход, забыв про его смиренных жертв, но смутным пятном осталась в памяти та изощрённая пучина, творившаяся в чужих глазах, в те мгновения казавшаяся яркой. Возможно, она искала причину прекратить или же довести всё до конца, пытаясь зацепиться за нечто выделявшееся и выходившее из разряда вон. За каждой пылавшей эмоцией пряталось что-то до боли знакомое и неизвестное, породившие неприятное шершавое чувство непонимания. Твоё сознание уходило постепенно, но явно, пока с губ не сорвалась последняя фраза: «У меня будут такие же глаза».
Время остановилось резко и оглянулось, самодовольно ухмыльнувшись. Альсина словно впервые ощутила его прикосновение к другому человеку, столь ярко и насущно, что мурашки пробежались по коже. В чужих глазах сочеталось невыносимое — прозрачная искренность, в далёком близкая, и голубизна, привычная в канувшем. Кассандра медлила, тяжело вздыхая и впадая в скуку. Бессознательные тела её привлекали столь же мало, как и послушание.
— Достаточно, — проговорила Леди Димитреску и сдержала удивление от измотанности голоса и собственного решения, резко озвученного. Эстер пожелала оставить последнее слово за собой, уколов — мёртвые голубые, это имелось в виду. Заглянуть в них, пустые и блеклые — то же самое, что увидеть увядший фантом некогда любимой яркости, отличительной черты Р. Она хотела бы верить, что это не принесло бы остроконечной боли, но это было бы обманом, в котором хотелось утонуть с полной уверенностью в своей стойкости. Эстер об этом не знала.
Лишь попыталась сказать, что Леди Димитреску мертва и бездушна.
— Перенеси её в… — Альсина помедлила, понимая, что её походы в комнату служанки будут подозрительными и вызывающими, а в иных местах чужое присутствие — слишком заметным или личным. Что же. — Мою спальню. Не хочу пачкать платье.
Пусть будет личным, но незаметным. С первым она справится, а второе чревато новой головной болью. Кассандра в удивлении подняла брови, но повиновалась со скептицизмом, казалось, разочарованная. Движения полны обиды и напряжения, а нос сморщен. Её любимая девочка, своенравная, которой не дали довести игру до конца. Это вызвало трепетную улыбку, и Альсина одарила её лёгким поцелуем в макушку, удалившись.
Слабая, красивая и тихая. Завораживающая картина. Эстер лежала на кровати без чувств, хрупкая и изнурённая. Альсина вызвала служанок сразу же, стараясь совладать с подползавшим медленно осознанием грядущего. Девушки обрабатывали чужие раны, что казалось непривычным и со дна поднимавшим очередные противоречия и метания. Сохранение жизни Эстер, привязавшейся, после попытки её умертвить без единого сомнения словно накладывало ответственность, о которой совершенно не хотелось и думать. Девчонка явно будет задавать вопросы, на которые Леди Димитреску ответов не имела. Раздражало — как только Эстер появилась в замке, всё начало сводиться к эмоциям.
И Эстер спросила. Множество раз, стараясь добиться чего-то понятного ей. Отчаянно злилась, плакала, казалось, разочарованная возвращением к жизни. А в груди вскипала злость за свои решения, совершенное совсем не под властью разума. Не стоило заходить так далеко в наказании, но если черта была перейдена — не следовало останавливаться. Её промах. Глаза остались теми же, похожие. Взгляд лишь изменился, обретя частицы надломленности. И дребезжащее внутри всё громче и громче шумело об интересе, о манящей сладости, надоедая. Допрос в комнате закончился отвращением к самой себе. Ей было не всё равно — это называлось так? Ведь когда эмоции — неважен их характер, — не спят, а смеются громко и противно, издеваясь, слово «равнодушие» уже неприменимо.
Леди Димитреску знала одно — как только Эстер поправится, она будет держать её ближе. Прошлая личная служанка была столь никчёмной, что перспектива взять под крыло девчонку, столь преданную — по крайней мере, недавно таковой та являлась, — казалась весьма удовлетворительной. Быстро учится, исполнительна, но чрезмерно любопытна. С ней будут проблемы. И всё же былое неравнодушие и самоотдача, струившаяся лёгким туманом, удивляли и просились слишком громко испытать их. Нет, Альсине совсем не нужны были чужие чувства, пусть и лестные, но что-то личное, не дававшее покоя, настаивало нещадно продолжить.
Ей никогда не удавалось понять Родику полностью — она всегда её принимала, несмотря на качества, выводившие из себя. Она состояла из достоинств и недостатков, складывавшихся яркими цветными лоскутками в исключительный витраж. Перекрась один — картина потеряет красоту. Альсина помнила, как Родика обожала пользоваться людьми, в неё влюблёнными до безумия, а после лишь улыбаться заразительно и искренне — совсем не вязалось. Леди Димитреску никогда не винила её за подобные шалости, посмеиваясь над глупостью очередных ухажёров вместе и не замечая своей. Мужчины и некоторые женщины были глиной, из которой она, как извращённый художник, лепила то, что угодно сердцу и душе, часто встречаясь с сопротивлением, которое ей нравилось не меньше — очередное испытание своих возможностей, влияния. Альсина не сопротивлялась. Эстер же стремилась к чужим ладоням.
Разве следовало отказываться от подарка? Маняще, интересно, иначе. Леди Димитреску нравились чужие чувства, но люди, их имевшие безответно, всегда представляли собой раздражавший навязчивый фактор, к которому не хотелось и прикасаться — в этом они с Родикой совсем не сходились. В замке за всё время Альсина встречалась с наивной влюблённостью девушек, проходящей при первом наказании, возникавшем страхе, тут же её давившем. Эстер же, восстанавливаясь, находилась в постели, не переставая сверлила взглядом. Пришлось принести ей книг, но всё же девчонка предпочитала страницам Леди Димитреску, а ведь она не была экспонатом в галерее.
Семь дней показались то ли пыткой, то ли новой гаванью — понять так и не удалось. Тишина и молчание не вызывали раздражения, чужое присутствие, столь незаметное и поэтому удобное, начинало даже импонировать. Да, Альсина получала удовольствие от чужого восхищения. Да, ей было приятно работать, когда голубые глаза ловили каждый жест. Да, самодовольство купалось в тёплом и ярком, питалось невозможностью девчонки противостоять своим же эмоциям. Только с каждым днём пребывание Эстер в спальне всё больше и больше казалось неправильным, переходящим все грани, вызывавшим дьявольскую привязанность — не хватало лишь этого, — и хотелось избавиться от неё так же сильно, как и оставить. Леди Димитреску винила себя позже за порыв, вызванный усталостью и потерянным присутствием Эстер, сгоравшей в своих недоступных мыслях.
Винила столь сильно, ведь ей понравилось. Красить чужие губы в тишине, дрожавшие и покусанные, ощутив себя невероятно настоящей. Мгновение вырвалось из привычного и искусственно созданного, показав себя в ином свете, очаровательном и движущемся. Неподдельный уют, подаривший тепло. Помутнение и усталость — всё было сведено к этому и больше в мыслях не появлялось. А ощущение странного одиночества в собственной спальне в первые минуты отсутствия Эстер было проигнорировано. Три недели без этой девчонки определённо пошли на пользу, несмотря на необычайную скуку, пусть и заставляли тысячу раз сомневаться в собственных рискованных планах. Время стёрло её из мыслей, верно? А книга Байрона лишь оказалась под рукой.
Ощутив волнительное предвкушение первого дня работы Эстер в новой должности и полную потерю себя в мыслях, неконтролируемых и нёсшихся слишком быстро, создававших картинки грядущего, Альсина осеклась. Нет, время всегда было бесполезно в своих попытках стереть, вылечить или же успокоить — оно лишь нагло и бездумно пожирало дни, таща за собой весь мир. Вся работа лежала на плечах живых и чувствующих, проклятых памятью и слабостью, не способных противостоять себе же. Если Эстер всё же поселилась в мыслях и не давала покоя своей тройственностью, то стоило отбросить все сомнения и рискнуть.
Ей была продемонстрирована стойкость, преданность и покорность, пусть и с осечками. Как долго и много Эстер была способна выдержать? Как далеко могла зайти? Насколько сильно была привязана? Если, конечно, три недели ни уничтожили эти возбуждавшие интерес и азарт качества. Альсина могла поклясться, что черты лица постепенно стирались в памяти, когда воспоминания показывались реже, но вобрали в себя больше яркости. Появление Эстер с утра в спальне вернуло былые детали линий её портрета, а дрожавшие пальцы, изредка касавшиеся кожи, завязывавшие верёвочки платья заставили усмехнуться — нет, всё было так же.
Как же хорошо.
Альсина помнила отлично тот день с момента, когда посмотрела на календарь. Один взгляд — слишком много воспоминаний. Дни часто сливались воедино, не имея за собой чисел и смысла, но именно этот содержал в себя слишком многое. Леди Димитреску всегда желала пропустить его, забывшись в делах или удовольствиях, перешагнуть через чёртовы сутки, но отчего-то каждый год дата попадалась на глаза — роковая перемена. Слишком часто в последнее время в голове появлялся образ Родики, однажды прогнанный и запертый на замок в тёмной комнате. Он восставал и рвался наружу, когда Эстер, сама того не зная, вставляла ключ, поворачивая его с улыбкой на лице. А Альсина её даже не останавливала.
Много лет назад в этот день Леди Димитреску приняла предложение Миранды, согласилась на эксперимент, отчаявшись. Терять уже было нечего — жизнь висела на волоске, смерть, которой она всегда боялась, уже хрипло дышала в спину, а Родика уехала во Францию, оставив проклятую прощальную записку. Она покинула страну тогда, когда была невыносимо нужна, когда клялась быть рядом, когда было произнесено слишком много важных слов, неоправданных. Это было предательством, нанёсшим рану неизмеримой глубины — с усилием Альсина смогла понять позже, простить, но так и не забыла. Больше не болело — это уже давно не имело значения, а жизнь в замке с дочерьми, драгоценными сердцу — чёрт возьми, она всегда так хотела детей! — теперь являлась лучшим, что она могла обрести.
Эстер объявилась в тот момент, когда её присутствие, как бы прискорбно ни было это признавать, обрело необходимость. Ты была так юна и красива, по венам текла жизнь и резвая молодость, и расчёсывала волосы столь аккуратно, боясь причинить даже малейшую боль. Не глупо ли это было после всего, что произошло? Искренний комплимент красоте, вызвавший усмешку и звенящее чувство в груди, сопротивлявшееся самозабвенному откровению. Эстер не была объективна, и Леди Димитреску не желала это менять. Сердце пропустило удар — как необычно, — как только с розовых губ слетело продолжение непримечательных стихов, которые однажды въелись в память и всплывали в подобные моменты. Альсина бы соврала, если бы отрицала собственное удивление и вспыхнувшую искру уважения.
Неужели ты простила случившееся в подвале так быстро? Почему же стремилась к невозможному? Смотрела всё с тем же восхищением, словно увеличившимся в размерах, на женщину, которая была готова разбить тебя? Альсину это не волновало — лишь казалось загадкой, которую не терпелось разгадать. Чужие чувства являлись инородными, будто неправильными, слишком необычными для замка. Они казались ненастоящими и эфемерными, абсолютно неуловимыми, но слишком физическими. Может быть, именно по этой причине так хотелось узнать их границы, убедить себя в их несостоятельности, конечности. Эстер даже не осознавала, в каком направлении двигалась и была движима — слишком наивна, а голова явно забита романтическими историями из книг.
Она играла с огнём, со смертью, перенимая качества и меняясь под усладой занять место в чужой жизни. Отдалялась от девушек, вызывавших отвращение, тянулась руками к мрачным жнецам медленно, словно надеясь сблизиться, но совсем не для того, чтобы обмануть и выжить — отдать душу самостоятельно и без сопротивления. Глупость и безрассудство? Или искренность и чистота?
Ты всегда слушала так, словно лившиеся слова являлись завораживающей мантрой. Более того, ты понимала, о чём шла речь. Именно это стало большим удивлением, приятным и ёрзающим. Эстер была образована, пусть и недостаточно. Иногда вопросы срывались с языка Альсины, а ответы радовали либо своей правильностью, либо наивностью. Эстер ловила каждую деталь, пыталась угодить и продолжала стремиться, всё больше и больше с каждым днём.
— Вы не признаёте гения Гёте? — однажды спросила Эстер, когда её слуха коснулось неоднозначное высказывание Альсины. Её реакция была мгновенной, а глаза вспыхнули интересом — всё существо тянулось к крупицам чужого сознания и тайн. Это вызывало усмешку.
— Разве я говорила об этом? — Эстер тут же замерла, казалось, смущенная своей ошибкой. Ещё немного, и в покоях прозвучали бы извинения. Занимательно. Тон и слова могли управлять чужой реакцией столь просто и без возникавшего юношеского протеста. — Но ведь невозможно быть согласной со всем, — она сузила глаза, стараясь понять, какие умозаключения сейчас проносились в светлой голове. Но во взгляде ничего не изменилось, в мыслях словно не возникло противоречий, и Леди Димитреску продолжила. — Его идеи интересны, но для меня тривиальны, хотя ты в них явно нашла бы то, что пришлось бы по душе. Забавно, что «возня с бессмертием», по его мнению, присущая женщинам, которым совсем нечем заняться, была ему презрительна. Не находишь ли ты интересным, что… — Альсина развернулась к Эстер, которая кивала головой легонько и понимающе, перебив и закончив фразу.
— Именно это, невозможное, стало возможным благодаря женщине, — Леди Димитреску улыбнулась, вновь отворачиваясь. Сообразительность в людях ей всегда нравилась. Но волнение нежданно дёрнуло за ниточки стойкости, пошатывая её. Подобные прыжки в течение чужой мысли были неразумными со стороны служанки, поэтому абсолютно новыми и интригующими. Самоубийство, не иначе.
Однажды Эстер сказала, что люди в замке ей противны. Альсина с удовольствием убрала бы из предложения обстоятельство места. Подобные слова заставили занервничать в очередной раз, хоть и были всецело разделяемы — ты не чувствовала связи с другими девушками, вероятно, за исключением Мэри. Не следовало удивляться, что она всё больше и больше выделяла себя среди служанок, сближаясь с хозяевами. Зависть, непонимание — это не закончится, пока любопытство сходит с рук, за ошибки приближают к себе, а поведение Альсины пышет благосклонностью. Важным являлось совсем иное — лишь бы чувства жалких девушек не перешли границы в очередной раз и не создали новые проблемы, на которые придётся тратить силы. Планы Леди Димитреску их не касались и не могли быть осуждены.
А любопытство давало о себе знать часто. Альсина теперь ждала его проявлений, приносивших разнообразие — и вот, очередной порыв вызывающего вуайеризма в оперном зале, скрытый красным бархатом. Чуть ранее разум вальяжно пересекала мысль о слишком частых встречах с Эстер рядом с роялем для ничего не значащей служанки, находившейся там в чересчур важные моменты. Дочери слушали игру с нежностью в глазах, и в груди таяли ледники — они были её экспериментом, удачным и драгоценным, подарившем то, чему не суждено было воплотиться. Леди Димитреску так и не смогла утонуть в моменте, как это часто бывало, из-за разбушевавшегося ощущения чужого присутствия — или же ей просто хотелось в это верить?
Это был выстрел в пустоту — позвать Эстер, не зная наверняка, пряталась ли та за занавесом. Но Альсина была убеждена — она бы не устояла перед соблазном. И как только девчонка показалась из-за бархата, растерянная и виноватая, Леди Димитреску ощутила облегчение, сразу же укорив себя за подобное чувство. Она ни разу не пожалела о том, что азартное желание научить её играть овладело разумом — в замке давно не было служанок с исключительными талантами, но их можно было воспитать. Не каждую, не любую — Эстер.
Если бы эта девчонка не играла ту самую мелодию, написанную для Родики, а полистала бы страницы нотной тетради, то давно была бы мертва. И эта мысль казалась не столько пугавшей, сколько безнадежно досадной. Альсина не смогла бы сожалеть о возможностях, которые были бы упущены в связи с невозможностью заглядывать в будущее. Сейчас же это казалось большой потерей, пусть и не нарушавшей спокойствия и привычного образа жизни, который стал намного занимательнее, нежели раньше. Эмоции. Все дело было в них, вызываемых, пахнущих свежестью и возникавших взрывающимися быстрыми вспышками в груди.
Леди Димитреску озвучила мысли, не имея в голове иных. Или их часть. Она рассказала ей про мелодию. Альсина написала её, как только Родика прислала очередное письмо после расставания. Ноты были выведены аккуратно на листках, несмотря на дрожавшие руки. Она так и не решилась их отправить — в них было слишком много прекрасного, а так быть не должно было. Эта женщина писала так, словно их последняя встреча закончилась сладостным поцелуем, а не разбитым сердцем. Вот только Родика самозабвенно любила, как Альсина играла на рояле. Она тонула. Действительно. Как только пальцы касались клавиш, Розетти закрывала глаза, вдыхая полной грудью и распрямляясь. Альсина прогнала воспоминание, отвернувшись от восторженных голубых, тут же загоревшихся при одном предложении научиться играть.
Из Эстер вышла отличная ученица. Леди Димитреску в ней не ошиблась — схватывала быстро, старалась упоенно, пыталась удивить и не подвести. О, ты отдавала себя полностью, показывала все лучшее и так дрожала от каждого касания, терялась в нотах от фраз — увлекательно. После того, как Эстер стала появляться в жизни регулярно и чётко по расписанию, изредка выходя за его рамки в угоду Альсине, постепенно приходило привыкание, тягучее и мирное. Добавившиеся уроки не были в тягость вопреки опасениям — удивительно, что раздражение на хрупкую фигуру практически не давало о себе знать. Лишь в редкие моменты появлялось на поверхности, когда она, не ведая, продолжала напоминать и походить.
Сквозившая влюблённость не обременяла — наоборот, являлась приятным эпитетом каждого дня, окрашивая его в яркие, но совсем необязательные краски. Альсина позволяла себе больше и больше, теперь понимая, что Эстер поистине находилась во власти. По собственной воле. Прикосновение — дрожь и завороженный взгляд, похвала — улыбка и гордость, колкость — страх быть потерянной вновь и буря отрицательного, поглощавшая разум. Приправленная скрытностью искренность — излечение. Управлять тобой было столь просто и приятно, но причины этого выходили за рамки однозначного и удовлетворительного. И Леди Димитреску отбрасывала все размышления, умертвяя их, наслаждаясь трюизмами — Эстер шло быть у её ног. Так же, как солнцу шли небеса.
Отъезд к Донне, который Альсина не сильно жаловала, принёс совершенно новые впечатления. Она действительно ощутила нехватку, банальную, незамысловатую и вызвавшую раздражение на себя. Леди Димитреску осекалась каждый раз, когда на губах появлялась улыбка, а желание повернуться и взглянуть в голубые глаза мгновенно — чёрт возьми, даже быстрее, — порывом ветра окутывало. Их не было рядом, и разочарование, лёгкое, но тягучее, сразу же усмехалось чёрство и надменно. Так не должно было быть. Осознание появлявшейся слабости, нараставшей привязанности отвлекло от более важного и насущного — вопроса экспериментов.
Леди Димитреску вернулась от Донны раньше, и было бы ложью не упомянуть, что взволнованная и испуганная. Проведи она в поместье дольше, то ещё более раздражающие выводы напросились бы в мысли, которые Альсина старалась контролировать изо всех сил. Славно, их всегда было достаточно. Служанки никогда её не интересовали, а в последнее время стали настолько индифферентны, что благосклонность к фигуре Эстер обрела ещё большую нетипичность, которую очень хотелось подогнать под все известные стандарты, избавив её от индивидуальности, вопиющей и теперь слишком видимой. Возвращение не подарило ни капли желанного успокоения.
— Убила? — переспросила Альсина Кассандру, не понимая, как реагировать. Стоило уехать лишь на день, и весь устойчивый покой замка пошатывался, превращаясь в лавирующее, нечёткое безумие. Леди Димитреску вздохнула, поглядывая на дочь с недоверием. — C твоей помощью, полагаю, — укоризненно произнесла Леди Димитреску. Кассандра лишь повела головой, жмурясь наигранно и после кивая. Конечно, не без этого. Альсина сдержала усмешку — её девочка любила показывать себя в мелочах. — Не слишком ли много власти ты дала ей вкусить? — повысила голос она, когда Кассандра немного отпрянула, замявшись. Она обязана была научиться думать о последствиях, а не действовать так, как велит ей прихоть.
Кассандра пожала плечами, и Альсина хмыкнула. Её совершенно не волновала смерть Анны, которая в мир и в замок не привнесла ровным счётом ничего, как и её жизнь. Тревога за иное дала о себе знать, что совершенно не нравилось. Нет, эмоции, появившиеся после долгой пустоты и покоя, глади, были дьявольски приятны, но не мысли, за ними следовавшие.
— И? — успокоилась Альсина, вложив в тон нотки интереса. Кассандра распрямилась, становясь смелее и расслабляясь. Удивительно, насколько дети понимают настроение и желания родителей по незначительным деталям, любят, несмотря на всё, не смея бороться с природой всеобъемлющей привязанности. Леди Димитреску множество раз видела проявление этой искренней отдачи, не смея надеяться, что однажды сможет её ощутить.
Малышка Селин всегда была подтверждением безгрешных чувств, выплёскиваемых в таких объёмах, которыми можно насладиться, вобрать в себя, и останется ещё слишком многое. Альсина старалась не вспоминать о ней, чтобы грудь не наполнялась тянущими тяжёлыми чувствами утраты и несправедливости. Но именно этот ребёнок вынуждал надежду на существование рая теплиться в груди — жаль, им не суждено будет встретиться в самом конце. Родика относилась к ней непростительно равнодушно — эта женщина никогда не хотела детей, приравнивая их к тягости и полному исключению возможностей. Мать из неё была не лучшая, хотя Селин в силу детской наивности и глупости тянулась даже к такой и возводила в идеал.
Девочка умерла через пять лет, Родика плакала и извинялась, множество месяцев после вздрагивала от отсутствия дочери при ощущении её присутствия, а после вышла в свет, словно ничего не случилось. Она любила её, но по-своему. Смерть всегда её пугала — в основном, чужая. Она любила мучить людей при жизни, но всегда жалела их после смерти. Это были отвратительные месяцы для Альсины, сгорающей в воспоминаниях о маленьких пухлых губах, касавшихся так часто щёк. У Селин были чёрные волосы и серые глаза — всё от мужа Розетти, но характером она пошла в мать. Такая же своенравная и игривая, но до невозможности искренняя — детское качество. Альсина отвлеклась, прогоняя вставшие перед глазами картинки.
— Ей понравилось, — Леди Димитреску подняла бровь и разомкнула губы, когда её дочь широко улыбнулась. Сердце пропустило удар, но ни в жестах, ни в выражении лица это не отобразилось. Этот шаг был слишком стремителен, резок и до сумасшествия сладостен. В груди сразу же текучее чувство удовольствия, заполнявшее каждую фибру и свежим запахом рвавшееся наружу, сочилось горячими руслами. И желание увидеть Эстер усилилось в разы, вновь напоминая о недавнем волнении.
Эстер была человеком, вокруг которого всегда витал ореол потерянности и неотчётливости. У неё не было принципов, устойчивых и кричащих, не имелось опыта, способствующего созданию очередной личности, которая как часть мозаики займёт место в обществе, были лишь примеры и наблюдения — умозаключения, как работает мир, как живут люди, их образцы, поверхностные и неглубокие. Эстер была глубокой в своих мыслях и ощущениях, как оказалось позже, но столь поверхностной в конкретике своей личности. Именно поэтому её можно было обрамить, создать, и это пышало потребностью, вызывая интерес. И всё же любая привычка и знакомая схема, напарываясь на острые копья шоковой новизны, разбивалась вдребезги и подкашивала.
Альсина не удивилась, когда нашла девчонку в слезах в своей спальне. Сердце сжалось, когда янтарные заметили родное ночное платье, крепко сжимавшееся пальцами. Спальня Леди Димитреску ей казалось местом, в котором можно было восстановиться — неудивительно. И всё же душой овладел неуют. Слишком давно не приходилось проявлять эмпатию к людям, к служанкам в частности, чёрт бы побрал это слово — проникаться и принимать. Эстер испугалась, но бросилась на шею в попытке найти утешение и безопасность, подтверждение несерьёзности своих действий. И Альсина дала ей это. Сквозь страх, бушевавшее отречение и уже непривычность. Сквозь раздражение, понимание и нежелание. Сквозь осознание, что это сблизит.
Волю чувствам дать пришлось ночью и на следующий день. И теперь былая слабость Эстер казалась невыносимой, как и собственные шаги навстречу. Альсина прекрасно знала сущность и восприятие подобных моментов — искренность в мгновении и обнажённая душа, полное погружение и реальное настоящее, ощущавшееся тонкой кожей. Слабость, уязвимость, шедшая следом, непринятие собственной открытости, словно она повлечет за собой последствия, с которыми никто не готов столкнуться. Леди Димитреску отправила Эстер отдыхать, не желая видеть её рядом — необходимо было расправиться с наступавшими тактически эмоциями, будь они прокляты. И всё равно от неё нельзя было ожидать ничего путного тогда, когда Кассандра полностью перевернула её мир вверх ногами.
Леди Димитреску переживала, что выходка дочери и ночные объятия, воспоминания о которых до сих пор вызывали непривычный стыд и вспышки самобичевания, полностью разрушат девчонку. Да, она желала выяснить границы покорности и влюблённости, но никак не ожидала, что их существование станет волновать. Ей действительно не хотелось, чтобы это заканчивалось? Какая чушь. Да, Эстер занимала своим умением слушать, пониманием и безвозмездностью, отрешенностью от привычного человеку и невозможной тягой, наивными мыслями и глазами. Но она была иной, неподходящей для замка, чересчур хрупкой и молодой. Разве от этого тяжело отказаться? Тогда по какой причине скользкое опасение, что уйдёт её увлечённость, на самом-то деле и не нужная, обременительная от других ранее, так надоедала своим существованием?
Эстер пришла с вином. Пренебрегла всем, что было сказано. Ради того, чтобы не оставлять Альсину без удовольствия и чтобы увидеть её вновь. Леди Димитреску отчаянно не понимала, что такого эта девочка нашла в ней и в замке, что шла с распростертыми объятиями к страшному и смертельному. Но чувства облегчения, что все эмоции остались на месте, и очередного наслаждения от того, как же Эстер чувствовала, когда следует принести вино или же заговорить, расцвели внутри. Жаль, ненадолго. Они быстро стихли под натиском всё того же непринятия, осознания своих удовольствий. Ты произнесла, что всё делаешь ради. Искренняя фраза, попытка донести свои чувства, показать притязание на них обернулись смерчем внутри, нарушившим всё равновесие, которое теперь слишком часто пошатывалось.
Казалось, с того момента ты начала требовать. Не словами и не действиями, не открыто и не нагло — своей искренностью и желанием. Теперь ответственность за чувства ощущалась грузом на плечах, который пока было рано скидывать — у Альсины были планы. Ведь их всегда можно было завершить смертью, верно? Стоило ли переживать? Тогда по какой чёртовой причине она вообще слышала в своей голове слово «ответственность»? Альсина отправила Эстер сразу же, желая остаться в одиночестве и не видеть мелькавшую причину собственного коллапса, от которой возможность избавиться не представлялась ни на каплю выгодной. Ты была потрясающей личной служанкой, лучшей — подобное слишком сложно найти. А все качества, за исключением человеческой натуры с присущими ей навязанными обществом моралями, действительно не вызывали раздражение — удивительно ведь.
Весь день не ладился — ничего не получалось. Мысли витали вокруг неудач в исследованиях и собственной натуры, которая никак не давала покоя. Альсина, сколько себя помнила, отличалась несколькими чертами, которые невозможно доводили. Её и окружающих. И одной из них было упрямство, выражавшееся в отрицании того, что было не по душе или же нарушало устойчивость. Но в одиночестве на террасе удалось обрести толику успокоения — нивелировать и проигнорировать факторы, навязчиво жужжавшие. Леди Димитреску ощущала усталость. Она успела забыть, что эмоции умеют выматывать, особенно, когда слишком долгое время те не давали о себе знать.
Эстер бегала по крышам — сумасшедшая. Кому в голову придёт искать утешение на грязном старом шифере, даже если он озарён закатными лучами? Опасно, глупо и так… невинно. Проклятье. Эстер с чистым восторгом, не имевшим за собой ничего, кроме правды и смелости, бежала навстречу. Альсина не смогла его не принять. Ты прыгнула, не боясь оступиться, и ладони обхватили талию, как только твои ноги коснулись террасы. Да, ты воистину шла в руки смерти — летела без крыльев. Удивило, заставило восхититься. Дьявол. Ответственность. Хрупкое тело в руках и нежелание отпускать. Леди Димитреску отстранилась, послав Эстер за накидкой — ей нужно было две минуты, сто двадцать секунд, чтобы дышать.
— Не своей? — переспросила Леди Димитреску, когда разговор зашёл о смерти. — Разве есть кто-то, кого ты можешь потерять? — добавила она с усмешкой, и Эстер поникла, но тактично промолчала. Альсина осеклась, отворачиваясь, удручённо понимая, какой очевидный вопрос, оставшийся с безмолвным ответом, был задан.
Работоспособность и желание Эстер показать себя в лучшем свете можно было использовать с большей выгодой. Леди Димитреску именно так и поступила, прогнав сомнения. Всё же ты сама была рада помочь. Сомнения, насколько Эстер справится с задачей, всё ещё занимали почётное место в мыслях. Пролистать множество книг, выделить необходимую информацию практически вслепую — знания были недостаточны, — требовало много усилий и времени, но это всё же являлось спасением. Миранда диктовала распоряжения, ожидая всего и сразу — неудачи приводили к ярости.
Она спасла её, продлив жизнь на множество лет и подарив замок, дочерей, и Альсина была ей обязана. А долги отдавать она умела — ещё отец учил её этому. Противиться Миранде было сравни нежеланию дышать. Хоть у кого-то оно возникает? Матерь потеряла дочь очень давно, и её боль Леди Димитреску могла понять как никто из Лордов. Возможно, именно этот фактор и их доверительные отношения в прошлом, до новой жизни, помогли сблизиться в исключительной манере, подрывать которую не хотелось — да и мыслей подобных не приходило.
Они познакомились за несколько месяцев до её перерождения на одном из приёмов, а после часто пересекались в неформальной обстановке. Родике она не нравилась в отличие от Альсины, которая была впечатлена научными работами, очень смелыми для женщины, и острым умом. Розетти высказывалась о ней, как о «напыщенной дамочке, помешанной на собственной фигуре и верующей в своё всесилие» — Леди Димитреску лишь улыбалась, приписав всё ревности. Альсина была образована, но лишь после эксперимента углубила знания достаточно, чтобы присоединиться к деятельности Миранды под её началом. Да и другого выбора та не видела, трезво смотря на новые способности и потребности, которые совершенно не вписывались в рамки привычного общества.
Эстер же Миранда волновала иначе — вернее сказать, не волновала совершенно. Для жителей деревни, подчинённых ей и находившихся под властью Мегамицелия подобное отношение являлось вопиюще подозрительным. И первые догадки появились спустя дни после того, как Эстер занялась изучением материалов, совмещая это со своими обычными обязанностями и совершенствованием навыков игры на рояле. Альсина лишь поражалась тому, сколько энергии и сил может рождать молодость, короткая, но яркая, всегда быстро сгоравшая. Похвально, но чересчур — пришлось давать Эстер отдых, тот, который она могла принять с удовольствием. Разговоры и чтение книг вслух в окружении дочерей были одним из подарков.
Леди Димитреску взяла её в подвал с целью отблагодарить за проделанную работу и книги с множеством закладок и подчеркиваний. Ей всегда казалось, что видеть результаты своего труда критически необходимо для удовлетворения разума и души, для осознания его смысла и свержения ощущения бессмысленности, для подпитки новых сил. И Альсина оказалась права — голубые сияли, а интерес струился свежим потоком вопросов и жажды. Вопрос, банальный и открытый, всегда лежавший на поверхности и поэтому незаметный, раздался в комнате. Когда Вы будете проводить свои эксперименты? Отчего-то он прозвучал как гром среди ясного неба, выбил из колеи и заставил замереть на мгновение, чтобы собраться после и ответить с целью закончить. Леди Димитреску действительно никогда не задумывалась о том, когда займётся тем, что было важно для неё или же занимательно. Задача Миранды не обсуждалась даже в мыслях и не подвергалась сомнению, стоя на пьедестале.
Отвлечься помогла Кассандра, развлекавшаяся со служанкой и пригласившая Эстер присоединиться. Этот вечер остался в памяти в алых красках, в быстром темпе завёдшегося сердца и восторженности, охватившей всеобъемлюще, крепко и словно запустившей пальцы прямиком в грудь, раздвинув рёбра. Ты сомневалась, тревожилась, размышляла. Очередной выбор — в чью же пользу? Леди Димитреску и её семьи, к которым так летела пылавшая душа, или же человечности, абсолютно здесь не нужной? Кассандра давила, стараясь добиться желанного, толкнуть в очередной раз в пропасть, чёрную и непроглядную — домой. Любой на краю бы сомневался — инстинкт.
Ты вырвала сердце, бросив его к ногам. Занимательно, насколько точными и смелыми были действия в моменте и какими рваными и дрожавшими до и после. Несколько секунд, в которые тело было напряжено, разум сосредоточен в пустоте от мыслей, показались преображением, очередным широким шагом к смерти. Альсина чувствовала, как дыхание стало тяжелее и глубже, когда невинность встречалась с жестокостью в симбиозе, когда образ инженю разрушался на глазах, одаривая сутью, близкой и понятной, когда обычность таяла под сиянием елейной возмутительности. Пальцы легли на плечи интуитивно и смело, желавшие вобрать в себя чужое тело, поглотить его, дать восторженности им насладиться. И Эстер накрыла их своими ладонями, словно помогая в этой пытке, сладкой и необычайно приятной.
— Я понимаю, о чём ты говорила, милая, — прошептала с ухмылкой Альсина Кассандре, когда Эстер покинула подвал. Теперь восторг её дочери и интерес к Эстер обрели землю под своими ногами, помогая им устоять и стать замеченными.
Благосклонность к тебе углубилась невыносимо, чему поначалу не было придано и значения. Присутствие рядом вызывало доверие против воли, которое оставалось невидимым для разума, окутывало комфортом, не выбивавшимся из общей картины слаженного мира. Он был подходящим и словно самим собой разумевшимся, поэтому и незаметным, невозмутительным. Леди Димитреску поймала себя на мысли, что стала чаще улыбаться в ответ или же при встрече, не задумываясь. Губы растягивались в улыбке, и лишь через мгновение приходило осознание — с каких пор эта банальность стала неподвластной?
Тем не менее, Альсина взяла Эстер на встречу с Карлом именно из-за доверия и собственного успокоения. Ей нужен был человек рядом, вид которого может сгладить раздражение, отвлечь и которому можно было позволить прислуживать на обеде без страха, что информация покинет стены комнаты. И это оказалось ошибкой, обернувшийся слишком большой потерей в будущем. Леди Димитреску знала о проскользнувшем необъяснимом интересе этого выскочки, желавшего подняться выше лишь для самоутверждения, к Эстер, но не придала ему и мельчайшего значения. Гейзенберг любил совать свой нос туда, куда не следует, безобразно и нагло. Его всегда интересовали сплетни — Альсина это разделяла, но часто забывала о вещах, проскакивавших между слов. Карл же помнил, начинал вторгаться — вопиющее поведение.
Искренность и неумение врать Эстер вышли всем боком — чего ей стоило не рассказывать о своём доме в деревне? Равнодушие к Миранде в тот день стало понятным и заставило занервничать. Более того сомнения вызвал сказанный возраст — Альсине казалось, что та была старше, определённо. Чуть позже она нашла список, который подготовила Мэри — о, если бы она осталась жива, то явно бы пришлось столкнуться с наказанием за враньё, — и выведенные цифры были иными, больше. Гейзенберг задавал нескончаемые вопросы, и головная боль постепенно подступала вместе с раздражением и резко возникшем переживанием. Леди Димитреску терпеть не могла, когда ситуация выходила из-под контроля, обрастая новой информацией, ранее недоступной, и становясь скользкой. Как бы ни было прискорбно признавать, но Гейзенберг в нужное время показал своё нужное нахальство, разбив демонстративно бокал и отправив Эстер за новым.
Но мысли всё же никак не желали находить свои места, вертясь в голове и выбивая из колеи. Потребовалось приложить усилия, чтобы не выглядеть встревоженной. Гейзенберг разразился важными советами и далеко не с целью помочь. Его никогда не интересовало благополучие Альсины или же её дочерей — всех четверых он на дух не выносил, презирая. Всё было взаимно.
Убивать Эстер Леди Димитреску не собиралась, как и признавать разумность слов Карла, пугавших по необъяснимой причине. Предложение избавиться от служанки вызвало мгновенное сопротивление, привлекшее внимание обоих. Эстер пришлось отправить вновь без единого взгляда — последнее, что сейчас хотелось видеть, это потерянные голубые с горящим желанием подтверждения доверия и безопасности.
— Ещё раз повторюсь, Альсина. Тебе следует убить эту девчонку, — высказался Карл, потирая нервно бороду, когда Леди Димитреску бросила на него взгляд, полный злости. — Я избавлюсь от людей, которые живут в её доме, а после он будет сожжен, — продолжил настойчиво Гейзенберг, прильнув к столу, жалко пытаясь давить своими мыслями. — Но врать Миранде, что проблема решена, когда в твоём замке бесцельно бродит наглая девица, ей неподвластная, я не собираюсь, — Альсина лишь поджала губы. — Иначе это будет выглядеть как пособничество тебе. В крайнем случае используй её для своих экспериментов — возраст подходящий, — закончил Карл, рвано откидываясь на спинку стула.
— Не тебе диктовать мне, что следует делать, — усмехнулась Леди Димитреску, прекрасно понимая, что Карл был прав. Именно это и раздражало. — Я разберусь с девочкой.
— Уверяю, что в ином случае я оберну всё против тебя, — добавил он, а после взял бокал, осушив его сразу же. Отвратительная манера пить и ужасные угрозы, которые сразу же сталкивались с упрямством и гордостью. Гейзенберг не имел права указывать, решать и уже тем более устрашать. Альсина прекрасно знала таких мужчин, и если бы могла, то стёрла бы их с лица этого мира во всеобщее благо.
Карл покинул замок, но облегчения это не принесло. Оставить Эстер в живых было риском и прямой дороге к негодованию Миранды. Она всегда осторожничала во избежание неприятностей и непредсказуемости, и Альсина прекрасно понимала её методы. Вряд ли одна девчонка могла сделать что-то, способное повлиять даже на дюйм работы Матери и её цели, но это не имело никакого значения. Эстер не подвержена Мегамицелию, и никогда нельзя недооценивать, что из этого может выйти многим позже. Оставить Эстер рядом было глупостью, течением нёсшей к проблемам и с Карлам, которые всегда отнимали множество сил и нервов. Вопрос: стоила ли она того?
Леди Димитреску не знала на него ответа. Она ощущала лишь щемящее желание не убивать — давно ли такое было? Вставшие перед глазами сомнения, мелькавшие и закрывавшие мир взору, выматывали своей подвижностью и суетливостью. Почему она не хотела избавиться от служанки, каких в её замке было множество? И всё сводилось к одному — таких служанок в замке не было. Эстер была старательной, преданной, совершенно не думавшей о своей кончине более. Она была искренней, стремившейся и живой. Влюблённой, отдававшей и не требовавшей. Менявшейся. Удобной. Похожей. Но только глазами и цветом волос, ничем более — призраки продолжали преследовать и напоминать, и их появление спустя несколько лет заставляло чувствовать. Леди Димитреску забыла, что это значит, что даёт, насколько это ярче былой пустоты, господствующей в холоде.
Эстер менялась в сторону, в которой Альсина жила каждый день, в понятную и знакомую, любимую и полыхавшую насыщенностью, в манере приятной и захватывавшей. Это было одно из самых удивительных вложений, приносивших свежую новизну и не нарушавших устои ни личности, ни замка. Совершенно не хотелось отказываться от этого на середине пути, не увидев конца, в котором, может быть, кто-то всё же умрёт. Выбор стоял между должным и желанием, между разумным и рискованным — и Эстер прервала размышления, войдя в ванную комнату.
Укоры, волнение и очередная фраза о привязанности — да, от этого было тяжело отказаться. Альсина наслаждалась властью, которую имела над Эстер, вниманием и восхвалением своей натуры так, словно никогда до эксперимента подобного не испытывала. В ней проснулась жажда по утраченному, и Эстер позволяла ей напиться. Очередная фраза про Миранду, и терпение закончилось. Ты не должна была даже в мыслях думать об этом, но продолжала наивно высказывать запрещённое и ошеломлявшее. Непонимание сущности долга, благодарности и необъяснимой привязанности к Матери, на которые постоянно появлялись намёки, вызывали что угодно, но явно не радость. И заставляли думать о том, что ты, может быть, права. Ужасное слово, если относится оно к кому-то другому.
Руки дарили расслабление, а слова всё больше и больше погружали в мысленный водоворот противоречий. Пришлось отправить Эстер из комнаты — слишком мало была рядом, но этого оказалось достаточно, чтобы желание оставить её в замке усилилось. Она хотела видеть Альсину независимой, кем-то возвышенным и исключительным — реальность шла вразрез с идеалами. Вода не успокаивала. Её было так много, текучей, объемной, не умевшей ничего скрывать, шумной. Леди Димитреску закрыла глаза, выравнивая дыхание и стараясь не двигаться, насладиться пришедшей тишиной.
Она оставит Эстер в замке. Пока есть возможность, девчонка будет рядом. Закончить можно всегда, но делать это в моменты, когда наслаждение ещё не было получено целиком, когда не удалось насытиться полностью, являлось преступлением против собственных порывов. Даже если эти мысли были успокоением и обманом, к ним хотелось прислушиваться.
И чуть позже Альсина взяла её на встречу с Герцогом, которая не должна была закончиться метаниями. Ей пойдёт на пользу побыть на воздухе и развлечься — не хватало только возиться с её переживаниями. Эстер была осторожна, боялась сделать более положенного, особенно, после случившегося с Гейзенбергом и столь видимой неопределенности Леди Димитреску. Она скрыла её на следующий день, не в силах к ней возвращаться.
Пришлось придать тебе смелости, поманив пальцами и взяв за руку, прохладную и хрупкую, так резво вцепившуюся словно в последний раз. Прикосновение, казалось бы, обычное и лёгкое, вызвало вспышку непринятия в груди. Мгновение, и Эстер привязывалась больше. Леди Димитреску переживала, что однажды девчонка захочет перейти грань и не сможет остановиться, нарушит идиллию и прекрасное ощущение поглощения. Но только любое прикосновение виртуозно вызывало в Эстер гамму реакций, ведущих к потрясающей, но очень извращённой метанойе. И именно поэтому нравилось — Альсине хотелось касаться и видеть своё влияние.
Ты дотронулась до ткани и словно погрузилась в транс. Альсина понятия не имела, по какой причине пунцовый атлас вызвал оцепенение, но знала лишь одно — Эстер пойдёт красный. А после ты впервые попросила. Вежливо, аккуратно, боясь оступиться. Алые адонисы — какая глупость! Миф о них был чудесен в своей банальности, но так же ужасен в эгоизме. Но цветы — нет, слишком простые и незаметные, ничем не примечательные и вряд ли достойные быть символом любви. Но твои глаза горели надеждой, и согласиться пришлось. Иногда следовало платить за то, что получаешь. Даже если это касалось… служанки. Только теперь эта грань становилась всё более и более размытой. Герцог передал посылку от Миранды — неожиданное сотрудничество, — и Леди Димитреску отправила Эстер с ней в замок, дав несколько указаний. Да, она была определённо полезна в молчании и преданности.
— Перемирие? Полагаю, вынужденное, — произнесла Альсина, потянувшись к духам, думая приобрести новый аромат в свою скромную коллекцию. Изменения ей не прельщали, даже если относились к запахам. Ранее она брала лишь один парфюм, пока его производство не было закрыто. Но найти похожий не составило труда — многие любили розы. Родика разделяла восторг от их аромата, говоря, что он был самым подходящим. Ведь эти цветы манили своей красотой, в тени бутона пряча шипы. Герцог лишь усмехнулся. Он был готов продавать даже тем, кто ему неугоден, лишь бы получать выгоду. — К слову, Гейзенберг просил Вас к нему заехать, — вспомнила Леди Димитреску.
— Действительно? В прошлый раз он разругал мои товары в пух и прах. Я заинтригован, что ему нужно в этот раз, — проговорил небрежно Герцог, как ни в чем не бывало, задумавшись и всё же облизав губы. Деньги определённо сводили его с ума — жалкое зрелище, но ничего не поделать.
— Жаль, Вы не продаете манеры, — посмеялась Леди Димитреску жеманно и продолжила после понимающего взгляда. — Он приезжал недавно, — она закатила глаза, поведя рукой. Герцог прекрасно знал об их с Карлом отношениях, и сам мог высказываться о мужчине с колкостями. Тем не менее, отказываться от важных клиентов было совсем не в его принципах. — Вы знакомы с моей служанкой? — полюбопытствовала она, заметив его благосклонностью и искру узнавания в глазах.
— Встречались. Любознательная особа, — протянул Герцог, легонько улыбнувшись. — Она работала в здешней лавке, я привозил ей товары. Жила так, словно деревни вокруг не существовало. Лишь она и её побрякушки, — он посмеялся, и Альсина хмыкнула, на мгновение подняв уголки губ. Ей не было интересно, как жила Эстер до замка, но отчего-то факт, что Герцог располагал большей информацией о её служанке, выводил из себя самую малость. — Не находите ли Вы фиксации опасными? — он питал к ней нечто вроде поверхностной симпатии, испытываемую к людям, с которыми приятно провести насыщенный час, чтобы никогда не сближаться и не вспоминать до следующей встречи. Альсина в ожидании продолжения изогнула бровь. — Отнимешь одну — нужно искать новую, чтобы поддерживать любовь к жизни и веру в свою наполненность, индивидуальность. Кажется, девочка её нашла, — многозначительно проговорил Герцог, заглянув в глаза, но Альсина не пошевелилась, лишь улыбнувшись.
— Занятно, — высказалась медленно Альсина, прищурившись. Разговоры о любви к жизни её не волновали и уж тем более не терзали — она всегда жила, не задумываясь. День за днём и год за годом, наполнявшимися событиями, создающими её индивидуальность. Смерти она боялась, пришлось себя ей окружить — создавала иллюзию, что властна над ней. Опыт и знания — это позволяет ощущать наполненность. Если кому-то для собственной значимости нужны были фиксации — это не её проблема. И даже если Эстер нуждалась в подобном, главным оставалось лишь одно. Они обладали искренностью и правдой, не тяготили и нравились.
Чуть позже Эстер спросила, чем же платит Альсина за её… фиксацию. Слово быстро укоренилось в сознании, заменив там «влюблённость». Чёртов Герцог. Покоем? Стабильностью? Всё это были гроши. Леди Димитреску не платила — именно это ей и нравилось. Эстер отдавала сполна за двоих. Но лишь многим позже выяснилось, что жизнь решит собрать долги разом, тогда, когда придётся отдать самое дорогое, что имелось. Всегда есть цена, маленькая или непосильная, видимая или незаметная, за прекрасное или ужасное, и с ней приходится мириться.
Не прошло и нескольких дней, когда чужая обсессия стала тяготить и пугать — перешла границы, пыталась залезть в душу и изменить привычные устои. Это было после собрания, которое прошло нервно. В очередной раз. Гейзенберг многозначительно буравил взглядом, пытаясь найти результаты своего недавнего посещения, отвратительно наглого в своём многословии, но однозначности. Леди Димитреску незримо кивнула, решив пойти на необходимую ложь — всегда можно было превратить её в правду. Карл поджал губы, но всё же покачал головой в ответ, рассказав Миранде об уже сожженном доме и убитых жителях, получив одобрение. Хорошая тактика — рассказать о проблеме, когда та уже была решена. Альсина терпеть не могла, когда Гейзенбергу удавалось отличиться.
Не хватало ей нравоучений Миранды и её требований, абсолютно невыполнимых в кратчайшие сроки — эта женщина никогда не отличалась терпением и пониманием, — как пришлось читать сентенции в замке. Кассандра. Никогда не думавшая о последствиях. Ушла на охоту без разрешения и предупреждения, когда погода ещё была шальной и прохладной, когда увлечения следовало отодвинуть на пару недель ради своей безопасности, и взяла с собой Эстер, которой не следовало показываться. Теперь. Когда одно её существование представляло угрозу положению Леди Димитреску. Она сделала попытку заступиться, но сейчас бездумного геройства не требовалось. Покрывать человека тогда, когда он заслуживал получить урок, когда действие было совершено сознательно и виновно, равнялось изъятию возможности его совершенствования. На ошибках следовало учиться, и никто не смел отнимать это право — Альсина отправила Эстер вон, не желая сейчас разбираться и с ней.
— Почему всё всегда сводится к ответственности? — спросила Кассандра устало, опуская голову и пальцем потирая лоб — нервничала. Альсина прекрасно знала, что их частые столкновения всегда вели к неизбежному стрессу обеих, но, как ни странно, укрепляли отношения.
— Потому что я хочу, чтобы мои дети имели то, чего у меня недостаточно, — процедила она, крепче сжимая перила. Когда в комнате повисло молчание, Альсина удручённо вздохнула, спускаясь к дочери. Она ненавидела признавать свои слабости перед ними, желая оставаться фигурой, на которую всегда можно было расчитывать, в которой невозможно было сомневаться. — Взгляни на меня, — попросила Леди Димитреску, щёлкая дочь по подбородку. Та подняла голову с обидой в глазах и непринятием. Никто не говорил, что с детьми будет просто — их хочется научить лучшему, а они сопротивляются так, словно их насильно тащит незнакомец к краю пропасти. — Быть жертвой жизни — быть безответственным. Научись брать эту тяжёлую ношу, чтобы иметь свободу и не совершать глупостей, ведущих к катастрофе.
Альсине всегда недоставало ответственности, которой она боялась как огня, но всё же часто вынужденно обжигалась. Впрочем она знала лишь одного человека, полностью осознавшего всю суть этого явления — муж Родики, как ни прискорбно. Их союз оказался удачнее лишь по одной причине — он смог взять ответственность за обоих, когда Розетти даже не признавала этого слова. Общее отсутствие обязательств ведёт либо к краху, либо к хаосу, либо к грязи. Альсина и Родика, имея реноме весьма противоречивые, сорвали куш. И совсем не хотелось, чтобы дочери были «заложницами судьбы», которая творится исключительно благодаря ответственности и осознанности, и бездумно творили «завтра», нёсшее в этом случае лишь проблемы.
Вероятно, её нравоучения были бы многим успешней, если бы Леди Димитреску не продолжала остерегаться страшной ноши на плечах, то и дело избавляясь от неё. Она ненавидела ошибки, неудачи, всегда заставлявшие пасть низко в собственных глазах, что шло вразрез с ожиданиями и самомнением, подрываемым. Терпеть не могла неоправданные усилия, об основательности которых можно узнать исключительно по результату. Эстер являлась её ответственностью, с которой не удавалось примириться. Не хотелось верить, что только из-за этого всё полетело в пропасть.
Ты пришла в спальню в новом платье и накрасила губы помадой — свежий образ, заставивший замереть. Красота была подчёркнута филигранно и изящно, обретя магнетизм, которому сложно сопротивляться. Обворожительно и маняще. Бледная кожа была гладкой, а тело дрожало при каждом лёгком прикосновении, очевидно, изводившем. Удивительно, насколько одежда способна вызвать желание любоваться и снять её — ранее от будоражившего не было и следа. Простой совет о подчинении мрака, об обретении индивидуальности, о беспрекословном подчинении собственной обсессии — пусть и приятной, но рано или поздно бы потерявшей свою изюминку, — сразу же вызвал реакцию, которой Леди Димитреску не ждала. Сопротивление и жажда. Слова, как никогда ясные и чёткие, не имевшие за собой наивности, а нёсшие лишь безжалостность и обнажённость, врывались вихрем в сознание.
Альсина всегда справлялась с гневом отвратительно. Вечер не стал исключением. Ярость на чужие открывшиеся глаза, на протест и требование, на дерзость и настойчивость, на чужую правоту охватила каждую клетку тела жаркой агонией, застилавшей взор. По венам словно пустили раскалённую смесь, вот-вот готовую прожечь сосуды и вылиться наружу. Усмешка на чужих губах выводила лишь больше и хотелось стереть её жестоко и медленно, размазав всю помаду. И ты перешла грань. Это был поцелуй, слишком неожиданный и неподходящий, претензионный и отчаянный, исполняющий желания и нарушающий покой. Вносящий изменения. Вторгающийся. Альсина ударила сильно, выпустив лезвия интуитивно под напором властного гнева, рвущегося наружу.
Испуганное тело напротив, ладонь на щеке и чистейший страх без единой примеси заставили очнуться на мгновение и совладать с натурой — отвернуться в попытке продышаться и убрать лезвия. Эстер выбежала из комнаты, и Леди Димитреску, слыша лишь топот ног и звон в ушах, сжала зубы, жмурясь, утопая во всё ещё разрушавшем вихре. Сознание запротестовало, а руки подрагивали то ли от гнева, то ли от быстрой реакции, то ли от неожиданности. Она коснулась губ, хмурясь, а после ударила рукой по столу, позволяя эмоциям вырваться на свободу.
Вдохи и выдохи, пальцы, вжимавшиеся в стол, закрытые глаза и не проходящие чувства страха, злости и острого разочарования, пока ещё не столь явного. Мысли проносились в голове, но Альсина им не внимала, растворившись в пространстве и себе, совершенно не представляя, с какой же скоростью текло время. Чуть позже, ощутив усталость от всё кружившегося вихря, она села в кресло напротив камина. Отвлечься заставил стук в дверь, заставивший вздрогнуть и надеть маску безразличия и собранности. В комнату вошла маленькая служанка с бокалом вина, смотрящая с опаской и вопросом в глазах. Казалось, взгляд Альсины имел похожие блики.
— Эстер попросила принести Вам вино, Леди Димитреску, — собралась девчонка. Её звали Дана — она работала в обеденной комнате. Бокал был поставлен на стол осторожно и быстро, а служанка медленно направилась к двери, изредка поглядывая на Альсину, которая отчаянно не понимала, что за ересь происходила в её спальне.
— Как у неё наглости хватило, — прошипела Леди Димитреску, взглянув на бокал и заставив Дану остановиться в скрываемом страхе. Можно было сколько угодно притворяться — ужас она была способна распознать всегда. Ей не хватило смелости и достоинства принести напиток самостоятельно? И даже если стыд и боязнь после произошедшего витали в её душе, то лучшим выбором было бы остаться в своей комнате. Но отправлять другую служанку в личную комнату Альсины Эстер не имела ни власти, ни права — подобное решение являлось вопиющим. В голову пришла мысль убить Дану сразу же, показав последствия необдуманного дерзкого поступка. И всё же Леди Димитреску закрыла глаза, тяжелые выдыхая. — Пошла прочь отсюда, пока ещё можешь дышать! — Дана вылетела мигом.
Необходимо было отвлечься и успокоиться. Привести в порядок своё состояние и расставить всё по полочкам в затуманенной голове, но явно не в этой комнате. Именно в такие моменты работа и погружение в неё спасали — Альсина направилась в подвал. Бела встретилась на пути, и в её взгляде проскользнуло непонимание и волнение. Её старшая девочка всегда тревожно относилась к переменам настроения. Леди Димитреску, сделав над собой усилие, коснулась её плеча и попросила не беспокоить её некоторое время. Бела лишь понимающе кивнула, не став задавать вопросов. Ей редко следовало повторять дважды — послушание, достойное уважение. Со старшой дочерью проблем практически не возникало.
Несколько часов работы над сывороткой принесли сосредоточенность и искусственно вызванное умиротворение. Леди Димитреску успела забыть, насколько эмоции могут иссушать и с каким трудом с ними необходимо справляться. Работать ночами никогда не было приоритетом или же привычкой — это было нетипичным поведением, которое теперь определённо знали дочери. В последний раз Альсина спускалась в лабораторию, чтобы забыться после известия о смерти Родики. Розетти писала ей письма, в которых просила прощение, раскаивалась, напоминала об их лучших моментах, наполнением родством и милой привычкой, которые вряд ли могли иметь не близкие по крови люди. Леди Димитреску читала каждое, но не желала отвечать, хранила все до одного, редко перечитывая, но помня каждую строчку.
Родика извинялась редко, но даже подобный шаг от неё не мог загладить всё, что произошло. Она оставила её в самый тяжёлый момент жизни, выбрав себя и свою свободу, благополучие. Какой бы сильной ни была их связь, всегда находилось что-то более масштабное и мешавшее — чаще всего чужая натура, отчаянно сопротивлявшаяся тому, чего желало сердце. Когда Розетти направила письмо с новостями о болезни, Альсина забеспокоилась, но всё же сохранила молчание. Она не должна была отвечать — унизительно, отсутствие гордости. А позже долгое отсутствие конвертов начало беспокоить так сильно, что в каждый сон проникали страшные догадки и опасения. Сжиравшие изнутри беспокойство и сожаления не давали ни дышать, ни существовать — Альсина не могла поступить так же, верно? Оставить Родику в одиночестве умирать. Она бы никогда не простила себе подобного, уже испытав ту же боль. Несмотря на обиду, на отвратительное расставание, на предательство, Леди Димитреску никогда бы не простила себе столь низкого поступка по отношению к человеку, которого продолжала любить. Иногда, на краю вечности стоило забыть и простить в очередной раз.
А после Альсине получила письмо и облегчённо вздохнула, узнав о выздоровлении. Не прошло и дня, когда она села за письменный стол и написала ответ. Лишь с одной строчкой. Приезжай. Нервничала, переживала, но ясно понимала — они были связаны с молодых лет, знали друг друга в каждой мелочи и чувствовали. Им нужна была встреча. Даже если она будет последней. Хорошая, спокойная и отпускавшая. Письмо вернулось обратно, не достигнув адресата. Родика умерла. Совсем не от болезни. Это было ударом, который сломил в очередной раз. Альсина надеялась, что сыграет Розетти мелодию лично. Как следует. Не вышло. И помириться не вышло. И правильно расстаться тоже. Всё полетело к чертям, но теперь безвозвратно.
Она оправилась, но забыть не могла. Больше не болело — нет, она лишь скучала и жалела. И этой ночью Леди Димитреску находилась в подвале совсем по иной причине. Эстер. О её чувствах было прекрасно известно — это читалось в дрожи и сверкающих глазах, в каждом слове и улыбке, в отношении к дочерям и замку, в попытке меняться и желании быть ближе. Альсина получала удовольствие, отдавая себе отчёт, что подобное отношение может привести лишь к пропасти, но предпочитала об этом не думать. Итог оказался очевиден — она не была готова к измученному порыву влюблённости.
Альсина пыталась научить дочерей ответственности, хотя сама не умела брать её всецело. Своими руками она углубила привязанность, заставляла ощущать близость, меняла и мучила, желая лишь получать, не отдавая. Ты жаждала, искренне и невинно, занять место там, куда путь был закрыт. Леди Димитреску, несмотря на осознание, всё так же не хотела отдавать больше, чем дарила сейчас, и открывать дороги. Эстер. Она понимала и принимала, не требовала многого до сих пор, когда душа устала томиться и жить в грёзах. Альсина чувствовала к ней благодарность и интерес, трепетную симпатию, но не влюблённость — даже в мыслях это звучало чересчур дико. Сталкиваться с последствиями собственных поступков всегда было тяжелым бременем, которое хотелось лишь скинуть.
Отвечать за чужие чувства, созданные своими руками — не входило в планы и разнилось со спокойствием. Эмоции Эстер сейчас вызывали лишь страх. Ещё больший ужас вызывало иное — Леди Димитреску задумывалась. У неё вновь были проклятые сомнения, которые априори не имели права и возникать. Чего стоило всё закончить? Почему она переживала так сильно в ситуации, решение которой лежало на поверхности прямо перед глазами? Потому что ей было не всё равно? Потому что Эстер ей нравилась? Или то, что она напоминала и дарила? Неужели всё же от этого было слишком трудно отказаться? Ей действительно было критически интересно с ней разговаривать, дарить подарки и видеть реакцию, учить играть на рояле и проводить рядом время. В душе царило умиротворение, которое Эстер всегда могла разбавить своим любопытством. Она понимала её, новую и изменившуюся. И этим вечером Альсина открыла для себя новые черты — дерзость и характер. Несмотря на некогда бушевавшую злость — на них обеих, — на нескончаемый звон в ушах и подаренную девчонке пощечину, это интриговало. Это пугало втройне.
Следовало от тебя избавиться. Это было на руку всем. И всё же Леди Димитреску совсем не хотела убивать — нечто в груди противилось этой тривиальной идее. Крамольная мысль чуть позже закралась в голову — отправить из замка. В деревню возвращать Эстер было слишком опасно — если не убьёт Альсина, то это сделает Гейзенберг, — да и былой дом был сожжен. Можно было поговорить с Редником. Привыкание к табору подарит ей свободу и семью. То, что Альсина дать не способна. Эстер бы обрела себя заново и смирилась бы с потерей человека, который вряд ли успел занять слишком много места в сердце — оправится. Альсину бы это избавило от метаний, вернуло бы к прежнему течению жизни, привычному и менее разнообразному, и устранило бы опасность в лице Карла и его угроз.
Она же не настолько слаба, чтобы не решиться на это? В подвале Эстер оказалась весьма вовремя — чёрт возьми, с помощью дочерей. Неугомонные девочки, желавшие исправить то, что не подлежало восстановлению, пытались помочь подруге, не зная проблему своей матери. Как же инородно. Леди Димитреску позвала к себе Эстер, когда пришла к выводам, ещё не успевшим подвергнуться очередному переосмыслению, чтобы измениться в сути. Разговор выдался слишком сложным и эмоционально иссушавшим, и Альсина могла поклясться, что совсем его не помнила. Ошмётками остались лишь жалостливый в мольбе голос, негромкий и горький в отчаянии рёв и две фразы: про ответственность и смерть. Леди Димитреску закрыла глаза, пытаясь справиться с тяжёлыми цепями, в которые теперь было заковано сердце. Дьявольски непривычно после многих лет.
Стоило огромных усилий продолжить настаивать на своём, донести верные мысли. Эстер отказывалась понимать, что так будет лучше. Может быть, только для Альсины, но позже, когда пройдёт достаточно времени, девчонка сможет осознать. Ещё большей воли потребовалось глубоко вдохнуть и собраться, вложить во взгляд всю свою силу и власть, равнодушие, которого — будь оно проклято, — на самом деле не было, и заглянуть в голубые глаза, в которых штормом плескалась обида и ужас от — боже! — предательства. Разве она предавала? Но только тогда ты остановилась, ушла без сил и в разочаровании. Леди Димитреску лишь подняла брови, выдыхая и потирая лоб. Она ожидала, что будет проще.
После разговора они встретились единожды — перед отъездом и рядом с Редником. За день и ночь Альсина смогла убедить себя, что её решение являлось правильным и важным, а последствия его коснуться её лишь самую малость. Исчезнут призраки, эмоции, рискованные желания — всё вернётся на прежние места. Так, как должно быть. Но только один взгляд на Эстер, которая сгорала в собственной боли от разрушенных мечт на глазах, принёс в душу разруху, вновь всё перевернув. Когда не видишь результаты своих трудов, это действительно разочаровывает. Не стоило винить себя за поцелуй — Альсина бы хотела сказать это, но не могла. Рано или поздно всё бы закончилось — иначе быть не могло. Но когда этот конец дышал в спину, казалось, что в своей руке он держал ещё и клинок. Прекрасно, что раны заживали быстро. Мелочь.
Реакция дочерей, привязавшихся к Эстер и так любивших проводить с ней время, часто говоривших о ней, заставила сердце кровить. Больше, чем мелочь. Они вряд ли поймут, но вскоре простят — иначе быть не могло. Никаких объяснений дано не будет, но Альсина сможет принести извинения. Сложно, но необходимо. И всё же Леди Димитреску попыталась успокоить Эстер, что было совсем ей не свойственно. Один её вид вызывал сочувствие, за которым небрежно и едва заметно следовала вина. Она всегда презирала слабость: свою или же чужую, но в некоторые моменты следовало подавлять это чувство. Особенно, когда слабость владела ей одновременно с кем-то. Поцелуй в лоб, совершенно незапланированный, явившийся рывком нежности, остался в памяти чёткой красочной картиной, которую хотелось забрать в свою коллекцию, спрятать на чердаке и никому не показывать. Запомнились отчаянные объятия, цеплявшиеся пальцы и будоражившие слёзы. И если бы Альсина продержала Эстер в руках ещё немного, то точно бы передумала.
Она оставила её с усилием, стараясь ощутить облегчение и удовлетворение. Они всегда приходили, когда выбор был сделан в правильную сторону, являлся твёрдым и уверенным. Недоставало ингредиентов, чтобы панацея сработала безотказно. На самом деле, как выяснилось позже, она не подействовала совершенно. Ответственность за этот выбор будет нести всё же легче — это было меньшее из зол. Любые сожаления проходят, если умеешь с ними справляться, обуздывать и убивать, а Леди Димитреску этому успела научиться за последние годы. Только они изрядно надоедали и выматывали. Эстер уехала, и пустота наполнила замок холодом и однообразием, которого ранее Альсина совершенно не ощущала.
Дочери впервые настолько открыто выражали собственное недовольство, и Альсина пыталась с ним смириться. Они имели право злиться, хотя любое проявление неуважения к выбору матери вызывало протест, который приходилось давить всеми силами, искоренять. И всё же язвительные слова срывались с языка, никак не помогая. И сожаления вперемешку с сомнениями продолжали маячить вечерними противными бабочками, о которых думать уже было бессмысленно. Возвращение Эстер в замок являлось невозможным и необсуждаемым. Бела справилась со своими эмоциями быстрее остальных, смирившись. По крайней мере, старшая дочь старалась это показать, пытаясь поддержать Леди Димитреску и напомнить о силе своего характера, благоразумии. Ценная уступка и понимание всё же смогли принести облегчение и уменьшить переживания, господствующие рядом с раздражением.
Кассандра пыталась бороться с гневом самым очевидным и жестоким путём — несколько служанок были убиты. Кто-то в подвале, некоторые в коридорах, попавшись под руку. Только когда её злость нашла своих жертвах, ничем неповинных в эти разы, девочка успокоилась. Она ничего не могла изменить, а к сожалениям не привыкла — те ей были чужды и незнакомы. Альсина лишь замечала, что дочь скучала, находя других служанок чересчур неинтересными и абсолютно предсказуемыми. Её девочки впервые познали нечто, похожее на дружбу и близость с новым человеком в их жизни, и теперь ощутимая пустота требовала заполнить себя хотя бы чем-то.
Сложнее было с Даниэлой и её молчанием. Леди Димитреску позволила ей остаться в одиночестве и со своими чувствами, надеясь, что однажды младшая дочь будет готова простить нанесённую обиду. Её дети имели право злиться — с их мнением не посчитались, но Эстер никогда не являлась их служанкой, не принадлежала ни одной из них, пусть и отдавала части своей души каждой. Но должны были принять, не могли пойти против очевидного и всегда понятного, отошедшего в тень — только Альсина распоряжалась жизнью и судьбой Эстер. И спустя неделю Даниэла пришла в спальню, поникшая, но соскучившаяся. В ту ночь дочь ночевала в её спальне, хотя Леди Димитреску уже давно не позволяла подобных порывов, но в этот раз приняла Даниэлу с трепетным облегчением и тихой радостью.
— Это всё из-за Кассандры? — неожиданно спросила дочь, отвернувшись под боком. — Из-за той охоты? — Альсина похмурилась, играясь с рыжими волосами, стараясь успокоить.
— Нет, — уточнила Леди Димитреску. И Даниэла лишь промычала в ответ, казалось, не испытав облегчения. Ей хотелось конкретики и деталей, банального понимания, но её мать не могла высказать ни слова правды. — Твоя сестра не виновата. Скажи ей об этом.
Отсутствие Эстер в замке ощущалось чуждо, и это стало весьма неприятным острым прозрением. Выученные наизусть глазами орнаменты, украшавшие собой каждый сантиметр замка, неживописные и тёмные картины, запечатленные уже давно даже на подкорке, дорогая мебель, изысканная и привычная, словно погрузились в одиночество, потеряв нечто яркое. Они обрели молчание, но Альсина даже и не замечала, что те говорили до этого. Тишина чувствовалась фибрами и казалась противоестественной и неуютной, хотя присутствовала в замке каждый день. Был ли шанс, что все эти месяцы она молчала, а сейчас вновь начала издавать свой противный звон? Всё крылось в звуках, ощущениях и пустоте, вернувшейся и посвежевшей до боли в лёгких.
К пустоте и одиночеству Альсина в своё время привыкала долго, а отвыкла слишком быстро, и теперь, когда те вернулись, представ незнакомцами, было необходимо вновь сродниться. Она напрасно считала, что если красная связывающая нить будет оборвана, то дышать станет легче. Но простой интерес в отсутствие Эстер начинал перерастать в ужасную нехватку и обрастал совершенно иными красками — не верилось. Сейчас эмоции пугали многим меньше лишь по одной причине — ничему не суждено сбыться. Всё, что происходило внутри и не переносилось в жизнь, не могло сбить с ног. Но только Альсина часто возвращалась мыслями в прошлое, где бы ни находилась и какое бы время не показывали стрелки часов. И любое воспоминание превращалась в детальное, измененное фантазией и погружавшее ещё больше в то, чего теперь не было.
Служанки действовали на нервы лишь одним своим видом, а общество дочерей больше тяготило, нежели приносило удовольствие. Да, Альсина облегчённо закрывала глаза каждый раз в понимании, что те смогли её простить — проблемой меньше. Но попытки проводить время в кругу семьи заканчивались изнеможением и чувством неполноценности. А любое посещение спальни одной из девушек могло доставить удовольствие физическое, которое меркло в недостатке душевного — какая глупость. Чего-то не хватало — кого-то вернее, — но Леди Димитреску горделиво пыталась изничтожить любой возникавший перед глазами сувенир из прошлого. И всегда казалось, что все вокруг понимают многим больше, чем она, видят слабость и скользкое чувство вины. Хотелось отдалиться и закрыться, чтобы пропустить через себя произошедшее, а в итоге выкинуть из головы как мешавшее и ненужное. А после Альсина сдалась.
По началу сожалений не было — питаться образами, в которых таилось множество ухмылок и реакций, перераставших в абсолютно новые картины против воли, которые так и не были изображены. И не будут — к лучшему. Леди Димитреску никак не могла понять, каким образом Эстер в своё отсутствие стала ещё ближе, нежели когда крутилась рядом ежедневно, пытаясь поймать капли внимания. Она с лёгкостью смогла пустить её в душу тогда, когда эту близость некому было развивать.
Горечь пришла через несколько недель в один ветреный туманный день. Альсина вышла на террасу покоев, всматриваясь в качавшиеся верхушки деревьев, словно ростками выбиравшиеся из белого размытого полотна. Её разум спокойно пересекла простая мысль: Эстер бы простояла здесь несколько часов, подбирая тысячу образов для мутной дымки и зеленых макушек, кутаясь в чужую накидку. На губах появилась горькая улыбка, а сердце ёкнуло в груди от возникшего желания позвать. Невероятно насущного и реального, не имевшего ничего общего с выстроенными образами и ложью. Ей действительно хотелось ощутить её присутствие рядом, послушать наивные, претендующие на глубину думы и увидеть движение, наполненные лёгкостью.
Чувства, с тех пор видимые в лучах чистоты и боли, не казались обременительными или же глупыми — нет. Они всегда парили искренне и искали ответа, который отчего-то желал вырваться только сейчас. Леди Димитреску отрицала. Она не могла привязаться, не могла быть так заинтересована, не умела любить, а значит — отдавать. Впервые Альсина столь явно осознала, насколько Эстер была отличной от Родики, которую непрерывно напоминала лишь взглядом. Розетти отличалась жёсткостью и умением играть, скрывая в этом истинные мотивы и желания, с которыми та никак не могла примириться. Её любовь была болезненной и шла вразрез с натурой, всегда желавшей безграничной свободы, достигнуть которой было банально невозможно ни одному человеку.
Родика искусно жонглировала словами, в то время как пальцами проникала в самую душу, обнажая её и вытаскивая наружу всё скрытое и потайное. Ей никогда не было стыдно, а чувство вины та презирала, находя его омрачавшим существование, гордость и волю. Знание последствий собственных поступков, даже когда те являлись нелицеприятными, помогало избежать мук совести. Она обижала своим безразличием к чужим чувствам, задевая их ради удовлетворения или же выгоды, преуменьшая любое оскорбительное поведение. Леди Димитреску винила её по молодости, а после приняла, осознав, что Розетти спокойно сносила идентичное поведение в свою сторону, с которым — справедливости ради, — она встречалась крайне редко.
Безумство желаний и противоречий становились сносившим с ног ветром, колющим и холодным. Идеальное, интригующее снаружи — весьма запутанное и тяжёлое внутри. Однозначность Родики была лишь в одном: она действительно любила Альсину. Взаимно и долго. Несмотря на чужое замужество и обстоятельства, множественные связи и конфликты, на непосильную мечту свободы и двойственный характер, Леди Димитреску продолжала оставаться рядом, не ограниченная ничем, но отдавшая сердце.
Она читала стихи Джона Клэра в библиотеке в тот вечер, когда осознала, что Эстер любила, но совершенно иначе. Боялась причинить боль, ценила и восхваляла, желала совсем иного единения — не столько в недостатках и грехах, сколько в душевном и искреннем, открытом. Новый вектор, незнакомый и казавшийся менее ярким, подходящим. Непривычно, странно и неизвестно. Интригующе, маняще и невозможно.
Альсина вспоминала поцелуй, касаясь пальцами губ. На них не осталось его отпечатка, но в памяти всё ещё резво жил испуг и потрясение, постепенно таявшие, превращавшиеся в понимание и принятие. Мысль, что поцелуй мог состояться совсем иначе, не обрамлённый в рамки дерзости и порыва, тут же встретила сопротивление. Леди Димитреску не хотела и думать, что рассматривала варианты его повтора в иных обстоятельствах — всё это глупо и ненасущно. Строптивые идеи одолевали даже во время собраний Миранды, которые, на удивление, потеряли даже малейшие краски. Всё казалось громким, пустым и обременительным — Альсина впервые была так молчалива, когда Гейзенберг пытался выставить себя важнее и значимее, чем являлся на самом деле.
— Сдаёшь позиции, сестрица, — усмехался Карл, и Леди Димитреску сжимала кулаки, представляя, как ладони ложатся на чужое горло. Глупец и мальчишка, так и не выросший.
В лаборатории замка Леди Димитреску отступила от дел Матери, занявшись совсем иной проблемой, которая волновала её каждую зиму — безопасность дочерей и их восприятие холода. Переживания за девочек и их судьбы отвлекали от всего остального, полностью завладевая вниманием и душой. И в эти разы Альсина была рада ошибкам и неудачам — чем их больше, тем дольше она сможет тонуть в делах, интересных и полезных. В голове часто мелькали слова Эстер, когда работа над сывороткой и эксперименты откладывались в долгий ящик, а просьбы Миранды не находили ответа и, соответственно, не имели никакого результата. И только спустя время Леди Димитреску поняла, что это было огромной ошибкой — терять доверие.
Она отдалялась неосознанно, лишь пытаясь совладать с собственной натурой и возникшими сожалениями. Может быть, ей стоило вырвать ростки адонисов, чтобы те не напоминали о тревожном прошлом, но так и не решилась. Отрицала привязанность, которую углубила своими же руками и мыслями, но не могла уничтожить чёртовы цветы. Леди Димитреску предпочитала думать, что те могли оказаться полезными в будущих экспериментах — было бы неразумно избавляться от выгодных растений. И в конце концов, у неё получилось. Искусственно, с трудом и с неудачами выходило больше не думать. Вернуться к прежней жизни, лишь изредка вспоминая об Эстер, когда адонисы попадали в поле зрения.
Всё перевернулось с ног на голову, а усилия превратились в прах — знакомое дрожавшее тело покоилось на руках цыганского мальчика, вошедшего в замок за помощью. Леди Димитреску помнила момент, когда тревога заполнила грудь, а порыв спасти перекрыл своими размерами всё надуманное и аккуратно вбиваемое в голову. Это была смесь неразумной радости от вновь увиденного лица, казалось, потерявшего все детали в памяти за полтора месяца и представшего заново красивым, злости на цыган за их безответственное отношение к Эстер, которая была отдана под их защиту и заботу. Она должна была жить, радоваться и забыть обо всём. Забыла ли?
Ион стремился к её бывшей служанке так, словно та была драгоценностью невиданной цены, его достоянием. Губы скривились в отвращении — Эстер ему не принадлежала. И Альсина предпочитала не думать, что та не являлась и её собственностью тоже. Пока или уже — неважно. За несколько минут нахождения рядом Иона стало слишком много, он словно лез во все дыры с абсолютно ненужным желанием помочь и занять место рядом с Эстер, лишь путаясь под ногами незначительным тараканом, которого невыносимо хотелось раздавить. Гнев и нервозность застилали глаза, а пальцы покалывало от животрепещущего и доводящего, в висках застучало, нетерпение осадком осело на коже, и Леди Димитреску не выдержала. Она держала его за горло, причиняя боль и пытаясь совладать с желанием придушить цыганского отпрыска на месте, глупо веровавшего, что имел право хоть на что-то. Пришлось отправить его прочь, чтобы не зайти слишком далеко — следовало сосредоточиться на Эстер, а не на глупом мальчишке, убийство которого могло повлечь разрушение всех связей с цыганами.
Лечение и восстановление заняли время, нёсшееся медленно и таившее неизвестность. Изголодавшаяся душа по твоему присутствию трепетала в неге, прячась от желавшего найти поскорее свою жертву страха. В остальном Альсина чувствовала себя слишком спокойно, находясь рядом и касаясь чужих волос или лица, проверяя температуру. Эстер была достаточно сильной, чтобы справиться с воспалением легких и агрессивным лечением ртутью — в этом сомнений не было. И все же переживания против веры мелькали на задворках сознания. Было бы жалостью, если, вернувшись вновь, она бы умерла. Как иронично, что это слово обретало и показывало весь свой ужас только тогда, когда дефиниция была видима глазами и на неравнодушном человеке. И именно эта мысль заставляла нервничать, оголяя единственное точное желание — Альсина хотела, чтобы та осталась. Все полтора месяца показались невыносимо долгими, скучными в своём спокойствии и тиши, пусть и омрачаемых внутренним и отчасти тяжким.
Леди Димитреску ей пела, впервые за долгое время услышав свою колыбельную со стороны — прекратила после смерти Селин. Эстер спала неспокойно, вертелась или дрожала, боролась то с жаром, то с ознобом, и ей действительно хотелось помочь, успокоить, хотя все сейчас зависело лишь от силы организма и времени. Альсина замялась, когда тихое пение подействовало — не сильно, но заметно, — и Эстер начала дышать менее рвано и тяжело. Причудливо и удивительно — она не ждала, но надеялась. Даже бессознательная тяга к Леди Димитреску как к женщине, которая могла успокоить и подарить — черт возьми, — безопасность, ощущалась невыносимо и была заметна глазу. Сердце сжалось.
— Неужели все так серьезно? — прищурилась Альсина, рассматривая чужое лицо и недоумевая. Горечь отразилась в поджатых губах и напряжении в теле. Леди Димитреску чувствовала многим меньше. Как бы то ни было, но теперь не хотелось причинять ей боль. Особенно сейчас, когда Эстер казалась слабой и разговаривала со смертью, постепенно отдаляясь от неё и замолкая под тихую колыбельную.
Альсина находилась рядом долго, блуждая в пустоте собственных мыслей, пока Эстер не стало немного лучше, пока не пришёл достаточно спокойный сон. Огонь в камине отвлекал внимание, сжигая минуты, тянувшиеся протяжно и бесполезно. Леди Димитреску засомневалась в своём желании отлучиться на полчаса в покои и выбрать книгу — сейчас она весьма редко читала романы, но в эту ночь невыносимая жажда отвлечься всё же покорила. С Эстер всё будет в порядке, ей лишь требовался хороший отдых, а Альсина нуждалась, как в воздухе, в паре часов одиночества, словно его не было достаточно за последние полтора месяца. Она закрыла покои на ключ по привычке, которая была выработана за скромное время, но привязалась, достигнув бессознательного.
Альсина устроилась на диване, разложив рядом книги и принявшись листать их в попытке понять, за что ей хотелось взяться в данную минуту. Эстер не выходила из головы, как и неожиданно пришедшие мысли о том, что будет дальше. Собственные метания, не подчинявшиеся контролю и разумному, начинали надоедать — Леди Димитреску была не молода, стыд — вести себя как наивная девчонка, боявшаяся глупостей. Большей проблемой являлось то, что причин собственного страха распознать не удавалось, словно они умело скрывались во тьме и не желали выходить на свет, а Альсина никак не желала протянуть к ним руку и вытащить самостоятельно.
Бела появилась в комнате неожиданно, войдя с террасы — видимо, использовала подземелье и лифт. Леди Димитреску вспомнила про дверь и тяжело вздохнула. Дочь не стала бы её беспокоить, если причина не вопила о своей важности. Бела молча протянула бумажку, а после вышла из комнаты — список необходимых трав для лечения воспаления лёгких. Донна направила письмо с ответом сразу же, как только Альсина распорядилась отослать к ней кого-нибудь с вопросом.
Эстер появилась в покоях, еле держась на ногах, смотря стеклянными глазами, испуганными, непонимающими и затуманенными. Леди Димитреску замерла, осмотрев её озадаченно с ног до головы, пока душой завладело заставившее оцепенеть потрясение. Какой-то час — минуты её сна и одиночества. А теперь Эстер стояла перед ней, окрашенная в алый, измотанная и совершенно не в себе. И какого чёрта Кассандра делала всё это время, когда ей было сказано следить? Альсина сняла очки, закрывая книгу и рассматривая сию картину, пытаясь оправиться от шока и понять, что ей следовало сделать или же сказать — слова не приходили на ум. Наваждение прошло так же быстро, как и началось, когда ноги Эстер подкосились — Леди Димитреску сорвалась с места, подхватив тело.
Она на руках несла её до спальни, испачкав платье и прижимая к себе. Ватная, податливая, как и всегда, но без сознания. Удивительно, что именно в такие моменты слабости к Эстер просыпалась нежность и желание защитить. Словно часть ответственности начинала обретать сладкий, а не горький вкус, а ощущение реальности происходящего стучало в висках. Альсина могла поклясться, что никогда в жизни не чувствовала себя столь неуютно, глупо и отвратительно, как во время диалога в спальне минутами позже. Эстер пришла в себя, а неловкость и напряжение висели над головой, выжидая момента, когда могли нанести свои удары. Леди Димитреску старалась не смотреть в чужие глаза, прекрасно зная, сколько боли и непонимания ей придётся отыскать. Выше её сил утопать в чувстве вины. И совсем не в характере.
Леди Димитреску, закончив, вышла из спальни, тяжело выдохнув. Она и не предполагала, что разумное взаимодействие будет затягивать верёвку на шее, перекрывая доступ к кислороду. Ей не хотелось привыкать к Эстер снова, ловить минуты и, — тяжело признавать, — радоваться возвращению, не представляя в точности, что за этим последует и когда завершится. Та могла уехать, как только поправится. И постепенное улучшение состояния, может, слишком быстрое, приближало к неизбежному или же возможному — Альсина постаралась отдалиться от живой и вызывавшей эмоции причины тревожных мыслей, чтобы не потерять контроль.
Она смотрела на фотографию с Родикой, вспоминая. Эта женщина занимала слишком много места в её прошлом и настоящем, как ни странно. Альсина настолько привыкла к той, что уже давно была мертва, что даже сейчас все остальные казались неподходящими, другими и абсолютно незнакомыми. Познать другого человека так же, как они знали друг друга, было уже вряд ли возможно — или? Отрицать желание сблизиться с Эстер было бы бесполезным и глупым занятием, ведь стало уж слишком явным и насыщенным. Но в груди словно вырастала громадная стена, когда мысль о чём-то большем, нежели банальной скоротечной интрижке, пересекала разум. Довериться девчонке — даже звучит как чушь, а ощущается как невоплотимое.
Эстер не была Родикой. В этом было её преимущество и недостаток. Её возвращение в замок пробуждало ничем не подкрепленные суждения о жизни, позволявшей исправить ошибки и дававшей второй шанс, обвивавшей плющом, не давая вздохнуть. Следовало лишь отпустить прошлое. Это равнялось отсечению правой руки, умертвению того, что жило в груди всегда. Создавалось впечатление, что как только былое канет из души в вечное оставленное, то будет предано, а Леди Димитреску потеряет себя полностью. Только вот неосязаемые внутренние нужды. Они желали иного, хотели перемен, стремились к эмоциям, а интерес уже перерос в нечто более конкретное, но не называемое. Она хотела, чтобы Эстер осталась, но не желала брать за это ответственность и обещать завтрашний день каждые сутки.
Альсина приказала подготовить покои в надежде, что переведёт туда Эстер, что это станет негласным намёком, который ни к чему не обязывает. Смириться со сценарием, написанным словно бы случайными событиями, которых своя рука коснулась лишь мельком, а чужая внесла коррективы, было проще. Самообман, помогавший двигаться без сожалений и дьявольских «если бы». Маленькая непринуждавшая манипуляция не сработала. Эстер сразу же перешла в наступление, напомнив о скором отъезде и ненадобности в собственной комнате. Она желала слов, и Леди Димитреску совсем не понимала причину. Действия всегда кричали громче, чем любые фразы, которые каждый понимал так, как желал и как жил, создав свою философию. В словах всегда было мало истины — субъективизм и напускное. Трактуй, как угодно, но понять всю суть невозможно, если не прочесть чужие мысли и не прочувствовать нутро — невыполнимая миссия.
Чуть позже Бела пришла с новостями — она разговаривали с Эстер, неожиданно приоткрывшей своё происхождение. Скарлат. Это было интересно. Леди Димитреску в молодости бывала на их приёмах — всегда устраивали пышные, пытаясь показать, что средств они имели больше, чем все думали. Их светлые волосы были достоянием, передававшимся из поколение в поколение. Фетиш, который понять было не дано. Родика терпеть не могла этих «напыщенных моралистов, строивших из себя богов правосудия», а Альсина лишь усмехалась, находя их стремление к иллюзорному поистине забавным феноменом. Но сомневаться в их умении держаться и манерах не приходилось никогда, как и в образованности. Эстер удостоилась цвета волос, лучших фамильных черт и их стремления к четкости и определённости, с которой у Леди Димитреску всегда были сложности.
От рода, как и от многих былых, остались ошмётки, вряд ли сохранившие былую аристократическую жилку и хоть какое-то достоинство. Эстер не представляла, насколько ей повезло не быть воспитанной в этом царстве напускной правильности и приверженности к общественному мнению, которое всегда слепо и однобоко. Она могла стать идеальной, — или близкой к этому, — столько достойных задатков и ни капли воспитания, убивавшего индивидуальность. Девочка Скарлат, шедшая против морали — Леди Димитреску бы рассмеялась в лицо любому, кто бы рассказал ей подобное. Впрочем, происхождение объясняло тонкие изящные запястья и длинные пальцы, умение обучаться и интересоваться. Эстер была молода, воспитана книгами и отражениями в зеркалах, неогранённой — несколько лет, и она раскроется совсем в ином свете. Альсина бы соврала, если бы сказала, что не желала взглянуть на метаморфозы.
Бела всё ещё находилась в комнате, когда Леди Димитреску самодовольно ухмылялась, бессознательно касаясь пальцами губ. Она совсем не заметила, как углубилась в собственные размышления, заставлявшие ощущать себя оратором на похоронах традиций сомнительного рода. Стоило ли ей написать некролог? Альсина издала смешок, и Бела похмурилась. Пришлось собраться и вернуть внимание дочери, которая очень хотела обсудить возвращение Эстер, намекая на это каждым словом — желание осталось неисполненным.
Альсина, подавив сомнения, отправила Эстер короткую записку с приглашением на ужин, всё ещё не зная, о чём следовало говорить и чем он мог закончиться для обеих. Возможно, все ответы таились в желании разбавить напряжение и вернуть ощущение былого удобства. Чувства, заполнявшие грудь во время трапезы и во время восстановления, отличались, хотя шли рука об руку. Сейчас тело было напряжено как струна, одно прикосновение к которому могло бы вызвать звук, неизвестный и новый, но глубокий, громкий и низкий. Эстер начала дерзить, и имела на это полное право — Альсина всегда могла прогнать цыгана вместе с бесчувственным телом, и она бы слукавила, если бы сказала, что такой мысли у неё в голове не мелькнуло. Ты была обижена, возможно, раздавлена, но первое в своей яркости топило второе. Впервые Эстер смотрела из-под ресниц смело и пытливо, пытаясь играть чужими эмоциями.
Многому ли ты научилась у цыган? Одно было ясно — в Эстер таилось нечто новое и ранее малоизведанное. В вечер поцелуя она показала зубы на мгновение, а сейчас воистину скалилась. И все же наглость спала в ней сладко, проснувшись после предательства и заняв почетное место. Искусная дерзость заставляла кровь в жилах закипать, а губы — растягиваться в ехидной улыбке. Ты хотела остаться, но желала гарантий. Того, чего Леди Димитреску давать не умела и не горела жаром. Ответственность велика, а исход всегда неизвестен. Но лишь одна мысль о том, что обстоятельства давали возможность, ранее потерянную, вновь, вынуждала страх потери и ошибки возглавить весь адский парад эмоций.
Опасения, что очередное пребывание Эстер в замке обернётся собственным раздражением и угасшим огнём, сейчас так легко разожженным голубыми и сверкающими, не желали прощаться. Дерзость и смелость интриговали, заводили, и Леди Димитреску сохраняла неподвижность с усилием — слышала удары собственного сердца и мешавший звон в ушах, — но никогда нельзя знать наверняка, будут ли они всегда сладкими или же потеряют свою насыщенность и вкус. Завтра несло неизвестность, особенно теперь, когда девчонка ступила на порог этого замка второй раз.
Присутствие вызывало скребущуюся вину и желание. Эстер держалась чересчур прекрасно, всем своим видом показывая то ли напускное равнодушие, то ли иллюзорную власть — или? От взгляда не ускользало чужое напряжение, граничащее с волнением, которое явно было подавлено усилием воли. Но голубые жадно ждали ответа, а смелость должна оплачиваться. Движения и игра казалась взрослой, осознанной и интригующей, вынуждающей желать продолжения. Если это нравилось, следовало ли отказываться? По словам Эстер, Альсина в ней нуждалась. Это была далеко не точная формулировка, которую следовало несколько исправить — пару букв, звуков или же перечеркнуть полностью. Эстер ставила её в зависимое положение, перспектива которого была унизительна в данном конкретном случае, пусть и слишком необычном в следовании установившимся правилам и законам душевного мира — парадокс. Но необходимость? Действительно? Пусть остаётся в замке, пусть обретёт здесь жизнь, а не простое существование, пусть рискнёт. Нужда. Какая глупость.
Эстер дрожала от каждого слова, пытаясь скрыть это, от низкого голоса, наполненного томностью, и вещала о потребности. Как же Альсина скучала по чувству вседозволенности и власти, тут же несшегося по венам, заставлявшего гореть изнутри. По болевшим безумием эмоциям и учащенному пульсу. Нет, не хотелось отказываться от этого пьянящего вновь — и от голубых глаз, столь чистых и завораживающих. Пусть будет необходимость — она пойдёт на сделку и искусственное поражение. Эстер должна остаться. Ты прекрасно подходила этому замку.
— Я сожгла Ваше платье, — было последними словами перед уходом, обреченными и наполненными болью. Леди Димитреску поджала губы. В таборе Эстер пыталась сжечь мосты, но из пепла возродила их сразу же, как только вернулась. Всё ещё неустойчивые, серые, но осязаемые. Искусственное поражение резко обрело горькие ноты настоящего. Альсина все мосты лишь укрепила. И оставила цветы.
Это был неприятный малый укол в гордыню, но ночь исцелила мгновенно. Сомневаться в том, что Эстер могла уехать, пусть и играла словами, пытаясь показать свои раздумья и несуществующие метания, было бы глупостью и отражением неуверенности в себе. И всё же неопределенность раздражающе дребезжала на задворках, и никак не выходило заглушить тихие стуки. Эстер всё же начала проверять границы своего нового положения, узнавать, что ей было дозволено, а что — нет, когда само предложение включало в себя всевластие. Издержки бывшей работы служанкой — лишь бы не оставили отпечаток.
И, возможно, Леди Димитреску переживала зря, стоило уделить внимание совсем иному. Кассандра чуть позже рассказала о весьма занимательной ситуации на кухне, когда Эстер, не сумев по своему обыкновению совладать с любопытством, решилась подслушать пустой разговор, очевидно, задевший. Впервые за долгое время осознание, что та не была всесильной, вечной и полностью защищённой, пронзило разум. Сама мысль о том, что в замке ей требовалось иметь защиту от служанок, казалась нерадивой околесицей — Альсина похмурилась.
— Я не хочу вживаться в роль спасительницы, — недовольно произнесла Кассандра, и Альсина подняла бровь, а после тяжело вздохнула и погладила дочь по голове легко и быстро, словно невзначай. Её девочка была права — это не должно было возлагаться на её плечи. Ещё и ненадёжные. Эстер обязана справляться самостоятельно и разумно, если всё же останется. А она задержится в замке надолго без сомнений.
Леди Димитреску отыскала клинок, вполне подходящий для чрезвычайных ситуаций и достаточно небольшой, чтобы всегда носить с собой. Для игры или потребности — подобные вещицы обладали большим спектром возможностей и потенциалом. Отдать его удалось рабочим вечером в тот же день, когда Эстер пришла в библиотеку с бокалом вина. Да, эта привычка Альсине нравилась особенно, но признавать подобное вслух было бы чересчур рано, перспектива ощущалась некомфортной, отдававшей слабостью и потерей гордости. Глупо? Ревность Эстер к новой личной служанке отвлекла от размышлений и заставила усмехнуться. Она жаждала обладать всем вниманием и временем, хотела оказаться ближе всех — смогла бы пожертвовать чужими жизнями так же просто ради этой цели? Это бы польстило.
Эстер взяла себе под крыло Дану, девочку, что разливала вино и занималась обеденной комнатой. Исполнительная и спокойная, одна из немногих служанок, не вызывавшая ни единой эмоции. Была слишком незаметна и тиха, что всегда и требовалось от слуг. Несмотря на граничащее с немыслимым, витальность Даны превосходила возможности всех других девушек — Альсина знала, что для этой девчонки путь в замке был проложен рекой Стикс, пусть теперь и меандрирующей. Гордость за выбор от его правильности, понимания и искусности Эстер взяла верх. Все её слова про жалость, сочувствие — полная чушь, скрывавшая простую истину, которую Леди Димитреску разделяла. Важны были ценность и полезность. К тому же, Эстер никогда не интересовалась слугами, весь её мир замыкался на собственной фигуре и Альсине, к которой та питала приятные нежные чувства, казалось, не имевшие границ.
Кинжал пришёлся по вкусу — приятно, когда маленькие подарки могут вызывать эмоции у дарившего и получавшего в форме текучего удовольствия и безгрешной гордости. «Я успею его применить?» — банальный вопрос, скорее претендовавший на колкость и напоминание о возможно-невозможном отъезде, понимание чего пришло чуть позже. «Жизни — мало?» — вырвалось мгновенно и без раздумий, тут же осадило и вытащило за горло из реальности на несколько коротких секунд, показавшихся вечностью.
Она уже однажды задавала этот вопрос Родике, отчаянно спрашивавшей в редком приступе неспокойного одиночества и нервного страха собственной натуры, которая её выматывала и ласкала, когда Альсина покинет её так же, как остальные. Это было эмоциональным бредом, вырвавшимся, но успокоившим, поиском утешения и опоры, поддержки и любви, и те были даны в полной мере. Жаль, что ушла именно Родика.
Эстер тут же перевела тему, словно уловив наваждение — могла ли? Она вряд ли была способна чувствовать столь незаметные блуждания сознания и духа, но Альсина знала, совсем не представляя, откуда, что в голубых найдет плескавшуюся тревожность с бликами понимания. Она так и не смогла взглянуть ей в глаза, чтобы удостовериться, стараясь справиться с осевшей в груди горечью. Собраться удалось быстро, как и избавиться от ярких воспоминаний, чтобы объяснить Эстер её задачи — хотела помочь с работой. Но не прошло и часа, как та снова окунула в прошлое с головой, заговорив об умении прощать и сути.
— Ты не услышишь от меня того, что успокоит твои внутренние метания, — произнесла Леди Димитреску. Она всегда считала, что прощение — лишь показатель неравнодушия, достаточно значительного. Родике были отпущены все грехи из-за пожиравшей любви и желания принести другому внутреннее успокоение, а себе — возможность двигаться дальше с нужным как воздух или вода рядом. Эстер не понимала — или же так думала, — может ли она простить Альсине ссылку. Но всё было совсем иначе, разве нет?
Эстер больше не обижалась, а пыталась справиться с последствиями предательства. Прощение давно парило в воздухе, а вот доверие никак не могло выкарабкаться из земли на свет под натиском свежих воспоминаний и страхов. Леди Димитреску не знала, насколько ей это важно — чужое доверие. Но желание его получить всё же скреблось внутри по необъяснимой причине.
— Я не беспристрастна, Эстер, — добавила она устало, прекрасно понимая, что любая фраза сможет переломить всю ситуацию в её пользу. Эта девочка прислушается, осмыслит и сделает всё так, как было сказано. Сейчас хотелось совсем иного — её желания, воли и способности. Индивидуальности. Леди Димитреску похмурилась, удивляясь, что не стремилась сейчас водить Эстер вокруг пальца. Удовольствие от искренности она получала больше? Или же причина крылась в ином? — Ты должна решать сама.
И всё же Альсина не решилась упомянуть приезд табора. То ли из вредности, то ли из отвращения от одной мысли об Эстер и цыганском мальчишке. Он ничего не стоил и не представлял из себя, но их связь настораживала и задевала. Очередным удивлением стало то, что Эстер действительно осмелела — пришла и высказала претензии. За полтора месяца, проведенных вне замка с цыганами, она словно расслабилась, научилась выражать эмоции. И теперь ещё и стремилась, вынуждала своей реакцией с ней считаться, прекрасно понимая, что Леди Димитреску не могла от неё отказаться.
Оказалось, что Эстер занималась в таборе грязной работой — искала будущих жертв и заманивала их в пучину. Мужчин. Это забавляло, заставляло даже гордиться. Что, как ни игры с мужчинами, раскрывают весь женский потенциал? Только из головы никак не уходил этот Ион, которого с Эстер связывало нечто большее, чем простая дружба. Она же не могла влюбиться в этого парня? Было бы унизительно. К тому же Эстер всё же имела вкус. Отпустить её пришлось, хотя Альсина и не имела права её удерживать. Она в принципе рассталась со всеми правами и контролем и ощущала бессилие, что ситуация раскручивается совсем в других руках.
Её не было много часов, долгих и мучительных, в которые Леди Димитреску старалась успокоить лавирующую в неизвестности душу. Эстер не могла уехать — слишком привязана, а её обсессия очевидна, не смогла бы расстаться во второй раз, не была способна поступить подло и не попрощаться. Одна мысль об этом равнялась глупости. И всё же Альсина переживала, когда минуты продолжали течь, а знакомая фигура не появлялась. Разум и уверенность упрямо твердили одно, но все усилия нагло растворялись в бессознательном чувстве недоверия и опаски. Разве она должна была переживать?
Леди Димитреску нашла её около адонисов, удивившись, что с плеч словно спал груз. Неожиданная радость и трепетавшее облегчение оказались сильнее любой сдержанности, готовые вырваться наружу в виде улыбки и смеха. Эстер не могла отказаться — она хотела остаться, и ликование, гордое и эгоистичное, сразу же разразилось в празднике тщеславия. И даже адонисы казались ярким дополнением к саду при всей своей отвратительной тривиальности — вносили разнообразие, простое, но отчего-то значимое. Запах костра от Эстер сразу же вызвал приятные воспоминания из далёкой жизни, из молодости.
А звеневшая нега всё никак не покидала, а мысль, что сейчас быт приобретал вновь выцветшие краски, совершенно не пугала. И если бы Леди Димитреску могла, то продлила бы этот всплеск смелости и удовольствия на неограниченное рамками время, но прекрасно знала, что он погаснет так же неожиданно, как и вспыхнул. А пока Эстер танцевала с Белой, из которой вышел неудачный учитель, старалась и спотыкалась, но всё же веселилась, а после с Кассандрой, совершенно забываясь и утопая в моменте. Леди Димитреску каждой клеткой чувствовала отдачу и забвение, завидуя и наслаждаясь. Она тоже когда-то танцевала, прекрасно, удивительно, но всё изменилось. И Эстер закружилась, рухнув рядом, совершенно не замечая ничего вокруг. Её волосы были растрепанны, и пряди небрежно падали на лицо, щёки покраснели, а искренняя широкая улыбка не сходила с лица. Её грудь быстро вздымалась и опускалась, а тело будто бы дрожало от невообразимого и приятного — пульс участился. Эстер взглянула в глаза, опомнившись, но тут же отвернулась.
— Смотри на меня, — прошептала Альсина еле слышно, но просьба тут же была выполнена. В голубых плескалась опаска и смущение, неуверенность, и всё брало начало в чистом желании. Она сама стёрла границы, пригласив остаться, отступать было некуда, но сейчас и не хотелось. Леди Димитреску протянула руку, и Эстер вцепилась в ладонь, переплетая пальцы, словно жаждала этого сильнее всего на свете.
Она прильнула ближе, расслабляясь, растворяясь, играясь с пальцами, а после рассказала про гадание и заплакала, словно обидевшись на скепсис. Альсина не стала уделять солёным каплям внимания — это не было необходимостью, Эстер в этом не нуждалась. Но всё же высказаться захотелось. Она лишь устала, выдохлась, и эмоции взяли верх. Дело было совсем не в гадании и недоверии — в возвращении и отъезде. В Леди Димитреску. Пусть эти слёзы и были глупостью, юностью и слабостью, от которой выворачивало то ли от отвращения, то ли понимания, то ли от всего вместе взятого. Но всё большим скреблась внутри вина, шепчущая о поступках, сдерживаемая гордыней, не дававшей той проделать дыру, чтобы вина вырвалась наружу.
— Эстер, — выдавила она из себя, когда та успокоилась и дышала уже размеренно, когда девочки попрощались и вышли из оперного зала, когда они остались в одиночестве и сидели по разным сторонам дивана. — Верь, во что хочешь. Пока ты молода, можешь позволить себе это развлечение, — у неё ещё будет достаточно времени, чтобы отказаться от этого. И жизнь сразу станет сложнее, а понимание её серьёзности ударит молотом по голове — главное, чтобы ноги не подкосились.
Знакомить Эстер с Донной — рискованная попытка, которая стоила своей пробы. Альсина всегда воспринимала их неоднозначно, эти «сестринские» визиты, наполненные лицемерием, сквозь которое изредка пробиралась умиравшая искренность. Но они были необходимы, как и сохранение ровных отношений — это всегда поддержка и лояльность, особенно в противостояниях Карлу и его идеям. И если Эстер была её маниакальной идеей, то следовало частичкой поделиться с Донной, заставить проникнуться поверхностно, но не проглотить — собственничество и ревность не позволят подобного отношения.
Эстер не блистала лицемерием, хотя обзавестись подобным навыком было бы выгодно. Нравиться мужчинам, которые достаточно глупы, чтобы вестись на любую женскую уловку — дело, не требующее усилий, а завладеть симпатией Донны или же Энджи, нестабильной, погрязшей в сумасшедшем ребячестве и одинокой до омерзительных безумств, было совсем иным. Напущенное притворство вызовет лишь сопротивление, и оставалось надеяться на случай, совпадение и естественность. Альсина терпеть не могла бесконтрольность, и выпускать ситуацию из рук было ей не свойственно, хотя всё же в некоторые моменты поглощения собственными противоречиями могла отпускать поводья.
Донна не прониклась ни на каплю — вряд ли это было удивительным, Леди Димитреску рассмотрела Эстер тоже далеко не сразу. Её присутствие в доме Беневиенто умиротворяло, но внутренний мир, несмотря на дымчатую безмятежность, дрожал от нового вида наслаждения. Кровь неслась по венам быстрее от того, что Эстер погружалась в мир Альсины всё больше и больше, становясь его частью, исследуя его восторженно и с горящими глазами. Леди Димитреску отметила про себя, что знала об Эстер мало, но прекрасно её чувствовала — словно заранее понимала, как та будет действовать, что скажет или же отнесётся. Долгое нахождение рядом не прошло даром. Именно по этой причине Альсина была уверена, что та подслушает их разговор с Донной, что не придётся его дублировать и разжевывать — сообразительная и любопытная, не удержится.
Перед отъездом Альсина замерла, позвав Эстер в саду, а сердце остановилось в груди, ударившись о рёбра в момент безжалостно. Она стояла рядом с обрывом и с цветком в волосах, путавшихся и непослушных, подчинённых ветру. Лишь на мгновение, крошечное и незаметное, ускользнувшее сквозь пальцы, Эстер, обернувшись, напомнила ей Родику. Призрак из прошлого на глазах обрел очертания и живость на короткую секунду, тут же растворившуюся в потоке времени и движений. А воспоминание пронеслось в голове в мгновение ока, что осознать его удалось многим позже в ландо. Свободное, скручивавшее и связывавшее.
Родика, белая роза в её руках, игравший с платьем и волосами тёплый летний ветер и обрыв. Выкрикнутое имя и поворот, неожиданный вопрос в глазах и расслабление. Один из дней, когда они были в поместье в одиночестве, когда можно было коснуться губ, не боясь быть замеченными. «Дантес летает, присоединишься к моей зависти?» — усмешка, гордые интонации, нежность и вскинутый подбородок. Парящий над пропастью сокол и сумерки. Сокол улетел в неизвестном направлении за день до конечного отъезда Родики во Францию и ухудшения состояния здоровья Альсины.
Сердце билось бешено ещё долго, но Альсине удалось совладать с ним, строптивым и своенравным. Но долго передохнуть ему не дала Эстер, стремившаяся так отчаянно познать всю суть отношений с Мирандой, которые обсуждать совершенно не хотелось. И уже совсем не по той причине, что было нечего сказать — не было желания казаться в глазах Эстер слепо следовавшей, облачённой в ошейник подчинения и признавать чужое влияние. Она осмелела, раскрывалась в новых цветах. Угощала малиной, не сводя глаз с губ. Исследовала новую роль. Проверяла границы. Примеряла наряды и маски, если можно было так их назвать.
Дальше была и виноградная лоза возле губ и хитрые голубые, проверяющие, слишком близко. Буколические развлечения всегда вызывали скепсис. Романтично, но комично — ребячество. В тот день она пошла навстречу, сомкнув губы вокруг зелёного тонкого усика растения, ощутив кислый вкус — забавно. И всё же это было совсем не комильфо.
Альсина не могла перешагнуть через стены или же разрушить их, возведенные ей же. Она ждала, невыносимо ждала, чтобы Эстер стала прежней — снова тянулась слепо и самозабвенно, отдавала и дарила, доверяла и тонула. Но эта сдержанность, опаска и страх выводили из себя. Терпение заканчивалось, когда хотелось всего и сразу. Леди Димитреску пригласила её в покои, и впервые ответ "если хотите" не порадовал — сейчас она не хотела ни подачек, ни подчинения. Душа жаждала былой искренности, чужого желания. Альсина отправила её, не в силах бороться с раздражением. Леди Димитреску давно не была молодой девушкой, но когда эмоции подбирались ближе к сердцу, то весь опыт и знания словно теряли свои значимость и влияние. Разумное падало к ногам ощущаемого и желанного.
Разочарование потекло по венам. И почему ей было так важно чужое желание, а не её собственное? Почему былое подчинение сейчас обрело совсем иной окрас? И всё же вечером Эстер пришла, когда Альсина вернулась после собрания, потрепавшего нервы. Карл изъявил желание посетить замок, а это означало лишь одно — присутствие Скарлат несло угрозу всем планам и случайностям. Гейзенберг думал, что та мертва — следовало сделать всё, чтобы их встреча не состоялась, а Эстер не знала о нависшей опасности ради своего же спокойствия. Леди Димитреску не нуждалась в чужих тревогах.
Короткий диалог, пылавший обоюдным пониманием, действительно дарил успокоение, но принёс и нечто большее — открытие. У Карла в замке был свой человек, и Альсина в очередной раз осознала, как же чертовски сильно она его ненавидела. И все подорванные отношения с Мирандой, безучастность в её работе, увлечённость совсем иным оказались на руку Карлу, который всё это время стремился занять место под солнцем. Ей следовало быть умнее, вернуть упущенное и загладить шершавость от ошибок — искать крысу времени не было. Оно имелось у Эстер.
Эстер, которая завела разговор об идеальной любви, о возвышенных чувствах, о том, что полностью разнилось с приземлёнными ощущениями, обременёнными жестокостью настоящего.
Бокал разлетелся на осколки со звоном, и Альсина закрыла глаза, сдержав вздох. Эхом не раздалось ни раздражение, ни разочарование, но только не у опустошенной и нервной Эстер, принявшейся собирать острые частицы и вытирать разлитое вино. Она уже не была служанкой, достойной наказаний, имела право на любую глупость в этом замке — Леди Димитреску дала ей власть, и встревоженное поведение пробуждало возмущение, тут же подавленное. Она злилась на то, что однажды сама её сломала, своими же руками создав столь банальный отвратительный рефлекс и страх, которым не должно было быть места. Причинно-следственные связи заставляли негодовать ещё больше, но понимание и вина, обречённые и избитые, взяли верх. Вынудили успокоиться и взять себя в руки. А после помочь и Эстер.
Та плакала на коленях, утопая в собственных мыслях. В её голове царил хаос из множества идей, сплетавшихся в узел, и Леди Димитреску никак не могла понять сути или же боялась принять переживания полностью, речи о разделении быть и не могло — слишком большой шаг. У неё же всё было проще.
Сейчас она плыла по течению, готовилась принять все последствия начинавшейся интрижки, какими бы те ни были. Эстер хотела, ждала другого — всепоглощающей любви, чистой и искренней. Этот грех на молодости. Впервые стало совестно, что девчонка отдавала всю себя, а получала столь малое, что Альсина не думала о ней так, как должна была бы, что словно бы обманывала. Но ведь никаких обещаний дано не было, верно? Вот только чужие пальцы захватывали ткань платья, а щекой Эстер всё сильнее прижималась к колену, стараясь получить тепло и поддержку, желая утонуть и раствориться.
Леди Димитреску гладила ту по голове, пока она не провалилась в сон. Удивительная способность засыпать, когда разум переполнен мыслями, а сердце разорвано. Неужели она чувствовала себя рядом настолько защищенно, что могла отключиться? Расслабление и любовь перевешивали все переживания — Альсина не могла этим похвастаться. Она вышла на террасу и закурила, пытаясь отойти от недавних чужих рыданий. Проблема Эстер была в надеждах и молодости, неопытной и отчуждённой. Ко многим вещам следовало относиться проще. У Леди Димитреску никогда не складывались отношения с подобными девушками и женщинами в молодости — требовали многого, наседали и накладывали слишком много обязательств.
Может быть, именно поэтому им удалось так легко сойтись с Родикой. Их безответственные взгляды и желание наслаждаться всегда шли рука об руку. Они ничего не требовали, не пытались никого изменить, плыли по течению, но постоянно разбивались о скользкие тупые и острые камни. Впрочем, именно эта река была самой длинной, и этот спуск не казался ни скучным, ни однообразным. Эстер была иной. Её желание быть рядом не было похоже ни на серьёзные порывы тех женщин, ни на лёгкое, глубоко связывающее и страстное Родики — оно было своё. Подчинённое чужой воле и характеру, абсолютно чистое и искреннее, рвущееся наружу и не обременявшее. По крайней мере большую часть времени. И всё же оно являлось чуждым, непривычным. Его действительно хотелось переделать в нечто иное, и Альсина старалась. Зачем только?
Мысль о кладбище всплыла неожиданно, но принесла дрожь. Сейчас это место напоминало лишь о тишине и ушедшем прошлом, хотя когда-то являлось слишком интимным, наполненным сокровенным и спокойным. Во времена, когда руки еще не были испачканы в крови, как и желудок. Когда Альсина боялась смерти, как огня, а любые могилы не позволяли думать больше ни о чем, а только о конце. Эстер следовало помнить о своей человеческой сущности. Может, она сможет найти на кладбище иное. Но отрицать, что там царила пожиравшая душу грузная смерть, отбрасывавшая все мысли, было глупо. Перебивать мысли о любви и страданиях концом вряд ли было лучшей идеей, но Леди Димитреску больше ничего предложить не могла.
К тому же необъяснимое желание взглянуть на Эстер рядом с искусственной могилой Родики показалось извращённым, но заманчивым. Она бы могла его постыдиться, но муки совести никогда не были в приоритете. Причина сладкого порыва проста — Альсина понятия не имела, что почувствует. И мысли, закравшиеся в голову в ту ночь, чувства, вспышкой разорвавшиеся в груди, испугали, предстали в неестественном свете, слишком ярком и понятном, но не для слепого или желавшего быть слепым. Как же она отрицала! Эстер была самоотверженной и честной в каждом слове и крупице своих эмоций, принимавшей полностью, но лишь желавшей получить что-то в ответ, абсолютно одинокой, но стремившийся это уничтожить, молодой, совсем девчонкой, неиспорченной и всё же близкой. Интересной, многогранной и совсем податливой. Она была той, которая могла подарить покой и стабильность, то, чего Альсина никогда не имела и иметь не желала, не привыкла. Она была другой. Лучше.
Родика бы никогда не простила подобных мыслей. Разве её можно было заменить? Столько лет они искали иных, но всегда возвращались друг к другу, зная простую жестокую истину — их сакральная связь не поддавалась сомнению и времени, событиям и предательствам. Но Эстер, игравшаяся так по-взрослому, устроившая колено между ног на скамье, смотрела с вожделением, восхищением и чистотой, проникая под кожу и стараясь забраться внутрь настолько глубоко, чтобы языком собрать кровь со старых кровоточивших ран. Они открылись с её появлением — Леди Димитреску никогда не думала о Розетти столь часто, как с этой дьявольской зимы.
И лишь на мгновение, короткое и правильное, слишком быстро забытое, ей показалось, что её жертвенность и верность человеку, который всё же оставил её в самый сложный момент жизни, были глупостью и привычкой. Невозможно отказаться от этого по щелчку пальцев. Но и нельзя, не думая. А Леди Димитреску предпочла не думать. А чуть позже приехал Гейзенберг. Карл, который не должен был увидеть Эстер в замке, узнать, что та ещё — уже вновь, — находилась в золотых стенах. Её дочери должны были сделать всё, что в их силах, чтобы эти двое не пересеклись ради всеобщего блага. Они не справились, и пришлось играть отвратительную пьесу, которой бы не похлопал ни один зритель.
Эстер была унижена и обесценена, и Альсина впервые ощутила, насколько ей было неприятно произносить все уничтожавшие фразы без предупреждения. Оставалось надеяться на сообразительность Скарлат, которая всё больше и больше злилась и поникала, возвращаясь воспоминаниями к зимней весне. Это было пыткой для обеих, и Леди Димитреску пыталась совладать с дрожавшими переживаниями — это не крах. Необходимость. Эстер, всё ещё нестабильная и потерянная, никак не в силах обрести под ногами почву и над головой уверенность, не совладала с собой.
И все былые переживания тут же улетучились при чужой злости и яркой реакции, отвергавшей и отчуждавшей. Теперь все эмоции окрасились в цвет неразумного и глупого, а попытка сбежать на кладбище была показательным выступлением, выводившим из себя. Леди Димитреску не стремилась причинить ни боль, ни страдания, но Эстер не смогла этого понять — она ждала от неё большего. И всё же пошла следом. Мелочь — именно это слетело с губ в склепе, обесценило неожиданное «предательство» и оправданную обиду.
Родика всегда грешила подобным. Не пришла на встречу? Ты злишься на подобную чушь, не принимая во внимание мои обстоятельства? Другая женщина? Как ты можешь обижаться на подобную мелочь, зная, что это лишь развлечение? Мужчина? Какие глупости, они же ничего не стоят! Замужество? Ты не можешь осуждать меня за вынужденное решение. Желание уехать? Неужели ты совсем не умеешь любить, чтобы уважать это? Леди Димитреску вспомнила себя, молодую и несносную, в будущем переиначенную. Эти мелочи являлись ударами, к которым она после смогла поменять отношение и совершать их так же, без задней мысли, зазрения совести и сомнений. Эстер не заслуживала ни пренебрежения, ни унижения, ни непринятия. Ей было это чуждо так же, как бедность сибаритам. И этот взгляд, полный гнева, за которым скрывалась одна лишь простая, чистая фраза. Вы хотите меня обидеть? Но за что? Объяснения закончились поцелуем.
Альсина поцеловала её. Жадно и голодно. И совсем не ожидала, что тело тут же отреагирует, что разум замолчит, а фигура в руках станет слишком желанной. Что губы окажутся мягкими и солёными, что неуловимый запах, принадлежащий исключительно Эстер и её коже и не подающийся описанию, будет лишь вызывать большую вожделение, что все её порывы обретут смысл и трогательность, что искренность вызовет отдачу, что в груди задрожит сердце. Появится ощущение, словно это соприкосновение губами и телами далеко не второе. Что всё изменится.
Так и случилось. Появились касания, много и разные, лёгкие и вызывавшие забытый трепет. А страх отступал под натиском игры, желания и совершенно загрязнённых чистотой эмоций, которые брали верх. Каждая минута, час рядом переносили в пространство, где времени не было, а момент увлекал настолько сильно, что думать не было сил ни о прошлом, ни о будущем. Существовало настоящее и то, что раскрылось внутри. Разговоры стали открытыми и настоящими, в которых фразы слетали с губ раньше, чем в голове появлялся их смысл. За что она её обижала? Леди Димитреску не могла ответить честно даже сейчас, сидя на во внутреннем дворе замка и вспоминая прошедшие месяцы, изменившие и вылечившие, но убившие заново.
Как странно, что после поцелуя время понеслось быстрее. Практически в одно мгновение ока перенесло к катастрофе, к которой Альсина не была и готова, хотя всегда думала, что её не будет это и волновать. Все прикосновения постепенно становились откровеннее, а Эстер раскрывалась всё больше и больше, показывая дерзость и навыки соблазна, характер и юмор, превращалась в ту личность, которую Леди Димитреску хотела в ней видеть. Её кровь на вкус оказалась сладкой и вкусной — Эстер была девственницей, так и познавшей плотского и физического. И было бы ложью утверждать, что это не принесло облегчения. И только ночами, когда Альсина оставалась в одиночестве, когда жизнь снова казалась настоящей и приземлённой, прошедшее вызывало страх и желание отстраниться.
Что она делала и зачем? Сейчас было просто и легко по нескольким причинам — всё текло своим чередом, а ответственность витала над головой, пока не собираясь грузом опускаться на плечи. Взаимоотношения пестрили несерьёзностью и непринуждённостью, вызывая расслабление и бездумность, сладкую и освобождавшую. Но позже круговорот станет частью экзистенциального и давящего. Альсина заскучает, а Эстер слишком молода, чтобы гарантировать длительность своих эмоций и похоронить возможную яркую жизнь в золотых стенах. Её двадцать — идеалистические, хаотичные и адаптивные, наполненные глупостью и штормом, непредсказуемым и сметавшим. Её тридцать будут совсем иными — зрелыми, преобразовавшими до деталей, осознанными и кризисными в этом понимании. Вряд ли Эстер отдавала себе в этом отчет. Однообразие пустит корни, и обе устанут идти по дороге, по краям которой копиями копились события.
Но Леди Димитреску чувствовала мелкий и жалкий огонь надежды, что она могла ошибаться. И всё же она понятия не имела, что из себя представляла Эстер — это было взаимно. Однако они чувствовали друг друга и читали, насколько это было возможно.
Однажды ночью Эстер покинула замок с мужчиной, когда Леди Димитреску бесполезно проводила время на очередном собрании. Кассандра рассказала, на самом деле не желая, но вынужденно и с тревогой. Как странно, что донесение вызвало гнев и разочарование, горькие и привычные. Настолько заезжено и пройдено, знакомо и разрезающе, что противно. И воспоминания воскресли перед глазами, и отвращение разразилось песчаной бурей внутри, сметая все нежные эмоции и оставляя царапины быстрым полётом песчинок. Альсина забылась и, казалось, доверилась, когда всё в один миг обрело обыденность и ясность — так было всегда, а ожидать иного было глупостью. Даже если это была Эстер. Родика говорила однажды: как ты можешь владеть чужим телом и душой, разве это не эгоистичное обладание? Я ничего от тебя не требую, отвечай тем же. Чёртово прошедшее собрание, принёсшее лишь опасные новости, предупреждавшие вызвали и страх за эту девчонку, глупую. И спустя несколько мгновений, много дней Леди Димитреску продолжала корить себя за былое недоверие в ту ночь, сомнение и взявшую верх обиду.
Они поругались, и Эстер вспомнила о всех грехах при своей невиновности, словно отвратительным белым светом пылавшей. Ради всего, она не была святой, но рядом с ней Альсина ощутила себя грешницей, которой не помогла бы ни одна исповедь. Эстер Скарлат была другой. Леди Димитреску не привыкла к другим. Она выводила и показывала стойкость, выбивавшую из колеи и заставлявшую считаться. Вот и всплывшее обязательство. И самым ужасным была её правота, струившаяся отчаянием — хотелось сбежать или заставить замолчать.
Чего стоит поменять все устои и точки зрения, когда те выстраивались на протяжении слишком долгих лет, а после укоренились и срослись с существом? Стоило ли вообще что-то менять? Альсине не требовалась любовь — она насладилась этим при той жизни, сейчас это казалось ненужным дополнением, которое отчего-то хотелось приобрести. Уничтожить привычными наглыми мыслями желание, не подававшееся разумному объяснению, не вышло, потому что весь разум был занят исключительно Эстер, её ответной злостью и причинённой ей болью. При всей невиновности и невинности. Леди Димитреску пошла на поводу у гнева и воспоминаний, и ей бы стоило сохранить достоинство, не унижаться и не признавать ошибку, но это скребшееся внутри чувство, навязчивое и скользкое — вина, так называлось, — не давало покоя. И страх, что всё завершится. И что Альсина будет ответственна за это.
Если прощать — это неравнодушие, то извинения — то же самое. И это являлось слишком ярким его признанием, которое хотелось сохранить в тени. Альсина нашла Эстер в ванной, смирившись с нескончаемым потоком однообразных рассуждений и выводов, которые своей нереализованностью постепенно уничтожали и раздражали. Она перетерпит этот момент, а после сотрёт его из памяти, ни разу не вспомнив — так себя убеждала. На удивление, стало легче. Настолько, что эта скользкая вина тут же растаяла, а принятие и отходчивость Эстер спешно вернули в то ненавязчивое и простое. Да, так было лучше. И в моменты, когда хотелось сменить тему, забыв о предшествующей, Альсина всегда рассказывала про работу. Но в этот раз разговор обрёл серьёзность и важность, потому что Гейзенберг выложил на стол козырную карту, а Леди Димитреску никогда не везло в азартных играх.
— Ты подводишь меня всё больше и больше, — начинала Миранда, и отвращение вперемешку с заметавшейся в отрицании гордостью заполняли грудь. — Мне бы хотелось, чтобы мои ожидания оправдывались, Альсина. Это ведь не так сложно. В чём дело?! — вопрос был скорее риторическим и унижавшим, но Карл решил ответить на него с пылавшим во все стороны самодовольством.
— Сестрица занята иными делами, — усмехнулся он, и Леди Димитреску бросила на него взгляд, полный ярости. Если бы она могла, то уничтожила бы его на месте, Карла, который лишь усмехнулся и потёр подбородок, нахально развалившись на скамье. — Не той ли молодой девчонкой, которая избежала власти Миранды, но как щенок вертится вокруг тебя?
— Мелишь чушь, — сдержанно произнесла Альсина, сжав кулаки и прищурившись, услышав смех Энджи. Поддержки от Донны в этом вопросе ждать не стоило — не вышло обрести почву. Показывать своё волнение было бы ошибкой, а пока шанс избежать любых вопросов ещё качался на тонкой нити, вот-вот готовый сорваться. — Дела моего замка — только моя забота, — она искоса посмотрела на Миранду, которая поджала губы, но промолчала. Плохой знак. Тишина всегда несла в себе больше опасности, нежели любые оскорбления или предупреждения. Матерь была методичной, уделявшей внимание мелочам, не в состоянии выносить крах любых планов, стремясь устранять малейшие преграды или же опасности на пути во избежание непредвиденного.
— Мы обсудим это позже, — отчеканив каждый слог проговорила на выдохе Миранда, а в голосе послышалась сталь. Карл дал повод закрасться сомнениям в её голову при уже шаткой ситуации. И они обсудили — отвратительно и безуспешно. С предупреждениями и высказываниями о глупости и неблагодарности. Ультиматум был поставлен чёткий — либо Эстер окажется в могиле, либо Альсина подчинит её Мегамицелию любыми способами.
Хотелось закричать, потому что она понятия не имела, что следовало делать.
Альсина отдала Эстер подарок от Герцога, который оказался неожиданностью. Хотя в записке и присутствовало уточнение «передай его девочке, если она всё ещё жива», оно казалось насмехавшимся. И Скарлат была увлечена новым предметом так, словно впервые видела рассвет. Это была невинная увлеченность, которая завораживала в своей трепетности и трогательности, обрамлённая в ореол медлительности и томного интереса, но живого. А после та танцевала. Так, как Альсина бы никогда и не подумала. Просто и легко, не стесняясь, показывая только настоящее. Эстер будто открывала душу нараспашку, позволяя заглянуть внутрь, и отпускала себя, полностью доверившись и не ожидая осуждения. Впрочем этого не было и в помине — все казалась забавным и интимным. Чужие закрытые глаза, медленные наклоны головы со спадавшими волосами на лицо и двигавшиеся пальцы, словно перебиравшие нити судеб в воздухе, хаотичные повороты, несуразные, но сексуальные, и Леди Димитреску засмотрелась.
Впервые за долгое время детали привлекли внимание, а после завладели им полностью, рождая нежность, горячим золотом растекавшуюся. Такую, которую всегда сложно сдержать, потому что та является порывом изнутри, требовавшим освобождения. Естественное ёрзающее чувство, окрашенное в гиперболическое. Удивительное, неожиданное и молодое. Альсина прервала её в порыве, не выдержала и заставила упасть, притянув ближе. Ей хотелось увидеть Эстер в своей постели, обнаженной, ощутить дрожь от прикосновений, взглянуть на изменявшееся лицо, уничтожить робость и насладиться близостью.
Секс ради удовлетворения физического и ради удовольствия душевного различались, особенно, если имел место быть порыв и их симбиоз, самый выигрышный и головокружительный. Эстер оказалась смелее, а её неопытность не принесла отрицательных эмоций. Она не боялась — расслабилась, доверилась и наслаждалась. Альсина поглощала каждый момент, ощущая, как нарастало возбуждение, как чужая реакция постепенно заставляла терять разум — давно не испытывала. И даже сейчас, когда Леди Димитреску отдавала, Эстер стремилась отдать взамен. Секс закончился лишь удовлетворением душевным, хотя физическое и не было достигнуто. Альсина ощущала напряжение, тянущее и выводившее, от коротого хотелось избавиться. Она не показала это — Эстер бы испытала вину. Она справится с этим сама.
Эстер решилась спросить о личном — подозрение об ужасавшем сразу же закрались в голову. Так происходит всегда: если скрываешь что-то, боишься, то в каждом мгновении мерещится разоблачение. И в этот раз опасения оправдались. Вопрос раздался про Родику, неожиданно, словно облив холодной водой. Как только местоимение «она» сорвалось с губ, вновь ударив по вискам, это показалось извращением. Эстер и понятия не имела, сколько времени эта женщина занимала мысли в последние месяцы, сколько было проведено сравнений, сколько перед глазами танцевало воспоминаний. Она смотрела наивно и искреннее, желая познать сущность, не подозревая, что Леди Димитреску чувствовала меньше, постоянно сомневалась и играла, меняла и корректировала. По крайней мере в самом начале, вынужденная сейчас со страхом пытаться смириться.
— Но Вы здесь.
И Эстер понятия не имела, что Альсина не переставала задаваться всё тем же вопросом: почему? Она выдавила из себя улыбку, стараясь совладать с сюрреализмом. Эстер заснула. Альсина впервые за долгое время взяла в руки карандаш, а после взглянула на Скарлат. Она сделала быструю зарисовку, отвлекаясь и пытаясь расслабиться. Девчонка стащила её на утро, и это показалось слишком забавным. Пусть будет у неё, нежели пеплом в камине. Ещё Эстер говорила во сне. Несла несусветицу, не дававшую заснуть и заставлявшую, — черт бы побрал это, — переживать. Порывы, напоминавшие против воли о привязанности и её истоках, находившихся в искреннем. Иссушить бы.
Альсина помнила и другие диалоги после их совместных ночей.
— Нужно быть осторожным, предоставляя кому-то власть над собой, — проговорила Леди Димитреску, пока Эстер самозабвенно игралась с лунным светом в спальне, то поднося ладонь под его лучи, то убирая. Её кожа окрашивалась в тусклый серебряный цвет, а волосы казались белее. Она совсем не помнила, как разговор затронул подчинение, власть и слепое следование, животрепещущую и волнующую тему, но, казалось, только для Альсины.
— Я доверяю Вам, — как ни в чем не бывало произнесла Эстер, когда её сердце даже не ёкнуло, а Альсина лишь хмыкнула. Она совсем не отрицала, что предоставила всю себя чужим душе и телу, и не желала сопротивляться. Растворялась в текучем единстве, всё же сомнительном, но особенно обретавшем чёткость в подобные моменты полного спокойствия. Через мгновение та похмурилась и перевернулась на живот медленно, приподнимаясь на локтях. Волосы объёмными неровными волнами спадали на лицо, озаренное недостаточным светом, чтобы его черты были подчёркнуты. — Почему?
— Усиление власти непременно ведёт к отрешенности человеком от всего, на что она распространяется, — слабо улыбнулась Альсина, проведя пальцами по чужим плечам и изгибам. Эстер тихонько проследила за движениями, а после вновь улеглась на спину, без стыда позволяя рассматривать своё тело. Поняла ли?
Её сопротивление пробило защиту и позволило сблизиться. Увидеть сущность, которая всё больше и больше раскрывалась в своей неповторимости и исключительности. Вряд ли Эстер понимала это.
Она была ненасытной и увлекшейся. И сейчас её характер обретал всё больше и больше очертаний, словно из тумана выходил силуэт. И с каждым днём Альсина думала, что знает её хуже и хуже, если новые сутки приносили прозрения, нескончаемые и новые. Эстер совсем не замечала, как, читая книги, подносит указательный палец к губам, постоянно проводя по ним. А когда смеялась, всегда закрывала глаза и отворачивалась на мгновение.
Замышляя что-то, выпрямлялась и опускала подбородок, глядя из-под ресниц, и медленно двигалась навстречу. Но все телесное, дарившее красоту, было не так важно, как внутреннее.
Помимо очевидного, Леди Димитреску заметила в Эстер невыносимую тягу к романтичному и метафоричному — весьма занимательно при имевшейся жестокости, которая время от времени выплескивалась. Не то, чтобы Альсина не видела этого ранее, но с каждым разом это иллюзорное становилось всё насущнее.
— Эстер, милая, мысли, не подкрепленные опытом, представляют собой иллюзию, — проговорила Леди Димитреску, прогуливаясь с ней по виноградникам.
— И что лучше? Иллюзии или непробудный субъективизм? Маркировать всё в данностях опыта, чтобы лучше упаковать все непостижимые соотношения — слишком поверхностно, — выдала Эстер, и Альсина подняла в удивлении брови, усмехаясь. Та всегда говорила просто, но в последнее время, начав читать больше и нечто иное, нежели обычные романы, щеголяла сложными фразами, явно требовавшими осмысления.
— Это эссенциализм, — конечно, она посмотрела с вопросом в глазах, не имея представления, что это такое. Леди Димитреску лишь вздохнула. — Иногда стоит видеть вещи такими, какие они предстают, а не искать нечто глубинное в каждой пылинке. Так можно сойти с ума.
— А с Вашим отношением — умереть от скуки, — Эстер улыбнулась, пройдя вперед и остановившись на дороге, преграждая путь и заставляя замереть.
— Твоя строптивость… — Эстер подняла брови и подбородок, делая шаг навстречу и нахально улыбаясь. Сколько смелости появилось, когда любая шалость обходилась без последствий. Ты играла в удовольствие, зная, что это лишь заводит. — Ты одушевляешь вещи, — заключила Леди Димитреску, касаясь пальцем бледной щеки.
— А Вы овеществляете души. Мы обе не без греха.
Однажды они заговорили о возможном будущем, от чего хотелось вывернуться наизнанку. Рано или поздно они должна были задаться этим вопросом. И как удачно сложилось, что ни Эстер, ни Альсина не желали доводить существование первой до эксперимента. Это было необратимым вариантом, который являлся далеко не прекрасным. Последствия неизвестны, риски слишком высоки, а результат не оправдан. Обрекать себя на подобное означало обречь себя на перекроенные эмоции, ощущение жизни, менее яркое и сладостное, затворничество в уголке Румынии. И подобный шаг, даже если был бы возможен и гарантировал безопасность, являлся слишком большим — пути назад бы не было. Ни сбежать, ни уйти, ни спрятаться. Ни одной из обеих.
К тому же, Эстер бы вряд ли понравилось быть подобной Альсине на самом деле. Менялось ощущение жизни, которая теряла свою ценность, являясь само собой разумеющейся и длительной, слишком безопасной и поэтому во многом скучной — для молодости, — Альсина же, пережив любые всплески адреналина и его падения, этим довольствовалась. Эмоции притуплялись, получать их можно было из чужой крови, плоти и жестокости. Почему? То, чего не дано испытать, но могут другие — физическая боль, например, — давало и чувство высокомерия, и азарта, и заставляло кровь кипеть в жилах.
Леди Димитреску не хотела видеть Эстер, по крайней мере сейчас, с мёртвыми глазами, пустотой в душе, которую можно заполнить только бешеным увлечением, даруемым Каду, будь то пристрастие к крови, к железу или к чему ещё "интереснее". Каду всегда был непредсказуемым и неисследован совершенно — его границы возможностей всё ещё оставались в тени, и каждый новый эксперимент мог оказаться удачным и удивительным в преображении человеческого тела. Менялся и разум. Альсина прекрасно чувствовала, какой была до и какой стала после. Ощущение инородного в теле, изменение потребностей и словно потеря полного интереса ко многому. Испытывать эмоции стало проблемой, которую Эстер решила весьма неожиданным способом. Хоть и не всегда она дарила положительное.
Альсина собиралась отдать ей небольшой подарок, как выдастся момент. Однажды они упомянули зеркало Дианы Де Пуатье, что помогало оставаться ей молодой и красивой — собой и вечно. Застыть в мгновении, но продолжить жить. Леди Димитреску наткнулась на золотой предмет, старый и забытый, обрамлённый алыми камнями по бокам, искусный и прекрасный. Эстер бы поняла намёк, получи она подарок, мгновенно. Было бы напоминанием о её сущности, о том, что ей не стоит больше меняться, переходить грани света и тьмы, продолжить балансировать. Её жажда жизни помогала Альсина ощущать её течение и вкус, наивность и неопытность дарили умиротворение и чувство растроганности, любопытство — азарт и интерес, а жестокость — понимание, общность и восторг. Это был невозможный симбиоз полярного, ядовитый и чудесный.
Поиски информатора затягивались, как и попытки Альсины достичь хоть какого-то успеха в делах Миранды, с которой отношения стали лишь напряжённее. Эстер советовалась, и Леди Димитреску старалась помочь, но всё ещё надеялась, что та сможет справиться сама. Хотя эта обязанность уже не казалась невинной и лёгкой, обросла тенью некой опасности — перейди грань, и мало ли что случится. Ей стоило прислушаться к своей интуиции. Особенно, когда Эстер спросила о Миранде, явно скрывая в голосе волнение.
— Под мою ответственность, — ответила Альсина, заметив, как Скарлат тут же успокоилась и засияла. Пришлось резко вернуть тему к поискам человека Гейзенберга, потому что чужое удовольствие ощущалось болезненно — Леди Димитреску соврала. Для чужого успокоения, для скрытия собственной неудачи, которую признать перед Эстер было бы унизительно.
Эта девчонка впервые заметила шрам, и Альсина закрыла тему, не желая вновь испытывать диссонанс. Розетти увлекалась рунами, веря в их магию — глупость, как казалось Леди Димитреску. Но с течением времени всё же они обрели в её глазах значимость и ценность, как символ Родики, напоминание о ней и её интересе. Рисунки на коже не были признаком аристократии и величественности, как и всё, чем они занималась в тайне или же на всеобщем обозрении. Альсина срезала чёрную руну с плеча на следующий день после отъезда Родики во Францию и за пару суток до эксперимента Миранды.
А чуть позже Леди Димитреску нашла Эстер в ателье, читавшей письма Родики. И первое, что почувствовала Альсина, была не злость, а страх. Быть раскрытой и оголённой. Она так отчаянно говорила Эстер, что не желает вспоминать о прошлом, Родике, что не в состоянии говорить об этой женщине. Причин было множество — желание сохранить её в своем былом и памяти, когда разговоры о ней с Эстер всегда сопровождались чувством вины, а ещё потому что она только о ней и думала. Не могла она избавиться от этого, не могла, как и перешагнуть через себя. Неужели Родика чувствовала себя с ней похоже? Когда натура шла врознь с желаниями.
В любом случае Эстер не имела права посягать на личное — это было неуважением и невоспитанностью. Что ты могла прочесть? Сердце сжалось, и злость вместе с обидой, наконец, возглавили весь карнавал. Альсина смотрела на Эстер, потерявшуюся и виновную, и не понимала, по какой причине ей хотелось причинить ей боль за совершённое. Но одна мысль об этом и пугала, и казалась невыносимой. Только пальцы покалывало в желании выпустить лезвия, взмахнуть ими в воздухе. Чёрт возьми, она сдерживала дрожь.
Глаза были застланы туманом, и Леди Димитреску совсем не помнила их разговор — только ощущение, как сложно давались слова, как тяжко было сохранять спокойствие, и как сладостно было убить попавшуюся под руку служанку, тут же закричавшую от боли. Чувство свободы и всплеск облегчения, как первый вдох горького дыма на рассвете, расслаблявший и успокаивавший.
Она не хотела видеть Эстер. То ли из-за стыда за свои мысли, то ли из-за обиды на причинённое неуважение. Но молчание должно было стать наказанием. Альсина никак не ожидала, что это станет пыткой и для неё, сгоравшей в сомнениях о правильности поведения и тактики. Эстер отличалась — в этом была её особенность, и подходы должны быть иными, но эти мысли были в спешке прогнаны. Нет, Леди Димитреску не желала идти на поводу у капризов, даже если они были её собственными.
Скарлат извинилась, подарив новые игрушки. Альсина всегда имела слабость к приспособлениям для пыток. Откуда только достала? Спрашивать не будет, чтобы не залезть в дебри, в которые ей входить не следовало. Пусть останется приятной тайной. А после Эстер преподнесла иной подарок — привела её личную служанку на смерть, и Леди Димитреску ощутила укол разочарования, который тут же был забыт, ведь восторженность от чужой ревности разгорелась ярким пламенем. На самом деле ей совсем не хотелось убивать эту девушку, что прекрасно исполняла свои обязанности — ценная, жаль терять, — но рядом с Эстер та ничего не стоила.
Она впервые призналась ей, что Скарлат стала её слабостью, и ощутила себя обнажённой, хоть и прекрасно скрыла это за высокомерием. Потому что Леди Димитреску не собиралась подчинять её Мегамицелию и Миранде, ставить над ней эксперименты или же убивать, не желала расставаться и была под ударом лишь от одного её вздоха, неподчинённого, рядом. И она совсем не знала, в какой момент решилась на это — словно являлось понятным, не требовавшим рассуждений. Ответственность, которую она взяла без труда. Ответственность, с которой не справилась. Личная зависимость, удобное слово, заменявшее нечто иное.
И совместная ночь была чудесной, как и остальные, интриговавшей и откровенной, и сердце скатывалось по рёбрам, и чувство удовольствия вспыхнуло в физическом и душевном, и хотелось вобрать в себя Эстер полностью. И тогда ей казалось, что всё было под контролем, что ситуация находилась в её руках, что ничего не произойдет после столь сладостного примирения.
Но после Эстер отстранилась. И этот шаг вызвал диссонанс, неизмеримых масштабов и силы. Неожиданно для себя Альсина осознала, что переживала — ёрзающее ощущение, колючее, но постоянно ускользавшее, вертелось в груди, царапая душу. Волновалась искренне и перебирала в голове события, стараясь вытащить на свет суть, в которой таилась проблема. Эстер продолжала улыбаться, но с налетом синего инея, избегала при удобной возможности, но не мстила за былое наказание. Будто произошло нечто, о чём Леди Димитреску и не подозревала. И это не раздражало — нет, пугало. В этом концентрировалось всё гонимое и уничтожаемое, вспыхивало ярко и ослепляло. Словно потерялась вещь, которую всегда воспринимаешь как вечное и само собой разумеющееся, пока не обнаруживаешь её отсутствие и не осознаёшь её важность.
Важность, присущую только ей. Леди Димитреску впервые поморщилась, когда сравнила Эстер, живую и любящую, с предметом, которым обладала. Закрыла глаза, коснувшись пальцами губ, вспоминая моменты, когда смех обеих заполнял комнату, когда голубые искрили забавным, а по телу растекалась истома, когда лёгкость поселялась в душе, а слова лились, словно из нескончаемого источника. Она не уставала проводить с ней время, сама стремилась выискивать часы, чтобы оказаться рядом, поговорить или же дотронуться. Леди Димитреску любила прикосновения, особенно, если те вызывали реакции.
Эстер не пришла вечером — это взволновало ещё сильнее, и Леди Димитреску нашла её рано утром в зале омовения. Она сослалась на поиски информатора — отговорка. Это было столь явно, но если та не желала говорить о большем, то не стоило и пытаться. Впрочем, Эстер прояснила. Она говорила о её зависимости и о том, насколько это чувство несостоятельно, неискренно и эгоистично. Упомянула Родику, призрак который витал вокруг них неустанно, и дыхание перехватило. В груди всё сжалось, не позволяя и вдоха сделать, а ощущение пустоты, горькой и противной, потекло по венам. Высказала, что всё происходящее между ними — лишь обыкновенное одностороннее чувство насыщения, не имевшее ничего общество с любовью, что испытывала Эстер. Она упомянула всё — впервые показала гордость и разумное желание не быть тенью. Альсина ставила ей задачу — выскользнуть из мрака, стать настоящей и живой, она это и сделала. Но совсем иначе. Почему результат был таким?
Она попросила сказать, что не права. И Альсина не смогла вымолвить ни слова. Она впервые не могла соврать. В глазах появился туман, а мысли, потаенные и постыдные, были вытащены наружу. Ей захотелось уйти, как никогда в жизни. Просто скрыться, чтобы не обсуждать, забыть или осознать. Эстер всё понимала — она не была глупой. Рано или поздно это бы всплыло, но Леди Димитреску не думала, что это произойдет так скоро. Казалось, она даже не рассматривала эту возможность, что сейчас обезоружила и выбила почву из-под ног.
Мир вокруг крутился, пока Альсина шла в лабораторию, пыталась скрыться от недавнего разговора, вывернувшего наизнанку. Её душу и страхи словно расковыряли и оживили, подняли на поверхность и показали всем, и ощущение бессилия и отвращения завладели существом. И дрожь пробивала тело, потому что в голове вертелось осознание, колючее и больное — всё прозвучавшее отдалось ужасом. Отношение Леди Димитреску к Эстер, искренней и безвозмездно отдававшей, мечтательной и желавшей лишь счастья, пестрило эгоизмом, лицемерием и самоупованием, пожиравшим другого без остатка. Оно стало инертным и важным, не отпускавшим и завладевшим, когда уже давно потеряло свою ценность.
Альсине нужна была Эстер. И не потому что она была зависима — это словно было удобным, таким скрывавшим, удовлетворительным. Но оказалось недостаточным, превратившимся в катализатор переменного и убийственного. Эстер была ей дорога, слишком. Потому что Леди Димитреску наслаждалась их разговорами, пытаясь познать суть другого человека, вбирала в себя каждое мгновение, наполненное баловством и откровением, боялась потерять и чувствовала. Потому что она шла против Миранды. И она совсем не заметила, когда Родика в её мыслях оказалась в тени Эстер, эмоции которой не погрязли в избалованном, нестабильном и рвущем на части, когда чужой призрак стал мелькать лишь по привычке и от невозможности Альсины сделать шаг вперёд. Отпустить и идти дальше, не ощущая предательства.
Перемены всегда были страшны, потому что несли неизвестность и турбулентность, потому что не давали гарантий, были наполнены риском и новым привыканием, изменением не только окружавшего, но и наполнявшего. Леди Димитреску не умела любить — и это не имело никакого отношения к эмоциям, касалось лишь действий. Не свойственно открывать душу, отдавать себя полностью, разделять важное и глубокое, делать всё то, что было в характере Эстер. Потому что с Родикой всё было иначе и проще — они знали, поэтому не говорили, уничтожали друг друга и были связаны, не могли расстаться, как и забыть, отдали этому слишком много лет, выстроив уникальное неумение любить, удобное для обеих и несковавшее, причинявшее боль и дарившее поглощавший восторг.
Альсина не хотела терять Эстер — этого было достаточно? Когда страх расстаться пересилил все остальные? Неужели должно было случиться именно это, чтобы она могла смириться с новым и неопознанным? Ощущение неопытности разозлило — выглядит жалко и тошнотворно. И Леди Димитреску сделала глубокий вдох, успокаивая быстро бившееся в груди сердце. Да, она давно не ощущала себя настолько живой и потерянной. Отвратительно приятно. И страшно было думать о том, что могла ощущать в этот же миг Эстер, оставленная в одиночестве на целый день — ведь Альсина ушла, не сказав ни слова. В её стиле, необдуманном и высокомерном, сейчас абсолютно неподобающем. Захотелось усмехнуться, но это было бы подло и нахально — сдержалась.
Но за день, проведённый в лаборатории, она осознала одно. Чётко и ярко. Она извинится и поговорит, впервые открыто и без секретов, даже если будет больно обеим, даже если захочется сбежать и отступить — она останется и продолжит, перешагнёт через гордыню, пересилит нарциссизм и самодовольство, но расскажет. Пусть покажет слабость, пусть будет выглядеть совершенно жалко и неподобающе, пусть пойдёт навстречу, пусть соберёт из осколков то, что было дорого — хотя бы постарается.
А после ночью голос Кассандры раздался в подвале, громкий, серьёзный и с нотами волнения. Альсина вышла из лаборатории мгновенно, заметив на её руках Эстер, что была без сознания, в одежде, пропитанной кровью, и с рваной раной на боку. Дана, её служанка, стояла позади в состоянии, что было чуть лучше — вся грязная, в царапинах, мокрая и испуганная. Она могла поклясться, что ощутила крах всего мира за несколько секунд, пока сердце вновь не пропустило удар, а время не полетело с мгновенной скоростью. Кассандра положила Эстер на стол, и Леди Димитреску, поборов бешено стучавшее сердце и волнение, отогнав непонимание и панику, тут же приблизилась, осматривая раны.
— Что случилось? — спросила она, разрезая платье и чертыхаясь про себя, что чувство вины за произошедшее подкрадывалось сзади, вот-вот готовое наброситься. А пылинки былого горько осели на зубах — не думать, не думать, не думать.
— Мы были на кладбище в Северном крыле, — Альсина сжала зубы, но решила не уделять этому внимания, — эти твари появились из ниоткуда. Вход в замок был закрыт, мы побежали в лес. Эстер осталась там, а мне приказала бежать — я вернулась в замок и нашла Кассандру, — точный рассказ был прерван средней дочерью, встревоженной, но собранной.
— Она была у реки, я успела раньше уродцев Миранды, — добавила Кассандра. Альсина лишь кивнула Дане, приказав уйти и прошептав "спасибо". Нечего ей было путаться под ногами. Сердце дрожало, а в висках пульсировало — не думать. Рана на боку оказалась тяжёлой и рваной, отвратительной в своей красноте и белизне, а крови было потеряно слишком много, и надежда с каждой секундой медленно умирала, как и Эстер. Её Эстер, иногда дрожавшая. Пульс был слабым, казалось, насмехался и отчеканивал медленно дату смерти. — Она выживет? — вопрос, прозвучавший как приговор. Альсина промолчала, хотя прекрасно понимала, что ответ сочился жидким из рваного отверстия в еле живом теле, к тому же покрытым странными красными пятнами. У неё был жар, но и руки, и ноги были холодными, отдавали синевой — не от потери крови, в чём дело?
Страх восторжествовал, а Леди Димитреску отстранилась. Следовало сохранять спокойствие, счёт шёл на секунды, а ничего вразумительного в голову не приходило. Кассандра отпрянула в непонимании. Она впервые видела свою дочь в замешательстве, на грани испуга. Смерть ещё могла им внушить ужас. Альсина медленно отвернулась, понимая, что тошнота подступала к горлу. Сил смотреть на Эстер не было — только с утра они разговаривали, только несколько минут назад она была готова поговорить вновь, рассказать ей всё, обсудить и начать историю так, как положено. А сейчас её тело, пульс которого все замедлялся и замедлялся, а кровотечение продолжалось, лежало бездыханно на столе — не думать.
— Кассандра, — произнесла Леди Димитреску настороженно, дрожащими пальцами протирая инструменты. — Принеси мне Каду из лаборатории. И сыворотку, — дочь замялась, но лишь на короткое мгновение, поражённая, а после рассыпалась роем мух, исчезая. Сердце бешено стучало в груди, а страх пульсировал не меньше. — Я не откажусь от тебя, слышишь? — прошептала Альсина, подойдя к Эстер. Только не тогда, когда мысли прояснились, когда пришло осознание, когда была готовность. Когда она хотела забыть и взять ответственность, когда желала попробовать измениться. Рисков теперь не было — она либо умрёт, когда уже нельзя было спасти, либо у неё получится выжить. — Я прошу прощения, Эстер, — прошептала она, и голос сорвался, когда на глазах засверкали слёзы, тут же пальцем стёртые с кожи. Альсина поцеловала её в лоб, молясь всему существующему, чтобы всё получилось. Лишь бы всё прошло хорошо, лишь бы. Хотелось записать эти слова и надежды на подкорке, оставить их в одиночестве, уничтожив всё остальное. Кассандра появилась с Каду, шприцами и сывороткой, расположив всё на тумбе рядом, вопросительно взглянув на мать.
— Она этого не хотела, — проговорила Кассандра, отстраняясь. Альсина нервно опустила глаза, игнорируя произнесённое. Речь никогда не велась о спасении жизни, а лишь о прихотях да рисках — сейчас всё было иначе, верно? Так? Она не будет жалеть об этом, не будет испытывать чувство вины за то, что не дала Эстер умереть.
Не думать не вышло.
Леди Димитреску хотела, чтобы Эстер простила её за всё. С самого начала до самого конца. Чтобы не чувствовала себя ненужной и опустошенной, не теряла вкуса к жизни и не старалась смиряться с тем, с чем не была обязана. Ей хотелось извиниться за множество жестоких игр, не нёсших в себе ни искренности, ни откровений, за постоянные сравнения, не имевшие смысла, за шрамы, нанесённые в порыве разочарования и по привычке, за ссылку, не принёсшую удовлетворения им обеим, за молчание, что являлось попыткой избежать любого разговора. За эмоции, которые она боялась показывать, за сомнения, что ни разу не были высказаны, за страхи, казавшиеся сейчас глупыми и смехотворными, за обесценивание и неуважение даже в мыслях, за попытки сбежать и за боль.
Она бы не смогла жить, зная, что Эстер положила безвозмездно всю жизнь к ногам, а после умерла, то ли с ненавистью, то ли отчаянием в душе, когда Альсина лишь надменно упивалась собственным высокомерием, равному полной бессмыслице. Оно не было нужно ни Эстер, ни ей самой, пусть давно уже являлось частью сущности. Ей хотелось бы сказать, какое удовольствие ей приносят их разговоры, как чужой смех кружил голову, а прикосновения дарили тепло и истому, что Эстер ей изредка снилась и рассекала в мыслях чаще, чем что-либо — кто-либо. Что она была ценностью, заслуживавшей отдачи, что была не похожа и индивидуальна, что во Франции ей не понравилось бы именно поэтому.
Альсина хотела сказать, что была влюблена, когда Эстер уже любила.
Леди Димитреску ввела в организм сыворотку, пальцем погладив место укола бессознательно. Всё было словно в тумане, белом и непроглядном, холодном и пугавшем. Каждое действие обладало автоматизмом, а мысли вертелись ураганом, обезоруживали и не давали вздохнуть.
Если бы была возможность, Альсина бы попросила прощения за ложь и скрытность. Ей стоило ценить — определённо. Эстер всегда давала напомнить о том чистом и невинном, о греховном и жестоком, что шли рука об руку, прекрасно сливаясь воедино. Хотелось отмыть всю грязь, которая следами от каблуков оставалась в прошлом. Леди Димитреску вздохнула и коснулась сонной артерии Эстер — пульс почти не ощущался, но та всё ещё была жива. Чужая тёплая кожа, живая сладкая кровь под ней, слабо бившееся сердце — хотелось вздрогнуть. Последние секунды, мгновения, и Альсина пыталась их вобрать в себя. Потому что скорее всего ничего не получится.
— Будет проще работать со спинным мозгом, — проговорила Леди Димитреску, и Кассандра нехотя кивнула. Она не могла не подчиниться, но ей было сложнее идти против желания Эстер, особенно тогда, когда у дочери не было надежды на положительный исход. Если ничего не выйдет, то они лишь проводили опыты над живым трупом дорогого человека. А если получится, то... Альсина сразу же отогнала мысли.
Кассандра перевернула Эстер на живот, а после быстро обработала небольшой участок спины. Надрезы сделала Леди Димитреску, считая время — сыворотка скоро должна начать действовать, а дальше всё решит случай. Кожа всегда расходилась легко, как и ярко-красные и розовые ткани, насыщенные кровью, под ней. Проблема Каду была в его размерах и силе — он истощал организм быстрее, чем тот мог вступить с ним в симбиоз. Сыворотка же, по исследованиям Альсины, вышла далеко не идеальной. С её помощью организм становится сильнее паразита, и их борьба приводила к отторжению с летальным исходом. Эстер была слаба — оставалось надеяться, что эта слабость будет способна нейтрализовать силу препарата, и эксперимент пройдёт удачно. И всё же многое зависело от банальной Фортуны, чёрт бы её побрал. Когда знаний недостаточно, надежды всегда возлагаются лишь на неё.
Леди Димитреску помнила, как вживила Каду, как зашивала раны, как Эстер бессознательно застонала, от чего кровь застыла в жилах. Как её пальцы задёргались и как перестали. Особенно — последнее. И когда пришла тишина, звенящая и пустая, сжигаемая в огне свечей, а вместе с ней и громадное одиночество. Если это был конец, то Леди Димитреску застыла, ощутив холод, слыша медленно бьющееся сердце, и думая о том, что осталась одна. Закрыла глаза, вздохнула, устало коснулась чужой прохладной руки, наклонив голову — волосы спадали на лицо, скрывали поджатые губы и крепко сомкнутые веки, сдерживающие жидкую соль.
Нет, Эстер, в своём монологе ты была не права в нескольких моментах. Одиночества Альсина не боялась — оно лишь тяготило. А вот отсутствие — более страшная вещь, ощутимая и горькая. Вряд ли ты понимала, что это такое, когда воспоминания о чем-то преследуют нещадно, постепенно становясь заиром. И ты им стала, сама того не подозревая.
Альсина не отходила от тела несколько часов, долгих и мучительных, не переставая сгорать в волнении. Только теперь, когда туманы выветрились, она действительно не могла понять. Если Эстер выживет, если откроет голубые глаза — останутся ли они голубыми? — сможет ли она простить не всё то, за что Альсина была готова извиняться, а этот эксперимент? То, что принесёт ей пустоту, неизвестную зависимость, вечность и перемены? Порыв эгоизма — исполненное желание спасти человека, который был готов встретить свою смерть и не мечтал о спасении, цену которого придётся платить именно ему.
Она не знала, что будет дальше, но продолжала наблюдать за телом. И сердце ёкнуло в ожидании, страхе и облегчении, когда на месте красных пятен начали проступать светлые короткие полосы, постепенно становившиеся оранжевыми и насыщенными, более видимыми, образовавшими рисунок. Не могло быть правдой. Леди Димитреску взглянула на обработанную и закрытую на боку рану, что преобразовалось быстрее всего — она поморщилась. Это были соты, рыже-кровавые, большие, выраставшие сквозь кожу. Тело бросило в дрожь, и Альсина нервно улыбнулась, боясь испытывать облегчение. Не могло. Это был лишь начальный этап — первый. Неизвестно, что могло произойти дальше, но вера, что организм мог вступить в симбиоз с Каду, увеличилась в размерах.
Лишь через сутки Леди Димитреску вызвала к себе Дану, чтобы расспросить о подробностях. Она с испугом взглянула на Эстер, словно разочарованно, расстроившись. И смотрела с пониманием, будто знала куда больше, чем показывала. Та поведала о поисках информатора, которые завершились побегом в лес — а после предоставила записку одной из девушек, работавшей в главном зале и совершившей самоубийство, с чистосердечным признанием о содеянном. Альсина подняла бровь в недоверии, вновь взглянув на Дану, но промолчала. Крысы сбегают или умирают без признаний — она не будет допрашивать. Ни доказательств, ни обоснований — интуиция могла лишь баловаться. Да и её волновала лишь Эстер, которая была найдена благодаря Дане, возможно, спасена благодаря девчонке, способной сбежать, куда угодно.
А с Герцогом она будет осторожнее. Ни один его человек больше не перешагнет порог этого замка.
Альсина к Дане ещё присмотрится и проследит — она была умна. Убийство никогда не было для неё проблемой, но ум она ценила высоко, восхищалась. Удивительным оказалось то, что случай Эстер напомнил ей превращение дочерей — совпадение, которое заставило сердце завязаться в узел. Вместо мух появились шершни, более опасное и ядовитое, более полезное. И тогда всё сошлось — Альсина осмотрела тело и нашла укус, нашла жало и поняла, что у Эстер была аллергия. Ей стоило всё же убрать это дьявольское гнездо. Насекомые роились на теле и жужжали, и Леди Димитреску впервые было отвратительно смотреть на пожираемую ими плоть, на шершней, строивших из тела гнездо. Сейчас Эстер была мертва, но должна была открыть глаза через пару дней. Суток ожидания и громкого жужжания, с которым тоже придётся свыкнуться.
Эстер действительно открыла глаза через несколько суток — её преобразование заняло меньше шести дней, а всё существо Альсины уже смирилось с неизбежным осуждением. Она была готова доказывать, что этот эксперимент не станет для неё обузой и проблемой, что всё будет иначе, что они смогут всё наладить. Леди Димитреску была рядом, когда глаза, всё ещё голубые, но теперь с вкраплениями янтарного — жалость, — устало открылись. Когда Эстер смогла начать дышать, когда задвигалась. Альсина схватила её за лицо, завороженно касаясь каждого сантиметра, помогая сесть, стараясь сдерживать улыбку, что рвалась наружу.
Если бы только она могла, то засмеялась бы во весь голос, подарила бы поцелуй в губы, быстрый по-началу, а после долгий, если бы дала себе волю, то прижала бы к себе. Но чужой взгляд, всё такой же невинный и чистый, теперь показался незнакомым, и сердце ёкнуло. В груди появилось предчувствие, скользкое, холодное и отвратительное, не дававшее покоя. Леди Димитреску медленно отстранилась, оставляя пальцы на подбородке Эстер, пытаясь прогнать верные мысли. Но всё же она спросила:
— Ты узнаёшь меня? — голос не дрогнул, но мир перевернулся. И Эстер замотала головой — или та, что от неё осталась. Руки рухнули в бессилии, как и сердце, и Альсина сделала шаг назад, незаметно оперевшись на стену рукой, пытаясь отдышаться. Она не подумала про память. Несколько секунд длились вечность, и когда Леди Димитреску вновь посмотрела на Эстер, сидевшую испуганно в непонимании, пытавшуюся отыскать поддержку, ей захотелось закричать от злости. Она лишь закрыла глаза и сделала глубокий вдох, поборов раздражение и отчаяние, даже дрожь в теле. Подошла ближе, постаралась улыбнуться, когда грудь разрывало от разочарования, от непонимания, что делать дальше. Коснулась дрожавшей рукой волос, убирая их с лица, знакомого и теперь абсолютного нового. Выдавила из себя с усилием и раздиравшей грудь болью. — Меня зовут Альсина Димитреску.
Она открыла глаза, вновь взглянув в зеркало и вернувшись в настоящее. Дана продолжала стоять рядом, смотря на Эстер, или же на то, что от неё осталось, с сочувствием. Леди Димитреску взяла девчонку к себе и сделала личной служанкой сразу после того, как Эстер освоилась, а Дана не смогла находиться с ней рядом. Девчонка оказалась способной и исполнительной — к ней не возникало и призрака претензий. Выполняла работу идеально, сохранив свой статус неприкосновенности. И после стала одним из самых близких людей в замке, которому Альсина могла доверять. Будь то определённое задание или капля переживаний насчет Эстер, выплеснутая в воздух.
— Ион приезжал, — неожиданно произнесла Дана, и Альсина вздрогнула, тут же вопросительно взглянув на девчонку, которая сразу же поняла намек. Теперь она проводила с Эстер мало времени, практически не зная, чем она занималась в течении дня. Слишком больно, невыносимо раздирающе. — Сказал, мол, знал, что возвращение Эстер в замок не закончится ничем хорошим, — Альсина лишь фыркнула, а Дана устало вздохнула. Её больше ничего и не интересовало — ни его реакция, ни чувства, ничего. Но эта фраза переходила все границы. Если бы не Леди Димитреску в своё время, то и пребывание Эстер у цыган закончилось бы фатально.
Но раздражение стихло быстро, когда повисла тишина, когда один из шершней сел на стол.
— Иногда мне кажется, что она вспоминает, — проговорила Леди Димитреску, всматриваясь в насекомое на светлой поверхности, а после на остальных, опылявших адонисы. — Я читала ей стихи Джона Клэра недавно, когда была гроза — она застыла в кресле, — Альсина могла бы предположить: сложно жить с тем, что бессознательно откликается в душе, но существо не может понять, по какой же причине. В любом случае Эстер продолжала находится в неведении, и Альсина пыталась смириться.
Чужая любовь оказалась болезнью, а искренность — познанием, открывшим глаза и подарившим смелость, смешанную с новыми эмоциями, некогда забытыми. Эстер, как ты могла заставить страдать? Сейчас. Когда тебя, той, уже не было. Это была месть? Для Альсины не было ничего хуже воспоминаний о людях, которые ушли — она всегда так думала. Но теперь её наказанием стали всплывавшие образы и чувства, когда Эстер постоянно находилась в замке, другая, изменившаяся и ничего не чувствовавшая.
Янтаря в глазах стало больше, но голубизна не ушла — Альсина уже не знала, к лучшему или к худшему. Цвет волос стал немного насыщеннее, как и цвет кожи, ранее нездорово бледной. На теле красовались соты, изредка сочившиеся кровью, не дававшей покоя. Что-то неимоверно тяжелое и скребущееся до одури, — оно кричало громко и до писка, — заполняло грудь каждые длинные сутки, больше похожие на пытки. Вина. Неприятное имя, слово, пусть и схожее с любимым красным напитком, что сейчас находился в руках. Вина и, наверное, горечь — ощущение, когда хотелось разорвать грудь. Так оно звалось.
И эти же глаза были неживыми, стеклянными и пустыми. Такими же, как у Альсины. Боже, а ведь от одной мысли об этом, она остановила пытки тогда, в подвале. Сейчас они и не понадобились — живой мертвец.
— Она изменилась, — добавила Дана, и Альсина лишь кивнула, не желая развивать тему. Воспоминания и опыт делают человека тем, кем он является. Эстер — имя только осталось, движения и изредка проскальзывавший знакомый взгляд. С каждым днём она менялась, становилась то ли всё более непохожей на себя былую, то ли гиперболизированно похожей. И не помнила ни мгновения. — Что Вы будете делать? — Дана взглянула с насущным вопросом в глазах, искренним и железным, когда Леди Димитреску лишь поставила бокал на стол, повертев его за ножку. А после вновь взглянула на зеркало и сидящее рядом насекомое. Какой она станет со временем? Насколько изменится? И если она вспомнит, если вернётся, сможет ли простить?
Эстер отвлеклась и взглянула на Леди Димитреску, которая игралась с шершнем, что ползал меж её пальцев. Альсина многозначительно улыбнулась.
— Вы же не причините мне боль? — выкрикнула Эстер, сузив глаза и поведя головой. И улыбка застыла кривой линией на лице, и душа заныла противно и тонко. Иногда ей казалось, что она вспоминает. — Срезать Вам розы в покои? — похмурилась Эстер, пытаясь осознать причину интереса и буравившего взгляда. Леди Димитреску усмехнулась, желая горько засмеяться.
— Нет, — кратко, но медленно ответила она. — Адонисы.
Примечания:
Сложная, неимоверно тяжелая и катастрофически объемная глава, которая, надеюсь, многое расставила по местам и ответила на Ваши вопросы. Концовка открытая. Завершаю с грустью и облегчением работу. Загляните в отзывы, пожалуйста, оставляю там благодарность.
