Алые адонисы

Когда кажется, что знаешь всё о своих возможностях и желаниях, жизнь всегда щёлкает пальцами, заставляя открыть глаза и поменять мнение. Вероятно, делает это лишь во благо, позволяя найти себя, прочувствовать, даже если это причиняет боль. Леди Димитреску сладко спала в своей постели, когда Эстер стояла около камина, вглядываясь в огонь и думая о том, что сгорать заживо, а после возрождаться было тем ещё мучением. Впервые сладкая ночь и касания не смогли прогнать прочь переживания. Бледное женское лицо оставалось спокойным, а длинные ресницы даже не подрагивали. Наизнанку выворачивало от искусственной тиши в комнате и от столь естественной громкости в голове. Если бы только была возможность потушить свои чувства, то Эстер обязательно бы ей воспользовалась. Они выматывали до изнеможения, никак не унимаясь, будто имели вечный фитиль. Перед глазами стояла прошедшая ночь, отпечатками губ оставшаяся на коже, и рассветные лучи постепенно их выжигали. Альсина, посетившая ванную и пахнувшая сладкими лилиями, облачённая в чёрный пеньюар. Её выдержанные плавные движения и увлечение своим отражением в зеркале. Игравшая негромко пластинка, крутившаяся и крутившаяся, постоянно забиравшая внимание. Бархатный смех и отвлечённые подтрунивания, вызывавшие кроткую улыбку и дребезжавшие сомнения. Смоляные влажные волосы, блестевшие при свете свечей и прохладные. Всепоглощавшая теплота, растекавшаяся раскалённым железом по венам, до одури знакомая и приятная, но оставлявшая ожоги изнутри. Вопросы, не уходившие из головы, и горький осадок после разговора в подвале. Откровенные касания, руки, не упускавшие ни миллиметра и дарившие тысячи мурашек, пульсации, тёкшие по всему телу, скапливавшиеся в низу живота. Позволение связать, покорный взгляд голубых и властный янтарных, а в груди роившиеся пчёлы, пушистые, но кусачие. Верёвка вокруг рук — разве они не были связаны всегда? — и полное подчинение. Всегда? Принятие, любые дозволения, смирение и ни капли гордости. Женские пальцы на горле, шепот на ухо и поцелуй, а верёвка завязана туже. Прерывистый вздох, жар в теле и растворение. Удовольствие физическое, страдания душевные и желание говорить, а не спать. Частое дыхание — постоянное удушье. Властное обладание и стоны, выступивший пот и сливавшиеся запахи. Розы и строки чужих писем, не отпускавшие. Непонятное недавнее игнорирование и его так и не названная причина. Жадные поцелуи и укусы — Эстер причиняла боль, а Альсина улыбалась, закрывая глаза и дыша рвано. Признание в любви, оставшееся безответным. Власть, власть и судороги в теле, невозможно сладкие, оглушение и несколько мгновений яркой тишины в мыслях. Вновь накрывшая волна переживаний, всё пытавшаяся утопить. Самодовольный женский взгляд и опухшие губы, расслабление и дрожавший в груди мир. Мокрые объятия и спавшая верёвка, оставившая следы. И удовольствие овладевало с головой, и боль смешивалась вместе с ним, становясь привычной и давно знакомой. Так случалось — раны красовались, а после их зализывали, забывая о том, что шрамы будут полосами тянуться по оболочке и внутри неё вечность. Эстер губами припадала к груди, сжимая сильно мягкую кожу, пытаясь коснуться везде. Хотелось полностью поглотить эту женщину, несмотря на стучавшие в голове вопросы. Забрать её к себе в душу и больше никогда не отпускать. Леди Димитреску не думала. Каждое движение говорило о полном погружении, о нараставшей волне возбуждения, о небытие, где не осталось осадка от произошедшего. Мурашки побежали по бледной коже, а тихие стоны призраком останутся в памяти, который будет преследовать, не показывая ни лица, ни сущности. Минуты летели, губы мокрыми отпечатками исследовали тело, односложные фразы слышались в комнате. Это отражение эмоций или проявление зависимости? Длинные пальцы зарылись в светлые волосы, слегка потянув. Эстер пальцами коснулась пульсирующей точки, поймав вспыхнувший чужой взгляд. В нём горела страсть и вожделение, блестевшей дымкой туманила его. Не только у неё были светлые волосы. Стон сразу же прогнал мысль, которая в страхе спряталась в темноте, собираясь с силами, чтобы показаться вновь позже. Альсина схватила чужую руку, направляя, помогая, пока Эстер продолжала следить за чужими движениями, ловила вздохи, чувствовала стекавшие капли пота по коже и думала, думала. Влажно, горячо и завораживающе — в самое сердце, в места ранений и царапин, где сразу же защипало. Леди Димитреску выгнулась, замерев, и красный орган остановился в груди, и громкий стон удовольствия пронёсся по спальне, и улыбка на мгновение озарила лицо Эстер, и пальцы болели невозможно. Усталый поцелуй, а после ощутимое витавшее одиночество. Эстер прервала воспоминания, вновь уставившись на горящий в камине огонь. Леди Димитреску спала, вымотанная, отвернувшись. Они обе устали, но только одна из них сгорала в собственных чувствах, которые не отпускали из своих объятий. Оставаться рядом с Альсиной — самоубийство, невозможность уснуть и отчаяние. Эстер тихонько забрала одежду, а после вышла из комнаты, где было трудно дышать.

***

Эстер сидела с бокалом вина, прокручивая в голове всё с самого начала. Её приход в замок, собственное судьбоносное решение, которого можно было и не совершать. Завораживающие сказки и страх смерти, но покорность в её принятии. Первая игра на рояле — музыка, посвящённая Родике, — и поиск внимания, постоянный, глупый, отчаянный поиск. Первое убийство, совершенное ради семьи и зря — мужчина умер бы, не нанеся и ран. Эстер совсем не помнила его лица. В памяти остались женские пальцы, зарывавшиеся в волосы, и желание оказаться в объятиях, а ещё запах крови. Металлический, тошнотворный и выворачивавший наизнанку. Чтение стихов в библиотеке и чужое возмущение. «Невозможно остаться равнодушным человеку, а она не человек», — именно это произнесла Мэри, когда Эстер ей открылась, а после так и не прислушалась. Многим позже Альсина рассказала о пустоте, а после о зависимости. Была ли она способна испытывать любовь? Ни одного слова об этом не было сказано её детям, а теперь и Эстер. Она ведь знала, что чувства этой женщины имеют иное название, была готова к тому, что оно не понравится — самообман? Зависимость. Только она. Рвение к знанию, конкретике обернулось катастрофой и взрывавшимися звёздами. А после была разбитая бутылка и наказание за неуклюжесть, нежеланное спасение и семь дней в спальне Леди Димитреску. Прощение и очередное смирение. Новая должность и множество взглядов, сотни слов. Мгновения, в которые Эстер нырнула с головой и не желала больше выбираться на поверхность. Дни, в которые Альсина проверяла её каждую минуту, мучила и позволяла подниматься выше, взращивала. Женщине было интересно, она наслаждалась вниманием, полной отдачей, желанием угодить. Насколько приятно было наблюдать, как девчонка теряется во тьме, находится у ног, растворяется в невозможных мечтах и каждый день старается показать себя? Тогда ведь и Эстер стала зависима, возможно, и раньше — это не имело значения. Важным было лишь то, что её зависимость была иной. Она привыкла добиваться ласки и похвалы, живя этим, потому что это помогало ощущать себя нужной, заставляло сердце биться быстрее, потому что это позволяло видеть улыбку Альсины и слышать её смех. Второе убийство и третье, восхождение на ступень выше, очередное изменение и его принятие в одиночестве. Ради того, чтобы получить взгляд, полный гордости и восхищения. Отчаянный безответный поцелуй, желание умереть и месяц у цыган. Эстер решилась дать замку второй шанс, попробовать ещё раз, смирилась и простила вновь, потому что к тому моменту её зависимость утонула в любви, с которой не хотелось бороться. И она надеялась, что получит то же в ответ, что всё поменяется. Для неё никогда не имела значения эта отвратительная зависимость, привязывавшая раскалёнными цепями и заставлявшая терпеть. Чувства — это являлось первостепенным. Счастье, уважение, любовь. И ведь вернувшись в замок, Эстер знала, что радость лишь по началу будет согревать, а после простится, оставив на своём месте холод. Почему она простила? Почему решила остаться? Потому что хотела попробовать вновь, добиться желанного, надеялась, что всё получится? Она ненавидела свою зависимость — та всегда приводила к страданиям, вынуждала склонять голову и зарывать свою гордость, обязывала быть куклой, которую можно дёргать за нити, сделала из неё человека, который был способен принять и стерпеть всё. Лишь бы Альсина смотрела ласково, лишь бы была счастлива, лишь бы позволяла быть рядом. — Ты сама не своя, — оторвала от мыслей Дана, дотронувшись до плеча в попытке помочь прикосновением и струившимся пугливым переживанием. Возможно, то теплилось в душе девчонки против её воли — слишком уж оно сквозило неуверенностью, непривычностью. Эстер вздрогнула, заглянув в серые глаза, полные сочувствия, посмотрев на слегка сведённые брови и поджатые губы, и вздохнула. Когда-то она призналась Мэри в том, что чувствовала к Леди Димитреску, и слова были естественными и правильными. Словно обе открыли запрещённую тему, от одной фразы о которой сразу же загоралось сердце, интерес полыхал не менее, а язык не прекращал двигаться. С Даной всё было иначе. Девчонка прекрасно знала, — черт возьми, как и весь замок, — в каких отношениях Эстер состояла с Альсиной, но делиться с ней переживаниями казалось по-сложному новым и ненужным. Не было доверия, несмотря на старания его выстроить — хотя смерть отца Даны их сблизила. — Это связано с Леди Димитреску, — проговорила Эстер, потерев переносицу. Вряд ли Дана знала много о любви, о такой любви, если это и было ей. Черт, хотелось пристрелить кошек, что скреблись в душе, не переставая. И все же желание назойливо шептало обсудить своих хвостатых и когтистых с человеком. Живым. Чувствующим. — Понимаешь, она… мне, правда, сложно делиться этим… — Эстер усмехнулась, чувствуя, как стены в груди становились массивнее и выше. — Я знаю, что у нас непростые отношения, но мы достаточно прошли, чтобы поговорить, — руки Даны дрожали, как и сердце, впервые за долгое время желавшее открыться. Эстер выдохнула, с опаской понимая, что, возможно, она обрела подругу. Ту, которая будет идти и стареть с ней в этом замке. Мир внутри натянулся словно дрожавшая струна, готовая издать звук в своём напряжении. И Эстер закрыла глаза, а после заговорила. — Она назвала то, что происходит между нами, зависимостью, сказав, что это крепче всего остального, — Дана, будто в страхе спугнуть момент невиданной правды, осторожно села рядом. — И меня это мучает. Её зависимость связывает и толкает на поступки, которые наполнены насыщением собственной жажды, когда другой человек является иссякаемым источником. Зависимость заставляет действовать в своих интересах — брать, брать и брать, несмотря на чужие чувства. Но как только наступает момент, в который всё может оборваться, когда источник начинает иссыхать, приходит страх, толкающий на заботу о нём — ведь если он исчезнет, как утолить свою жажду? — Эстер задрожала от произнесённых вслух слов, стараясь собраться с силами и не показать свою слабость, тут же завладевшую телом. — А ты? — робко спросила Дана, и теперь обречённость, таившаяся в груди, проникла в воздух вокруг. Простой вопрос без лишних слов, позволявший лишь высказаться. Вот только вертевшиеся в голове мысли отказывались срываться с языка и обрести голос. — А я отдаю ей всё, что у меня есть. И впервые я задумалась, насколько это правильно. Впрочем, в этом есть баланс… — посмеялась горько Эстер, потерев бровь и взглянув мельком на Дану, которая всё ещё смотрела с сожалением и пониманием того, с чем никогда не сталкивалась. — Я считала, что любить — это давать, не ожидая ничего взамен. Принимать то, что способны дать. Но стоило лишь перейти грань, и этого стало крайне недостаточно для счастья. Сначала я подумала, что в формуле есть ошибка, но оказалось, что просто любить должны оба. Мне некого винить в том, что происходит. Я выбрала этот путь самостоятельно, — Эстер поджала губы, сжав дрожавшие пальцы. Не было смысла винить Леди Димитреску за то, что та чувствовала иное, что Эстер прочла письма, в которых чужие воспоминания окрашивали Альсину в живые, яркие цветы, что той иногда хотелось сбежать во Францию. Что Эстер была другой, не ей. С самого начала пребывания в замке прекрасно было известно, кем являлась эта женщина, в чём заключалась её сущность. Недостижимость витала в воздухе каждый день, и Эстер лишь руками боролась с этой дымкой, тратя силы в проигранной заранее войне. Недоступность лишь отвечала на смешные удары — то ласкала, то делала больно, но всегда оставалась собой. И она привыкла к человеку, которого окутала, и больше не желала расставаться. — Ты действительно её любишь? — с искренним удивлением спросила Дана, немного отдалившись. Эстер замерла, сведя брови и взглянув с вопросом в глазах. Неужели это хоть когда-то было под сомнением, чёрт возьми? Дана тут же опустила взгляд, тихо продолжив. — И что ты будешь делать? — Ничего, — улыбнулась Эстер, выдыхая. — Я не могу жить вне замка, слишком изменилась, — прошептала она, прищурившись и слегка покачав головой. — И сейчас у меня намного меньше вопросов, к счастью Леди Димитреску. Утекли вместе с желанием добиваться невозможного. Не хочу больше строить иллюзии, время расставит всё по местам. Остаётся только жить, — ведь у неё всегда было только это. Собственная жизнь, вдыхаемый в лёгкие воздух. Всегда была она. Да и зависимость Альсины всё же позволяла ощущать себя нужной, получать нежность и внимание, только теперь определённость погасила яркий бьющийся огонь, желавший отдать всё своё тепло льду. Вряд ли всё изменится, нет, лишь станет тише. Необходимо было лишь смириться в последний раз, чтобы продолжить идти по выбранному пути, с которого нельзя было свернуть. Дана сжала руку в попытке поддержать, и Эстер улыбнулась. Всё пройдёт, девчонка была права. И всё совсем не было плохо. Просто разрушенные ожидания — на самом-то деле лишь правда, — осколками резали пятки. — Хочешь, я попрошу приготовить тебе шарлотку этим вечером? Я же обещала, — улыбнулась Эстер, меняя тему и желая отвлечься. Следовало собраться с силами и найти информатора, несмотря на всё, что происходило в груди. Дана посмеялась в ответ, и моменты её улыбок были так редки, но всё же прекрасны. На её щеках появлялись ямочки, а лицо становилось намного выразительнее. — Если позволишь, то я сделаю её самостоятельно завтра на ужин, — проговорила Дана, и Эстер кивнула. Хоть кто-то в этом замке должен был ощутить толику счастья, пусть оно и будет приправлено горечью. В этом месте иначе не выходило. Допив вино, она отдала бокал, а после поблагодарила Дану за разговор, коснувшись руки. Вот они и сблизились. В серых глазах плескалось сочувствие и нежность, всё ещё непривычные и новые, но абсолютно приятные. — Или на чай перед сном в обеденной комнате, чтобы девушки уже были в комнатах и не задавали лишних вопросов.

***

Вчерашний день пронёсся слишком быстро, как и ночь — в одно мгновение ока. Эстер ощущала себя грязной и уставшей, хотелось быстрее смыть все сменявшие друг друга события и разочарования. Пришлось разбудить несколько служанок ни свет ни заря, приказав наполнить купальню горячей водой и зажечь свечи — девушки справились быстро. Статуи в комнате глядели неживыми глазами, пожирая, и на мгновение стало некомфортно. Захотелось накрыть их белыми тканями, чтобы те перестали глазеть. И только когда тело погрузилось в тёплую воду, нежную и прозрачную, статуи показались защитниками и безмолвными слушателями мыслей. Зал постепенно заполнялся запахом огня, а тишина проникала под кожу. Мышцы расслаблялись, глаза закрывались, а минуты текли быстро-быстро, когда сердце замедлилось. Чувство безопасности завладело душой, и Эстер всеми силами старалась не думать. Очистить свой разум, чтобы было легче жить, чтобы это помогло оставить в прошлом все переживания, похоронить их глубоко, чтобы они исчезли и даже останки никто не смог найти. Эстер нырнула под воду. Иначе она сойдёт с ума. — Ты затаилась, — глухая фраза заставила тут же вынырнуть, разорвать вакуум и услышать непривычно громкий плеск воды. Эстер провела пальцами по волосам, зачёсывая их назад, а после стирая капли с лица. Леди Димитреску стояла в дверях, облокотившись на стену головой и скрестив руки на груди. Закрытая поза всё же казалась расслабленной, а в глазах царило спокойствие и летал мелькавший призрак нежности. — Я ждала тебя вчера, — взмахнула волосами Альсина, подняв бровь. — Поиски затянулись, — проговорила Эстер, перемещаясь к бортику. Вчера они виделись лишь на завтраке, а оставшуюся часть суток были порознь. С самого утра Эстер и дочери Альсины проверяли возможные способы передачи посланий, допросили Санду, обшарили каждый уголок замка под видом забавной игры, которая к шести совсем уже надоела. Небольшой перерыв был сделан днём, и все вчетвером отдыхали в комнате Белы, то и дело заглядывая в её шкаф и раздражая. Эстер давно не смеялась так громко, когда Кассандра без перерыва выводила старшую сестру из себя, успевая постоянно шикать на младшую. Хотелось сохранить моменты в памяти, чтобы беречь их и улыбаться, оглядываясь назад, но они забудутся с течением времени, оставив привязанность и тепло. Вот Бела вновь закатывает глаза, ворча, что теперь благодаря Кассандре её комната будет пахнуть собаками. Даниэла, звонко смеющаяся и прислонявшая к себе изысканные платья. Летящая в Эстер подушка в отместку за игривое подтрунивание. Впрочем веселье долго не продлилось, и к поискам вернуться всё же пришлось. Допоздна Эстер вместе с Кассандрой осматривали подвальное помещение, где работало всего пара девушек, занимавшихся отходами от кровавых забав. Запах оставлял желать лучшего, как и порядок, что поиски затрудняло невыносимо. Жаль, что всё было напрасным. И уже в комнате, как только голова коснулась подушки, Эстер провалилась в сон. — Мы всё проверили, — выдохнула она устало, устраиваясь удобнее. Локти теперь расположились на бортике, а подбородок на кулачках. — Ничего, совершенно, — подняла брови Эстер, пока Альсина стояла с поджатыми губами, словно силилась что-то сказать. — Но нам нужно поставить в винотеке решётки на шкафы, потому что одна из служанок, как оказалось, злоупотребляет Вашим напитком. Или его остатками, — Эстер посмеялась, когда Леди Димитреску выпрямилась и прошла ближе на небольшой диван, стоявший в углублении стены. — Разве Вы не работали вчера? — Да, — Альсина подняла брови, а после вздохнула, словно ждала совсем не тех вопросов. — В ближайшие дни нужно будет подготовиться и провести эксперимент с Каду, но я всё ещё не уверена, что всё сработает. Слишком много нюансов, — она взмахнула рукой, погружаясь в свой одинокий вчерашний вечер. — Миранда ждёт результатов, и мне бы следовало проявить себя в хорошем свете, чтобы восстановить доверие. Хотя бы его видимость, — заключила Леди Димитреску, и Эстер лишь кивнула. Не хотелось даже и думать о том, как может измениться жизнь, если эксперимент пройдёт удачно, что случится с девушкой и о важности Матери Миранды, её влиянии. — Я верю, что у Вас всё получится, — проговорила спокойно Эстер, удивившись, как сухо прозвучала фраза, что не ускользнуло и от Леди Димитреску. Та прищурилась, но всё же кивнула в знак благодарности. — Если будет нужна помощь, буду рада поучаствовать. Надеюсь, что найду к этому времени эту крысу… — вновь Эстер сменила тему, возвращаясь к более насущному и волнующему. Безуспешность не давала покоя и продолжала издеваться, втыкая палки в колеса. — Меня удручает, что вокруг одни тупики. Эта мысль не позволяет расслабиться, — добавила она, когда Альсина внимательно слушала, вглядываясь в чужое лицо и пытаясь найти там нечто. Её словно не интересовала в действительности столь важная тема, о которой следовало говорить — проблему необходимо было решить, и пренебрежение сейчас казалось безответственным. Это совсем не похоже на эту женщину. — Я рассчитываю на тебя. Ты разберёшься, — проговорила она настойчиво, и Эстер отвернулась. У Леди Димитреску сейчас совершенно не было времени заниматься поисками, и она доверилась, сложив оружие. Несмотря на всё, Эстер не могла подвести Альсину, которая решилась положиться на неё, только теперь ответственность увеличилась в размерах и раздражение за неудачи новой волной накрыло с головой. — Рановато для водных процедур, — Эстер промурчала в ответ. — За Вашими словами стоит желание присоединиться? — усмехнулась она, и Альсина слегка улыбнулась в ответ, но после стала серьёзнее. Напряжённая тишина повисла в зале омовения, и впервые она была настолько некомфортной за долгое время. Теперь хотелось либо утонуть в тёплой воде, либо получить полное и тихое одиночество — спокойствия теперь точно достигнуть было невозможно. Эстер давно распрощалась с мыслью ощутить блаженный покой, который не будет прерван шумом пучины топящих чувств. Тишина являлась разрушенным маяком, который не дарил свой луч, дававший надежду заблудшим. Шторм его уничтожил, да и строение оказалось слишком хрупким, чтобы выдержать жестокие удары сильных вод. Даже если бы Эстер смогла до него добраться, если бы он стоял целым на месте, то жить бы там не смогла. Слишком привыкла к разъярённой пучине — ещё одно противоречие, которое невозможно было решить. Почему желание так невыносимо рознилось с возможностями? — Ты словно отстранилась, есть причина? — неожиданно спросила Леди Димитреску, и сердце в груди заныло. Она почувствовала. Эстер ничего не могла поделать с собой — приручить свои эмоции не выходило, а мысли продолжали терзать беспощадно. Видеть Альсину, слышать её голос, вновь и вновь прокручивая в голове чужие письма, появлявшиеся страхи и выводы было невыносимо больно и тяжело. Душа лежала у ног, разбитая на осколки, а собрать их обратно не было сил. — Дайте мне время, — прошептала настойчиво Эстер, закрывая глаза. — Просто немного времени, — повторила она, жмурясь, пытаясь успокоить нывшее сердце и беспощадные мысли, которые вновь начали вертеться в голове словно веретено, без остановок колющее остриём. Большего сказать Эстер не могла, боясь, что весь мир разорвётся на части, когда Леди Димитреску лишь выйдет из себя, вряд ли поймёт или же сможет помочь. — Чтобы? — спросила Альсина, жаждав уточнений и конкретики. Забавно, что сама же она никогда их не давала. Очередной вывод волной ударил по руинам маяка, а горькая усмешка появилась на губах. Кожей Эстер ощущала чужое недовольство и нетерпение, сдерживаемое и горящее, пеплом ложившееся на тело и давящее вниз. — Эстер, я бы хотела услышать ответ, — более строго и холодно проговорила Леди Димитреску, от чего раздражение разгорелось вновь. Приказ? Может, стоило протянуть осколки души — или стеклянных глаз взаимности, — этой женщине, чтобы и её руки теперь были порезаны — заживут слишком быстро. Если ей нужны были слова, то, может, стоило позволить миру взорваться, выйти из себя Альсине, а после остаться вновь с ранами. И что с того? Их и так было достаточно: больше или меньше — уже не важно. — Мне изрядно надоело, что… — Альсина фразу не закончила, заметив жёсткий взгляд голубых глаз. Сейчас столь многое казалось неважным, потерявшим смысл и совсем обыкновенным. Любое приземление даётся тяжело, ведь высота позволяет почувствовать себя всесильным и особенным — важным. Альсина пыталась добиться ответа, хотя ей совершенно надоело разговаривать — парадокс. — Не хотели бы, — прошептала Эстер, делая глубокий вдох, набираясь смелости, когда предчувствие не шептало ничего хорошего. Напряжённая тишина вновь проникла в каждый миллиметр помещения, забрав весь воздух и оставив на его месте удушавшую тревогу. Леди Димитреску требовала продолжения, вынуждала начать говорить. О, если бы она спросила иначе, желала бы забрать катастрофу, творившуюся внутри, была способна её устранить. Если бы хоть раз протянула руки в самую душу, чтобы утешить её, а не поцарапать, прикоснуться губами и испить алой крови. — Я знала, что Вы испытываете ко мне нечто иное — не любовь, — всё же начала Эстер, пока Альсина глядела высокомерно и скептически, ожидая последующих слов. Её скулы напряглись, а тело было охвачено раздражением и чем-то ещё, совсем неизвестным. — Когда я призналась Вам в чувствах, то видела глаза, полные страха, и не понимала, по какой же причине Вы отрекаетесь от моих эмоций, опасаетесь слов. Пытаетесь сбежать от этого, выбрасываете в тень, меняя волнующие темы, не договаривая. А после Вы сказали — зависимость. Самое крепкое чувство, — усмехнулась Эстер, вспоминая чужие фразы. Леди Димитреску не только ставила столь эгоистичное чувство на пьедестал, но и принижала этим любовь. Высказанное обесценивало всё, что ощущала Эстер, подчёркивая его ненадёжность и хрупкость — чушь. Неприятная, отвратительная, больная. — Я считала, что Вам тяжело открыться мне, довериться, поменять что-то в Вашей жизни, но всё оказалось сложнее. Леди Димитреску сидела неподвижно, но её тяжёлое дыхание теперь отдавалось в ушах — или Эстер лишь казалось. Янтарные глаза смотрели будто насквозь, куда-то в пустоту, став стеклянными и бесчувственными, не выражавшими ни единой знакомой эмоции. И в голове не было ни одной идеи, что сейчас чувствовала эта женщина: было ли ей больно, ненавистно, находилась ли та в смятении, переполнял ли её страх. Все ощущения сжигал огонь свечей, а оставшиеся утопали в воде. И статуи в зале омовения, огромные и безжизненные, серо-оранжевые, подслушивали отчаянный монолог, сохраняя все слова в каменной памяти. — Зависимость крепка, но эгоистична, — продолжила Эстер, стараясь приглушить муку, разраставшуюся в груди виноградной лозой, опоясывавшую и сжимавшую. Воздуха словно стало недостаточно для последующих слов, не менее чреватых, серьёзных. — Ни во что большее она не перерастёт по простой причине. Вы храните фотографию и письма, сажаете розы и пользуетесь духами, поставили могилу и пишете музыку. Хотите сбежать во Францию, где мне бы не понравилось. Ваше сердце занято тем, кто его уничтожил, а я стою на руинах, стучась в несуществующие двери, — Леди Димитреску не реагировала, но незаметно вздрогнула от услышанной фразы, опустив взгляд. Боль в груди граничила со злостью, и тон постепенно приобретал совсем другие краски. Цвета отчаяния, досады и гнева. — Не хочу быть источником, питающим Вашу зависимость. Не хочу быть человеком, от которого Вы берёте больше, чем отдаёте. Не хочу быть той, которая принимает каждую колкость. Не хочу быть близкой, которая является слабостью, а не ценностью. Не хочу быть личностью, кладущей всё к чужим ногам в надежде получить нежность. Не хочу её завоёвывать, добиваться, переступать через уничтоженную гордость в попытке получить взгляд одобрения. Не хочу получать ненастоящее и искусственное, отражение собственных эмоций. И не могу прекратить, — Эстер вобрала в лёгкие воздух, поняв, что он закончился неожиданно, а всё было произнесено быстро и на одном дыхании, с каждым словом становясь громче и громче, облетая тихий зал омовения. Руки дрожали, пришлось погрузить их в воду — только это никак не помогло. Вода теперь показалось холодной, потому что кожа покрылась мурашками, тело тряслось и никак не выходило избавиться от наступавшего на пятки чувства страха. Эстер высказывалась, но на задворках сознания мелькала мысль, что каждое слово будет иметь последствия, что диалог может изменить слишком многое совсем не в лучшую сторону, что она лишится того, что имела. Только чего стоило всё это, если не было настоящим? Разве следовало цепляться за скользкую нежность, чтобы получать лишь эмоции, за которыми не было скрыто нечто стоящее? Эстер не хотела больше быть жалкой, удобной, смиренницей. Только невозможность разорвать связь, изменившую жизнь, сковывала и выворачивала наизнанку, столь сильно разнилась со здравым смыслом и былыми мечтами. — Боитесь отсутствия? Этому есть иное название — одиночество. Вы не желали, чтобы я ворошила прошлое, хотя живёте в нём каждый день и боитесь себе в этом признаться, — добавила она, когда голос дрогнул. До чего же было было больно, до чего же хотелось, чтобы кто-то её снял лишь прикосновением. — Перед моими глазами нежность, Ваши ласковые взгляды, на коже всё ещё призрак касаний… Я люблю Вас, но это очень тяжело. Поэтому дайте мне чёртово время, чтобы смириться. Или скажите, что я не права. И тогда я обо всём забуду, — голос сорвался, и фраза эхом отдалась в ушах, неистово молящая, отчаянная. Леди Димитреску не двигалась, пока Эстер продолжала дрожать, чуть ли не выворачивая пальцы в попытке заглушить душевное физическим. Молчание и тишина, съедающие и хранящие неизвестность, поджатые алые губы и опущенный взгляд, скрывающий истину, танцующие тени, тёмные отпечатки оболочек. Женская грудь медленно поднималась и опускалась, пока секунды тянулись бесконечно долго, пока общие мысли летали в зале омовения, неуловимые и невидимые. И через пару мгновений Альсина подняла глаза — в янтаре не было ничего. Ни нежности, ни грусти, ни раскаяния — лишь обнажённая пустота, тяжёлая и равнодушная. Ни одного слова так и не было произнесено, как былые не были и забыты. Леди Димитреску встала с дивана и медленно вышла из зала омовения, стуча каблуками. Сердце бешено забилось в груди, дрожь стала сильнее, а весь мир перестал иметь значения. У взаимности были стеклянные глаза в трещинах, через которые лился мир по каплям, одиноким и маленьким. Кто же знал, что стекло разобьётся и нанесёт раны, что за ним мир окажется жестоким и разнившимся со всеми ожиданиями? Девочка осталась слепой. Может, таковой всегда и была. Разве она была способна увидеть протянутую руку, чтобы оказаться в объятиях? Эстер вновь нырнула под воду. Очередной день, в который она будет забываться ни к чему не ведущими поисками. У неё появилось несколько сомнительных идей, которые, возможно, могут сработать, помогут найти злосчастную крысу. Если не получалось выйти на предателя логикой, то теперь следовало использовать хитрость. Даже если она являлась никчёмный.

***

— Это не сработает, — выразила поддержку Кассандра, как только Эстер рассказала ей о своем плане после завтрака. Она сегодня его пропустила, так и не решившись вновь увидеться с Леди Димитреску, которая, как оказалось, была на взводе. Вероятно, её недовольство удвоилось, как только правило семейной трапезы было нарушено. — И что за идея с поздним чаем? — не унималась Кассандра, хмурясь. — У меня были планы после ужина, — двусмысленно улыбнулась она, и Эстер закатила глаза, перебирая письма от Матери Миранды, адресованные Альсине. — Долго объяснять. Приходить необязательно, — отмахнулась она, совсем не желая углубляться в детали и тратить на это время. Все мысли были заняты поиском письма, которое могло бы сойти за свежее и не было бы датировано. — Бела и Даниэла, как выяснилось, не против перекусить. Для них блюдо будет с особой добавкой, а вместо чая подадим вино, — Эстер улыбнулась, представляя расслабленную и весёлую встречу в ночных платьях. — Дана тихо побудет рядом, а как все уйдут, мы посидим недолго вдвоём, — добавила она, продолжая рассматривать письма. — Ты разве не проводишь вечера с мамой? — задумчиво уточнила Кассандра, облокотившись на стену и взглянув исподлобья. Эстер не остановилась ни на мгновение, пропустив провокационную фразу мимо ушей. Ей совершенно не хотелось вновь погружаться в почину разочарования, когда первостепенным было совсем иное. — Вчера сразу ушла к себе, сегодня в приоритете жалкие разговоры. А как же… — Кассандра ухмыльнулась, а тон стал игривым, но Эстер тут же остановила её, подняв руку. Шутка осталось незаконченной. — Не стоит, — проговорила Эстер, читая очередное письмо, и Кассандра стала серьёзнее. — Нам нужно время. Мне. У меня нет ни сил, ни желания говорить об этом, — она свела брови, наконец, найдя нужное послание. На нём не было даты, а содержание касалось сыворотки Альсины и экспериментов с Каду. Кассандра не была способна дать поддержки или же понять — всё сводилось к обесцениванию или же пренебрежению. Да, она была сильнее, пробить её защиту являлось невозможной задачей, и Эстер восхищалась ей, любила, несмотря на все особенности характера, но не была готова обсуждать. — Зануда. Это всё влияние Белы, — усмехнулась Кассандра, вновь переводя всё в лёгкость. В этот раз она не нашла приятной ответной реакции, к которой привыкла. Эстер лишь тяжело вздохнула, подняв брови. Почему-то забавная шутка не вызвала ни капли смеха, а сердце заболело. Кассандра встрепенулась в одно мгновение и похмурилась, подходя ближе и заглядывая в глаза. Её выражение лица изменилось, стало тревожным, смущённым. На миг показалось, что всё же она могла выражать эмпатию. Редко, плохо, неумело, но желала попытаться. — Я не знаю, в чём дело, однако мама бывает несдержанной, Эстер. Но она нуждается в тебе, — прошептала она, стараясь помочь. Нет, понять она не могла, но даже жалкая попытка выразить сочувствие теплом растеклась в груди. — В этом и проблема, Кассандра, — улыбнулась Эстер горько, а после отвернулась. Она забрала письмо прежде, чем покинуть комнату и оставить среднюю дочь Альсины в одиночестве. — Закончим. Покои и зал омовения, мысль о котором тут же неприятной пульсацией отозвалась в душе, остались позади. Вот бы всё осталось за спиной, не подавало голоса и никогда не беспокоило — разве она просила многого? По какой причине не получалось контролировать всё то, что происходило в груди и в голове? Эстер крепче сжала письмо в руках, отвлекаясь. Сейчас имели значения лишь поиски, которые помогали спастись от сжигавших вновь мыслей. Если ей суждено было остаться в этом замке, то ей необходимо было чувствовать себя в безопасности в собственном доме. Хотелось расправиться с нависшей над головой проблемой, чтобы после решать все остальные — рано или поздно всё наладится. Оставалось пережить больной период и забыть обо всём, чтобы ничего не омрачало дальнейшее существование. Последнее смирение, а дальше всё станет проще. Только от чего никак не получалось его достигнуть? Эстер продолжала держать в руках письмо. Стоило рискнуть и попробовать спровоцировать информатора, что вряд ли сработает. Если Леди Димитреску была права, и Гейзенберг разорвал связь со своим человеком, то его игрушка не тронет оставленный без внимания и надзора — словно случайно, — конверт. К тому же надеяться оставалось только на глупость чёртовой крысы, которая всё же отличалась умом. Даже если не получится, Эстер не остановится. Желания поменялись — хотелось найти информатора и избавить замок от опасности, преподнести его Альсине и уйти в тень, лишь выполнив задание. Всё же та рассчитывала на неё, и Эстер не могла подвести. Доверие Альсины нельзя было подводить, как и наносить дьявольскую боль её эмоциям — женщина не была виновата ни в чём. Всё началось в голове и душе Эстер — бунт мыслей и чувств, что не давали покоя и не желали принимать правила. Пара ночей — и внутренний мир словно покрылся инеем, застыл в невозможности меняться. Боль не утихала, как и не становилась больше. К ней оставалось лишь привыкнуть, что впервые давалось весьма отвратительно. Для начала Эстер оставит письмо в обеденной комнате — место, в котором она сомневалась больше остальных. Эстер вошла в комнату, когда ещё тарелки не были убраны, властвовали пустота и тишина, а на полу красовались небольшие кровавые пятна. Завтрак всё же был насыщенным. Письмо, запечатанное теперь, было подложено под тарелку Альсины, из которой она практически ничего не съела. И даже бокал вина остался наполовину полон. Эстер провела пальцем по его краям, стирая остатки вишнёвой губной помады, а после направилась в оперный зал. Нужно было дать служанкам несколько часов, а время использовать в своё удовольствие. Если сейчас это и было возможно. Она играла в оперном зале в одиночестве, пытаясь выучить новую мелодию. Музыка и сосредоточенность отвлекали, позволяя времени течь стремительнее. И быстрая, задорная песнь лилась из-под пальцев. И впервые Эстер мечтала о другом. Ей хотелось заботиться об адонисах и наслаждаться солнцем, гулять под дождем и чувствовать запах винограда, таскать его, когда никто не смотрит, а после есть много и много. Смотреть на рассветы и закаты, разделяя бокалы вина с кем-то близким. Дождаться зимы и сшить себе красивую тёплую одежду, чтобы бледный снег ласково ложился на неё, постепенно тая, чтобы ресницы замерзали и покрывались инеем, чтобы мёрзли руки. Дышать, наслаждаясь, забыв обо всём. Было бы хорошо чувствовать горячие поцелуи на щеке, когда на улице холодел мороз, погружаться в объятия и восхвалять чувства, пусть иные, недостаточные и причинявшие боль. Но это была бы совсем иная история, которой всё же хотелось достигнуть. Ведь нужно было лишь принять. Эстер вернулась в обеденную комнату, удрученно поняв, что стол был убран, а письмо осталось нетронутым лежать на своём месте. Ей показалось на мгновение, что она занимается ерундой, которая не приведёт ни к чему полезному. Возможно, она лишь искала способы сбежать от самой себя, даже если те сквозили глупостью и бессмысленностью. И всё же необходимо было проверить ещё пару комнат: главный зал и покои Альсины, её спальню. Вряд ли получится управиться со всем за сутки, но главный зал проверить точно удастся. Оставить письмо в месте, где его сможет найти только служанка, убиравшая комнату, на день, а после вернуться за ним, проверить. Оставив конверт, Эстер забылась в библиотеке за чтением романа, чувствуя, как сердце в груди сжималось и билось быстрее. Улыбка появлялась на лице, и минуты бежали быстро. Да, время всегда утекало сквозь пальцы, и изредка его совсем не было жаль. Сейчас оно резко казалось огромным и длинным, не имевшим конца, которого так хотелось достичь. Может, где-то там она найдёт своё спокойствие. Рано или поздно. Запах страниц, тёплый и шершавый, чувство умиротворения, искусственное и необходимое, желание вновь погрузиться в пьянящие эмоции, не окрашенные в цвета печали и разочарования. И всё же было прекрасно жить в своих иллюзиях, а вот расставаться с ними — слишком тяжело. Стоило ли? Эстер заснула за чтением, даже не заметив. Сказался недостаток сна в последние дни, глаза закрылись, и в темноте проносились странные сны. Ей снился цыганский табор и костёр, от которых она уходит босиком по стёклам и возвращается в замок. В её руках находились карты с цветными интересными картинками, ни о чем не говорившие — их сожгла Альсина, улыбаясь, чуть позже. Снились поцелуи и ласки, признание в любви и никаких переживаний. Тишина и бархатный голос, крыши и ночь, а после полёт вниз и руки, которые не смогли поймать или же толкнули. Она открыла глаза, когда за окном уже стемнело, и голова раскалывалась. Стрелки часов уже приближались к десяти — опаздывала. Эстер встала с кресла, стараясь размять затёкшее тело, а после направилась в обеденную комнату, борясь с усталостью и остатками сна, который всё же показался родным и приятным, желанным в моменты нежности и прикосновений, сквозивших лишь искренностью и отдачей. Нет, нельзя было уходить сознанием в очередную иную реальность, чтобы заглушить собственную боль. Эстер забрала письмо из главного зала, которое не было вскрыто — разочарование хлыстом всё же ударило и поставило на колени. Пусть она знала, что план не сработает, но надежды всегда разбиваются больно, когда их крылья сгорают. В обеденной комнате находились Бела и Даниэла, расслабленные и тихие, шептались о чём-то своём, улыбаясь, пока не заметили вошедшую Эстер. Дана, стоявшая позади, тоже остановилась, кивнув головой и взглянув немного тревожно. Словно хотела удостовериться, всё ли было в порядке — конечно, нет. Но обязательно будет. Однажды. Но пока Эстер совершенно не знала, что делать. Впервые она ощущала себя настолько потерянной в этом мире, но не одинокой. — Кассандра? — спросила Эстер, не увидев среднюю дочь Альсины, параллельно понимая, что ей следовало переодеться. Дневная одежда сковывала и сейчас показалась совсем неудобной. Да и письмо в руках действовало на нервы, напоминая о неудачах. — У неё планы, — проговорила Бела, когда Даниэла лишь пожала плечами, и Эстер понимающе покачала головой. Да, подобные встречи совсем не были нужны Кассандре, когда больше удовольствия можно было получить из иных. Она её не винила, да и горечи не появилось внутри. — Успехи есть? — Никаких. Вы уже пробовали? — закончила сразу же тему Эстер, головой мотнув в сторону стоявших на столе шарлоток. От них до сих пор шёл пар, а в комнате пахло яблоками и железом. Да, некоторые ингредиенты всё же были исключительно для четы Димитреску. Эстер, которая практически ничего не съела за целый день, ощутила приступ неистового голода. Правда, всё же решилась отложить трапезу на пять минут. — Можете начать без меня, я скоро вернусь. Хотела отнести письмо и переодеться, — Даниэла и Бела лишь кивнули, взяв по кусочку, когда Дана посмотрела встревоженно, а после удалилась на кухню, видимо, за вином и чаем. Эстер вышла во внутренний двор — пройти с другого входа до комнаты было быстрее, нежели петлять внутри замка. Адонисы развевались на слабом ветру, геометрическими небольшими фигурами грея сердце. Это был подарок Леди Димитреску, напоминавшей о свободе, который Эстер настойчиво выпросила. Она так и не полежала среди них, представляя, что вокруг бескрайнее поле — завтра ещё целый день. Она обязательно в них утонет и забудется. Цветы, колыхаясь, шептали не только о свободе, но и о грехах, собственном превращении и чувствах. Пускай они заберут и эти ужасные дни, не дававшие покоя. Не было времени наслаждаться адонисами этим вечером. Может, чуть позже, когда дочери Альсины покинут обеденную комнату, Дана вместе с Эстер сядут на ступенях во внутреннем дворе и поговорят о чём-то отвлечённом, любуясь простыми и глупыми цветами. Неподалёку росли розы Леди Димитреску — или Родики? — странно, что они отцвели так быстро. Около двери Эстер услышала тихое жужжание и похмурилась. Звук доносился откуда-то сверху, заглушённый шумом листвы. У её мыслей и чувств всегда было похожее жужжание, но более громкое и противное. Эстер подняла голову и заметила продолговатый формы предмет, висевший над дверью в углу, там, куда дотягивались ветки одного из деревьев. А вот и гнездо шершней, от которого она попросила Леди Димитреску избавиться — просьба была проигнорирована, и в душе заныло. О каком уважении могла идти речь, если в её сторону оно так же имело погрешности. Дьявольские насекомые. И как только страх пройти мимо гнезда пронёсся по венам, ногу пронзила ужасная боль, острая, словно медленно в кожу вонзали иглу, от которой никак не выходило избавиться. Эстер тут же наклонилась, мгновенно взбодрившись и забыв обо всём, рукой потянулась к месту, что невыносимо горело, убивая насекомое и погружая его в вечный сон. Она сразу же забежала внутрь замка, хмурясь от отвращения и тряся рукой, пытаясь избавиться от призрака мягкого и противного на ладони. Чёрт, на коже остался след, а где-то в цветах лежал огромный труп, пока икра всё ещё пылала остротой. Шаг отдался неприятной болью, а на глазах выступили слёзы против воли. Необходимо было обработать рану и вытащить жало — дело нескольких минут, девочки дождутся её в обеденной комнате. Эстер через силу медленно направилась к своей спальне, заметив, что укус сразу же покраснел и увеличился в размерах. Она всей душой надеялась, что на этом всё и закончится. Однажды в деревне её укусила оса, и реакция тела оказалась пугающей и отвратительной, тут же подарив множество неприятных ощущений, граничащих с пыткой — отец был трезвым и скрепя душой всё же вызвал доктора. В комнате горел камин и пахло сосновыми шишками. Эстер потянулась к тумбе, где у неё стояло несколько пузырьков, необходимых для крайних случаев. Её человеческая сущность обязывала иметь препараты в комнате на всякий случай, и такой момент всё же настал. Отчего-то начинало тошнить, а пальцы задрожали. Не стоило переживать раньше времени. Дверь позади скрипнула, и Эстер обернулась, заметив вошедшую Дану со сложенными за спину руками, мотавшую головой. Она похмурилась, но спросить, что же случилось, не успела — тьма настигла сразу же, как голову пронзила тупая боль.

***

Эстер очнулась на полу, когда голова раскалывалась, а нога всё ещё ныла. Пульсациями боль отдавалась в висках при каждом движении, а взгляд был затуманен. Осознание сразу же прыгнуло разъярённым зверем, заставляя прийти в себя. Дана. Эстер коснулась головы, после заметив на пальцах кровь. Это же не могла быть она. Эстер в панике обернулась, ощущая, как быстро и тревожно забилось сердце — ящики были перевёрнуты. Тело не слушалось, а головная боль никак не уходила. Эстер проверила крайний ящик, и ярость накрыла с головой — ключ от северного крыла. Проклятье. Нет, нет, как можно было так ошибаться? Эта девчонка была лишь простой потерянной служанкой, которой предложили защиту, влюблённая в свою семью и смелая, доказывавшая свою преданность. Эстер, стараясь побороть дрожь, мгновенно прошла к шкафу и резко отодвинула платья, доставая ружьё — в нём оставалось пара патронов, за остальными не было времени идти. Без сознания она пролежала недолго — стрелки всё ещё близились к десяти, а Дана совсем не знала северного крыла — будет достаточно просто её найти. Не было времени бежать к девочкам или же к Леди Димитреску. Каким образом она ушла из столовой? Эстер получит ответы самостоятельно, если будет надо, то добьётся их, несмотря на быстро стучащее в тревоге и непонимании сердце. Как так вышло? Злость заполнила душу, как и разочарование. Она была глупой и слепой, если ничего не замечала. Её письма не сработали — роль сыграл лишь случай. Девчонка раскрыла себя сама. Эстер бежала по северному крылу, пытаясь сложить все детали воедино, что никак не удавалось сделать. В голове лишь стучали мысли о том, что поиски были закончены, что всё обернулось не так, как должно было быть, что она не должна упустить эту служанку. Нога продолжала болеть, как и голова, только сейчас это совсем не имело значения — она догонит её и убьёт. Это было предательством. Чёрт возьми, Эстер ведь ей доверяла, верно? Дана ей нравилась. Выход из северного крыла был только на кладбище, и дверь была приоткрыта. Эстер сразу же рванула к ней, вылетая в ночь под лунные лучи, ощутив прохладный ветер и ударивший запах хвои, подняв ружьё и заметив удалявшуюся фигуру. — Я выстрелю! — закричала Эстер с быстро бьющимся в груди сердцем, и Дана остановилась, дрожа. Ноги, руки, тело колыхались нещадно, а волосы были растрепанны и развевались на ветру. Непонимание выворачивало душу наизнанку, и отпускать эту девчонку без ответов или же живой было бы преступлением. Леди Димитреску не позволила бы. Чёрт возьми, как так вышло? Дана развернулась медленно, и её глаза были полные слёз, в них читались страх и паника, появившиеся далеко не при виде ружья. Эстер прошла ближе, минуя могильные плиты, оставляя вход в замок позади, серую одинокую статую, а после и склеп. Она вглядывалась в тонкую хрупкую фигуру, детское лицо, и гнев на долю секунды растворился, словно его и не было никогда. Только оружие в руках напоминало о произошедшем, об обмане, о предательстве, посылая по коже звенящую холодную опасность, питая злость и колкое непонимание. — Это была ты, — прошипела Эстер, когда Дана закрыла глаза, сделав шаг вперёд, но тут же замерев после дёрнувшегося в руках оружия. — Я тебе верила, а ты водила меня всё это время вокруг пальца, — было стыдно за себя. Она подпустила её слишком близко, помогала, сближалась. Дана ей нравилась. Даже сейчас, когда она опустила голову и сжала руки в кулаки, когда старалась прекратить дрожать, когда казалась виноватой. Но так не должно было быть — она являлась информатором, представляла опасность, ставила под угрозу положение Альсины. И Эстер прогнала собственную слабость, выпрямляясь и щурясь. Она же мечтала найти крысу, чтобы всё закончилось, чтобы удивить Леди Димитреску, утвердиться в собственных силах. И вместо радости в душе поселилось разочарование, стиснутое в руках жалости и безысходности. — Мой отец болел долгое время, ему нужна была помощь, — начала объяснять Дана, когда Эстер чувствовала, как ветер залезает под платье. И мысль, что на этом кладбище появится свежее мёртвое тело, неожиданно покорила разум, ужаснув против воли. — Доктор, деньги, хоть что-то. Гейзенберг обещал помочь… Он обещал, — на надрыве проговорила Дана, и голос сорвался. Слёзы полились из её глаз, и та вытерла их без единого сомнения. Карл был паршивым лжецом. Тем, кто воспользовался юной девчонкой и её призрачной надеждой спасти отца. Все его обещания — пусты и ненадёжны, а мир внутри полон гнили. Неужели не было самой большой глупостью доверять ему? Но Дана словно прочла мысли, отвечая на возникший вопрос. — У меня не было выбора, я должна была попробовать. Когда появляется хотя бы призрачная возможность спасти того, кого любишь, невозможно не зацепиться. Эстер, он всю жизнь посвятил семье и… Но Карл солгал, — она покачала головой и вновь вытерла солёные капли, поднимая голову выше и улыбаясь по-детски горько. — Наша связь прервалась в один момент, я предполагала, что из-за смерти отца и что этот ублюдок не сделал ровным счетом ничего. Позже ты и Кассандра рассказали новости, и все мои надежды рухнули разом, а последствия стояли на руинах. Да и когда ты начала поиски, я сразу поняла, что тебя интересуют далеко не обычные интриги служанок, — Дана поджала губы, пока Эстер внимательно слушала, стараясь не обращать внимания на возникавшие в груди эмоции, к которым не хотелось прислушиваться. Но они ключом били, прорываясь сквозь мёртвую землю, журчали и не давали покоя. Такие живые. — Порезы в подвале… Ты это сделала только ради того, чтобы остаться в тени? — задумчиво спросила Эстер, и сердце сделало кульбит, когда Дана быстро закивала. Всё же она шаг за шагом методично завоевывала доверие, решилась на невозможно больное, воспоминания чего ещё выворачивали наизнанку. Теперь её молодое тело было раскрашено красным и всё ради чего? Чтобы стоять под дулом ружья на забытом всеми кладбище в ожидании собственной смерти? — И это ты подложила то письмо в тайник девушек? — задала очередной вопрос Эстер, вспоминая, что Кассандра однажды нашла девчонку около виноградников. И ни одного сомнения не возникло тогда в голове — воспоминания о шрамах, о перенесённой боли перекрывали любые подозрения. — Я пыталась выиграть время, — продолжила Дана резво, но тихо, действительно стараясь объяснить. Слова лились из неё просто, будто она слишком давно хотела озвучить их миру. Только сейчас это совсем не было важно — долго лгала. Её пребывание даже на этом кладбище, принадлежащем замку, было неправильным, будто оскверняющим. Никто не мог дать гарантий, что Карл не захочет вернуть свою игрушку обратно. Ведь именно из-за неё он узнал… Эстер широко раскрыла глаза в понимании. Дана ведь не сказала Гейзенбергу о её возвращении в замок. Девчонка в тот день всё пыталась увести Эстер подальше от удивлённого после произошедшей встречи Карла и так неохотно оставила её одну в главном зале. Руки дрогнули, а в голове вспышками взрывались мысли. — Не предполагала, что ты поговоришь с почтальоном, думала, направишь всё внимание на девушек, которые отправляли письма. Мне нужно было время, чтобы… — теперь она подбирала слова сложнее, всё поправляя волосы и хватаясь за платье каждый раз, когда опускала руки. — Я не знаю. Вы бы рано или поздно вычислили меня, и мой конец уже был понятен, — Дана подняла голову вверх, то ли сдерживая слёзы, то ли пытаясь совладать с неким чувством горечи. Неужели она смирилась со своей участью? Её не волновало ружьё, пронзительный взгляд голубых или возможная смерть — только желание исповеди. — Ты отдала мне снотворное, я решила воспользоваться. Оно было в шарлотке, большая доза. Это был шанс вернуться к семье и провести последние дни с ними, — заключила она, покачав головой. Её бы всё равно нашли и убили, не спустили бы всё с рук, и риск сбежать оказался слишком привлекательным. Могилы молчали, когда ветер вальяжно гулял меж них и посвистывал. Тишина опустилась на тёмную землю, напоминая о прошлом — здесь мертвецы забирали переживания, а мысли улетучивались, потому что ничто не могло сравниться с важностью и давлением смерти. И как ни странно, только от этой мысли и желала избавиться Эстер в данную секунду. Дана не двигалась, а страх в её глазах расплавился в серой, прозрачной от слёз усталости, и сердцу Эстер та была невыносимо близка. Как и пахнущая хвойными иглами безысходность, жертвенность и любовь. Гнев отступил под шум качавшихся на ветру веток и стрекотание цикад, которые продолжали вещать о вечности, а смятение и безнадёга робко заняли его место, словно палкой проверив, дышал ли он. Эстер опустила ружьё, а после села на могильную плиту, оглядываясь по сторонам. Молодой камень, стоявший в честь Родики, всё так же одиноко виднелся вдали, и она отвернулась, отгоняя навязчивые мысли. До последней розы? Как же хорошо, что они отцвели так рано. Не имело смысла угрожать смертью той, которой было наплевать на это. Дана боялась по инерции, паниковала, совершив то, на что у неё никогда бы не хватило смелости. И с каждой искренней фразой, наконец, раскрывавшей эту девчонку, гнев терялся в пучине совсем других эмоций, становясь незначительных размеров, сравнимых с пылинкой. У Даны всё сводилось к собственной семье, и даже сейчас Эстер завидовала. Эта служанка помогла ей однажды отмыться от крови, потому что в её мире так было заведено, потому что это являлось правильным, потому что она выросла в любви и заботе, потому что семья её любила просто за существование. Эстер по этой же причине ненавидели. — Как ты передавала письма? — спокойно спросила она, вглядываясь в холодную землю, в которой лежали гнившие тела. Не было смысла убивать ту, которая всё равно будет бездыханно лежать в почве. Семья Альсины не допустит её существования после всего совершенного. Одна ночь ничего не решит для замка, но подарит успокоение человеку. Двум людям. Хотя бы ненадолго. — Это не было сложным. Ты поставила меня разливать вино, а Леди Димитреску часто делилась личным во время трапез. Особенно о своих успехах в экспериментах, — устало проговорила Дана, медленно подходя ближе, а после устраиваясь на соседнем могильном камне. — А после ты взяла меня к себе, мои возможности стали шире. Я… общалась с Кассандрой, потому что она следила за мной из-за углов, не переставая, и мои руки были связаны. Как только мы сблизились, она оставила меня в покое, потеряла интерес. А письма передавались через Герцога, — добавила Дана, и Эстер выпрямилась, в непонимании сведя брови. Слова показались чушью. — Герцога?.. — переспросила она, чтобы убедиться в услышанном. Разве это было возможным? Он не был в Румынии в последнее время, чудесно и учтиво общался с Леди Димитреску, слал подарки и совсем не был похож на того, кто готов сотрудничать с таким, как Карл Гейзенберг. — Он там, где платят, — усмехнулась Дана, а после подняла брови, качая головой. Для неё это совсем не было удивительным, но оставалось возмутительным. Может быть, она знала этот мир и людей куда лучше, имев полную жизнь до выбора пути, ведущего к мучительному концу. — Как часто в замке были его посыльные? Каждый раз разные, входящие внутрь, безликие, — и Эстер поняла. Альсина ведь никогда не доверяла этому мужчине, говорила, что выгода для него превыше всего остального, но рушить отношения с ним было бы ошибкой, ведущей к полному заточению в окружении устаревавших вещей и информационного вакуума. И всё же ни Леди Димитреску, ни Эстер не пришло и мысли хотя бы вспомнить о Герцоге в попытке отыскать марионетку Гейзенберга. Она все время искала не там, не приблизившись к разгадке. Ещё в лавке ей были прочтены несколько детективных книг, где люди раскрывали загадки ладно и гладко, а в жизни всё вышло иначе — вынырнуть из моря сомнений и неизвестности на поверхность правды оказалось слишком тяжелым. Эстер предупредит Альсину насчет Герцога, а ног его людей больше не будет в позолоченном замке. И невыносимо было осознавать одно: их отношения с Леди Димитреску не изменятся ни на миг, и ему всё сойдёт с рук, в которых находились одни козыри. Ведь все знали, что тот не способен устоять перед ценным, сыплющимся в его карманы, что никому не обещал верности, что он лишь многозначительно улыбнётся, не испытав и грамма вины, продолжит посещать замок и говорить новости, слать подарки и целовать черные перчатки Альсины. А Дана умрёт. — Тебе стоило рассказать мне раньше. Может, всё было бы иначе. Я обещала тебе жизнь и защиту, ты думаешь, это были пустые слова? — спросила Эстер настойчиво, посмотрев на Дану, которая лишь усмехнулась и взглянула в ответ с улыбкой и слабыми искрами в глаза, посмеиваясь над фразой. И лишь спустя минуту молчания пришло понимание — обе не верили в эти слова, прозвучавшие как бред умалишённого. В голову всегда приходят отчаянные и глупые мысли об упущенных возможностях, когда в конце пути встречается тупик, что вот-вот обвалится на голову. А нельзя ли было обойти его? — Ты была неустойчивой девушкой и убивала других служанок вместе с дочерьми Димитреску, а после назначила меня на должность, умереть при которой шансы слишком высоки, пусть мне и было на руку прислуживать в обеденной комнате. Позже ты отправила меня в покои Леди Димитреску, чтобы позлить её, поставив под угрозу мою жизнь, — точно отчеканила Дана, лишь отражая факты и не желая обвинять. Она словно хотела показать, какой видела Эстер со стороны, и та поджала губы. Вероятно, для Даны предложение Эстер работы на неё звучало как чушь, а ведь ей тогда оно казалось вполне понятным и обоснованным. Разве можно было сблизиться с человеком, лишь поселив его в своих мыслях? Сердце вновь завязалось в узел, потому что Эстер знала, что она могла. — Уважала ли я тебя за то, что ты нашла способ выжить? Определённо. Осуждала тебя? Возможно. Но доверять тебе я не могла, — добавила спокойно Дана, и Эстер понимающе кивнула. — Вредить, впрочем, тоже. Только спустя время я заметила, что ты тянулась ко мне в своей манере. Тебе нравится неприступность и загадка, люди, которые слишком увлечены течением своей жизни и совсем не думают о сближении с кем-либо. И по какой-то причине ты стремишься занять в ней место, чтобы увлечены были и тобой, — заключила она и быстро отвернулась, вглядываясь вдаль. Она испугалась, что эти слова укусили в сердце, и это было правдой. Обе прекрасно знали, что речь шла не только об их отношениях. — Мои стремления вызывают у людей привыкание, — улыбнулась Эстер горько, рассматривая ружьё и не желая смотреть в глаза Дане, которая понимала её лучше, чем она сама. Неприятно. — Сейчас это неважно. Если я оставлю тебя в живых, Альсина не поймёт и расценит это как предательство. Вероятно, оно им и будет, — добавила она, поглаживая оружие. — Чуть раньше я бы застрелила тебя, не раздумывая. Ради неё. Даже если это принесло бы боль мне. Но я не хочу взвалить себе на плечи очередной груз, чтобы восхитить женщину, которая принимает всё, как должное, и к боли всегда добавляет ещё и ещё, — может, она отчаялась. Ещё у цыган Эстер задумалась о том, что она слишком много думала о себе, увлекшись своими эмоциями, забывая о чувствах этой женщины. Только Альсина думать об этом так и не научилась, продолжала мучить, а после не справлялась с собственным чувством вины или же страхом потерять свой источник. Эстер не считала, что была идеальной, но она старалась. Совершала ошибки, причинила боль, прочтя письма, но пыталась быть лучше. — Наши желания в какой-то момент слились, я перестала видеть грань, где заканчивается она, а начинаюсь я. Не хочу убивать ту, которая лишь любила и пыталась спасти семью, — Дана молчала, смотря с удивлением и слегка разомкнув губы. Вряд ли она ожидала подобного от человека, с кем сблизилась, вероятно, против своей воли в последнее время. Как и не ожидала Эстер. Роковой диалог раскрывал всё в новом свете и, казалось, был последним. Возможно, она совершала ошибку, но только это было единственным решением, которое действительно казалось правильным за долгое время. Она же была человеком и могла чувствовать течение жизни, верно? Значит, в её силах было дарить не только смерть. А Дана не заслуживала умирать. Несмотря на её решительность и бесстрашие, та совсем не была к этому готова. Пусть она не боялась, за всё говорили отчаяние и горечь, струившиеся в воздухе. Эстер давно поняла, что убивать она способна лишь тех, с кем не близка. В остальных случаях ей мешают эмоции, управляющие её жизнью. В этом было их различие с Альсиной — та их не имела. Пустота. Тошнота постепенно вновь подступала, а голова начинала кружиться, от чего хотелось скорее закончить этот диалог. Но никак не хотелось прощаться. — Я убью служанку, которая следит за главным залом. Расскажу то, о чём сейчас узнала. А ты вернёшься к семье, ни слова не скажешь о том, что здесь происходило, и больше не приблизишься к этому замку. Потому что если ты вернёшься, то это будет последний день твоей жизни, ясно? — Дана закрыла глаза, из которых полились слёзы, а после закивала. Улыбка с громким всхлипом облегчения появилась на лице, и Эстер отвернулась, понимая, что эта уловка может потопить её окончательно. И если ничего не выйдет, если Альсина узнает правду, то всё точно закончится. Тяжело было принять, на удивление, что этот конец будет сотворен руками Эстер, а не по воле судьбы. Иногда она жалела, что той не существует. Но сейчас, как никогда ранее, она чувствовала себя вершителем судеб, какими и считала Альсину и её дочерей, только в иной манере. А когда Дана бросилась на шею, тихо и крепко обнимая, Эстер подумала, что оно того стоило. Любовь нуждалась в уважении и понимании, трепетном отношении. Именно это чувство она ценила, считала самым крепким и надежным. Убивать за то, что было сделано во имя её и ради, за самопожертвование и желание спасти, за глубокую сакральную связь? Нет, с этим Эстер бы жить не смогла. А ещё хотя бы одно обещание, данное девчонке, должно было быть исполнено. И сейчас она действительно ощущала себя нужной и важной. Как никогда до этого момента. Дана замерла в объятиях резко, и Эстер похмурилась, выпадая из трогательного мига и собственных мыслей, когда позади послышались тихие рычащие звуки и шорканье. Догадки сразу завертелись в голове, а по ставшему рваным дыханию Даны, они сразу же подтвердились. Через мгновение Эстер заметила шевеление веток во тьме впереди и резкие движения, замедлившиеся в одно мгновение. Белые сверкающие глаза показались из леса, лунный свет озарил серую морду существа, похожего то ли на человека, то ли на животное, а сердце остановилось в груди. Эстер медленно отодвинула Дану и встала с могильной плиты, прогоняя тошноту и забывая о боли в ноге, неспешно поднимая ружьё, не сводя глаз с существа, стоявшего в кустах. Оно словно изучало своих жертв, выжидало и не набрасывалось, лишь переминаясь с ноги на ногу и скалясь. Страх тут же дал знать о себе, запульсировав в висках и подарив телу дрожь и звенящее напряжение. Стены некоторых тупиков обваливались с большим грохотом, нежели остальные, и оставалось лишь молиться. — Сколько и где? — спросила Эстер, всей душой надеясь, что Дана не будет задавать лишних вопросов. И девчонка оправдала ожидания, не двигаясь и спокойно ответив. — Два возле входа, один около статуи. У тебя? — прошептала она, когда обе стояли друг к другу спинами. Воспоминания о последней охоте с Кассандрой вспышкой пронеслись в голове. Только теперь оружие было у одной, когда вторая оставалась обнажённой перед опасностью, казавшейся слишком реальной и невозможной одновременно. Тварь продолжала вертеть головой, то наклоняясь, то выпрямляясь, а страх после сказанного лишь возрос. — Один между деревьев. Патрона всего два, до дверей мы не доберемся, — ответила Эстер, стараясь отогнать рвущиеся в голову ужасавшие мысли. Дана дрожала не меньше, пытаясь изо всех сил сохранять рассудок и спокойствие. — Побежим в лес, — добавила она, смотря в белые горящие глаза, отражавшие лишь голод и бездумность. И с каждой секундой сердце заводилось всё больше и больше, а стук становился громче, ускоряя кровь, бегущую по венам. — Целься в голову, стреляй один раз, — продолжила быстро Дана, не теряя ни секунды, пока уродцы не спешили нападать. Руки вспотели от снизошедшего осознания, что от ружья в руках и сомнительной меткости зависели жизни. — Если повезёт, это даст время. Как только трое услышат шум, тут же кинутся к нам. Ты знаешь, где можно скрыться? — выбора не было, и голова работала как никогда быстро. — С гор стекает река, там можно поискать пещеру и укрыться до рассвета, если оторвемся, — по утру их хватятся, и девочки смогут их найти. Только уверенности, что Эстер сможет вывести к реке, совсем не было. Вряд ли Дана этого не понимала, но нужен был хоть какой-то план, банальная попытка. — Бежим в моё лево и прямо. Эстер держала существо на прицеле, стараясь выровнять дыхание и вспоминая все уроки, которые ей давала Кассандра, попутно пытаясь понять, где сейчас могла находиться река. Как только существо поморщилось, растопырив свои лапы, собираясь зарычать — подать знак остальным? — а глаза словно вспыхнули ещё ярче, время замедлилось, и счёт пошёл на секунды. Эстер нажала на курок, и уши заложило, и сердце внутри дрогнуло от волны, прошедшей по телу, и уродец впереди рыкнул, дёргаясь. Она сорвалась с места резко, кинувшись к стволам деревьев, даже когда рык ещё не закончился, когда холодный пот выступил на теле, когда мысль, что замок останется позади, пронзила разум. Ветки сразу же больно ударили по лицу, но скорость и силы словно утроились. Они бежали быстро, только каждая деталь оставалась в разуме — очередная еловая ветка с острыми иглами, сухая коряга под ногой, лунный свет, пробивавшийся сквозь листву, камень на земле и побуждающее нестись ещё быстрее рычание позади. Платье цеплялось за стволы и ветки, которые тут же ломались под натиском растущего темпа и резкости. Цикады пели, а разум молчал. Очередное дерево, послужившее препятствием на повороте, замедлило лишь на секунду, и бок пронзила резкая боль, а вырвавшийся крик пронёсся по лесу, эхом отдавшись в ушах. Выхваченное ловко ружьё, глухой и громкий выстрел, сжатые и скрипящие зубы, звон в ушах, рычание и схваченная в плен ладонь на короткий миг. Бег, сорванное дыхание, бивший в голову страх, неожиданно притупившаяся боль и ставшая неразличимой тьма. Рычание позади и дрожавший мир, бегущая впереди Дана, лапы деревьев и царапины на лице. Подступающая тошнота и белые пятна в глазах, потеря ориентации и никаких остановок. Бьющееся сердце, пульсация в висках и отсутствие мыслей. Резкий рывок за руку и полёт вниз по холму, разодранные колени и быстрый подъём на ноги, поворот и сухость во рту. Страх и секундная обречённость, вновь нараставшая мука в боку и мокрое платье, висящая паутина меж ветвей и ниспадающий мох. Приглушённый рёв во мгле и громкое дыхание, замороженные лёгкие и бесконечное время, петляние и отчаяние, незначительность всего мира и значимость возможностей. Хрупкость тела и его неожиданная сила, энергия и собранность. Чужое падение и мгновенная помощь, поворот головы и мрак. Снова бег, яма и проклятья, помешавшее дерево и неровная земля. Грязь и запах листвы, горящие мышцы и подъём ввысь, расслабление, крах и спуск вниз. Звук несших вперёд ног и головокружение. Альсина и теплота замка. Боль. Тишина. Поворот. Остановка. Падение. Ей казалось, что лёгкие разрывались изнутри, что земля кружилась под ногами, а воздух был инородным и желанным одновременно. Силы, снизошедшие, тут же покинули тело, а боль возросла в разы. В каждом сантиметре тела, но больше всего в боку, и Эстер с усилием села, облокотившись на ствол дерева. Лицо Даны кровило — ветки поцарапали, её платье было разорвано, колени сбиты, а руки дрожали. Она практически лежала на земле, стараясь прийти в себя и отдышаться, сдерживая кашель. Эстер осмотрелась безнадежно, не надеясь, что обе находились в знакомой местности. Только картинка перед глазами дрожала и постоянно белела, а уши закладывало, тошнило невыносимо, а головокружение никак не заканчивалось. Она с усилием подняла руку, ощущая непоборимую слабость в теле, касаясь стрелявшего и горящего бока. Пальцы были окрашены в тёмно-красный, как и платье. Проклятье. Дана с трудом приблизилась, постаравшись ободряюще улыбнуться и кивнуть. Они оторвались, но всё ещё требовалось переждать ночь. Взгляд никак не фокусировался, и даже каждый вдох делал лишь хуже. Эстер стошнило, и она, не выдержав вертевшего мира и плавящей тело слабости, легла на землю, закрывая глаза и дрожа. Дана тут же отреагировала, касаясь её лица. — Эстер, — начала она, остановившись, а после её руки оказались на шее, руках и вновь на лице. — Ты горячая, — озадаченно произнесла она, и голос дрогнул в страхе и переживании. Эстер словно не поняла смысл слов, шепча губами подождать. Она продолжала лежать на земле, пытаясь собраться с силами. Нельзя было сдаваться сейчас, когда твари остались позади, потеряли их из виду и могли всё ещё найти по оставшейся на ветках крови. О, Эстер потеряла её достаточно. — Пожалуйста, давай, — продолжила Дана, поглаживая по голове рвано и дрожа. Спустя пару минут Эстер смогла открыть глаза, когда в ушах перестало звенеть, а белые пятна исчезли. Лицо щекотал венерин башмачок, росший одиноко и окроплённый кровью. Ей захотелось заплакать и закричать от состояния, из которого не получалось избавиться, от чёртовой мысли о Леди Димитреску, пребывавшей в неведении, от осознания, что до замка было меньше получаса бегом, который она не выдержит. Дана с каждой секундой переживала всё больше, и Эстер смутно видела её глаза, полные слёз и страха, животного. Девчонка держалась там, у склепа, потому что верила в обеих, потому что обе делали вид, что всё в порядке и они справятся. Эстер осторожно села, запрокидывая голову назад, словно от этого становилось легче. Сделала несколько вдохов, ощущая дрожание собственных ресниц и огонь по всему телу. Дана не любила цветы, как забавно, что именно они и спасут жизнь. — Поваленное дерево, — всё еще с закрытыми глазами с усилием проговорила Эстер, вновь ощутив приступ тошноты, но все же показав пальцем. — От него налево, — на удивление, слова стали даваться проще. Эстер не двигалась, боясь, что как только пошевелится, то её вновь вырвет. — Бегом двадцать минут до конюшни. Собаки сегодня там, дойди с ними до деревни, — договорив, пришлось вновь выравнивать дыхание. — Я тебя не брошу, нет-нет, — проговорила настойчиво в панике Дана, тут же замотав головой, наотрез отказываясь. Эстер похмурилась, а раздражение разгорелось в груди на несколько мгновений, тут же потухнув в физических ощущениях, слишком ярких, чтобы эмоции брали верх. Какая же глупая. Почему нельзя было сделать, как сказано? — Я не могу бежать, — говорить пришлось вновь, и от этого не становилось легче. Дана прекрасно всё понимала, но совершенно не хотела принимать то, что разнилась с её принципами и подпитывало страх. Всё же она привязалась, не смогла сопротивляться. Эстер хотелось бы усмехнуться, если бы время не шло на секунды, а тело бы не разрывалось в агонии. — Пойдём пешком — убьют обеих. Они будут идти на запах крови, а ты сбежишь. Попробую увести их к реке, — фразы выходили краткими, и только на них сейчас хватало сил. Эстер знала лишь одно — выжить удастся, если они разделятся. В ином случае погибнут обе, а это не стоило риска. Дана имела шанс выжить, и нужно было им воспользоваться. Идти вместе к конюшне или к реке — это вынужденно замедлится и рискнуть попасть в лапы монстрам, от которых Эстер сбежать не сможет, возможно, что и Дана. Останется только добраться до реки, переждать ночь, и её найдут. Всё не было сложным — только состояние пугало. Она помнила, как ей было плохо от ран, нанесённых Кассандрой, но сейчас добавилось нечто ещё. — Эстер, это неправильно, — Дана продолжила настаивать, и захотелось закрыть ей рот. Она обязана была согласиться. — Если бы я не… Так нельзя, ты бредишь, — она выдвинула диагноз, вновь ощупав лицо. — Заткнись! — сквозь зубы прошипела Эстер, дёргаясь, и Дана отпрянула. — О моей жизни переживать не стоит, — пришлось напомнить. Она многое переживала, перенесёт и это. У неё хватит сил дойти до реки. Всегда стоит попробовать выжить, но даже если не получится — пускай всё закончится. Отчего-то это казалось соблазнительным, возможностью освободиться, обрести покой, который так хотелось испытать, но с которым она бы не смогла существовать. И Дана, наконец, сдалась, выругавшись. Эстер пошлет ей весточку, если выживет. Девчонка помогла встать, а после несколько секунд смотрела в глаза, пытаясь уловить в них еще одну причину остаться. Но она лишь кивнула, а после коснулась чужой щеки, поглаживая, сказала то, что прогнало туманы в голове. Обе дожили до цветения цветов. Обе его переживут. — Эстер, сейчас не время, но я скажу, — быстро начала Дана. — Разница в том, что вы находитесь на разных сторонах зависимости. Ты хочешь перебороть её, освободив чувства, а Леди Димитреску в ней прячется, избегая их же. Но суть остается неизменной, нужно лишь постараться, чтобы её оформить, пусть и болезненно. Ты только выживи, чтобы посмотреть ей в глаза и найти там страх потерять тебя, а не страх, что высохнет источник, — закончила она, подарив поцелуй в щеку, а после сжав плечо. Затем она побежала, не попрощавшись. Её фигура пропала во тьме мгновенно, а состояние на миг перестало иметь значение. Дана попыталась подарить не только стимул выжить, но и возможность закончить всё с совсем иными чувствами. Девочка обязана была спастись, несмотря на всё произошедшее. Эстер запрокинула голову, борясь со слезами и стараясь прийти в себя. Голова отчаянно кружилась, и мир переворачивался с ног на голову, не прекращая шататься и расплываться. Тошнота сразу же подступала к горлу, и Эстер с трудом вобрала воздух в лёгкие — она всё ещё могла дышать, ещё жива. В уголках глаз мелькали белые искры, а тело будто вновь погрузили в воду — вакуум. Ещё один вдох и выдох, а после вновь. Как только искры рассеялись, а звуки вновь обрели чёткость, Эстер двинулась к реке. Нога отекла после укуса, который так и не удалось обработать, где до сих пор осталось жало, и каждый шаг отдавался болью. Её будут искать, и нужно было лишь переждать ночь. Река казалась призрачным спасением, иных мест в этом лесу Эстер больше и не знала, а бежать сил и возможностей не было. Страх пульсировал в голове, вероятно, только он до сих пор и помогал держаться в сознании, когда тело ломало, а мир продолжал вертеться. Одной рукой хватаясь за стволы, цепляясь за бьющие в лицо ветки, другой держась за рваную рану на боку, Эстер старалась не спотыкаться о коряги под ногами, шла вперёд, изо всех сил пытаясь сосредоточиться на пути. Рычание было отдалённым, но становилось громче. Твари продвигались медленно, пытались выследить, и время всё ещё было. Только тянулось оно рвано, то быстро, то медленно, заставляя терять надежду. Звон в ушах прекратился, когда река резко появилась перед глазами, и теперь шум воды перекрывал все остальные звуки. Часть берега была закрыта высокими камнями, покрытыми мхом, словно те выросли из земли причудливыми геометрическими формами. Эстер подошла ближе и с трудом нырнула за них, устраиваясь около берега меж холодных глыб. Невыносимое желание отключиться обезоруживало, а время то ли замедлилось, то ли ускорилось — уже не было понятно. Ясно было лишь одно — оно всегда застает врасплох, давая знать, что его всегда недостаточно. Эстер ножом отрезала кусок платья, а после, крепко сжав зубы и стараясь держать в себе рвавшиеся наружу стоны боли, подползла к воде и вымочила тряпку. Вернувшись на место, она приложила ткань к ране, тут же тихо взвыв и закусив губу. «Ты так и не перестала кусать губы», — тут же прозвучало в ушах, и тело содрогнулось от щиплющей боли. В глазах вновь появились искры, а слёзы всё же брызнули, окропив солью щеки, которые тут же защипало. Царапины от веток. Эстер вцепилась рукой в мягкий мох на камне, тяжело дыша. Это был сфагнум, точно он — она не встречалась с ним, но читала в книгах Альсины. Истерическая улыбка тут же появилась на губах, а надежда на мгновение вспыхнула в груди. И секундой позже лицо озарила гримаса отчаяния, и Эстер сорвала мох и приложила его к ране, надеясь, что сфагнум подарит драгоценные часы. Тело билось в ознобе, а тошнота всё никак не отступала, и захотелось плакать от бессилия и невозможности прекратить мучения. Лунные лучи бликами играли на поверхности воды, и звёзды сверкали на ночном небе слишком ярко, впервые казались столь большими, словно тысячами взрывались и крутились в чёрной мгле. Эстер сделала глубокий вдох, медленно успокаиваясь и теряясь в поглощавших тело и разум ощущениях, изнемогавших и жестоких. «Мы не рождаемся в муках, но в них умираем. Ты боишься смерти, Эстер?». Нет, она давно её не боялась. С ума сводила лишь разрывавшая пронзительная боль и нескончаемая подступающая к горлу тошнота. Нет, ночь она не переживет. Страшным было то, что смерть, от которой бесполезно бежать, наступала на пятки и застала врасплох. Вероятно, так всегда и происходит — время заканчивается не вовремя. Нет такой способности у человечества: выделить день в календаре красным и уйти из жизни, успев завершить все свои дела и насытиться. Эстер вырвало, но легче не стало ни на секунду, когда во рту и горле осталась невыносимая горящая горечь, а к головокружению добавилась давящая изнутри боль. По крайней мере больше не придётся думать, метаться и вдыхать запах роз, теперь причинявший лишь боль. Не будет разодранного сердца, раненой души и больного разума, сладких страданий, обрамлённых в золотые рамки проклятой зависимости. Неизвестности, сожалений и даже любви. Когда же она отключится? Она ведь так устала. Мечтать о невозможном, гнаться за недостижимым, доказывать ненужное и получать ненастоящее. Порыв ветра всё же скинул тело со скалы, а груз на плечах прижал тело к земле окончательно. Ей лишь хотелось, чтобы её любили. И почему для этого было необходимо пройти столь многое и закончиться, так и не достигнув? Эстер закрыла глаза, не в силах больше смотреть на крутившийся вокруг мир. Ей невыносимо надоело ощущать. Выжить, чтобы заглянуть в глаза в последний раз? Не эту ли свободу она всегда искала? Её цветы, адонисы, некогда были для неё символом свободы. Алые адонисы, по легенде рождённые из крови, из смерти, из любви, из ошибки. Ах, этот милый мальчик, любивший охотиться, увлекшийся слишком сильно, не сумевший остановиться. Эстер тоже не смогла остановиться. Только охотилась она не за опасными зверьми в лесу, а за эмоциями, чужим восхищением, впрочем похожими на когтистых животных, скалящихся. И ведь Альсина её останавливала, предупреждала, отдаляла. А теперь её не было рядом. Никого не было. Только журчащая река, цикады, злосчастно певшие о бессмертии, и таявшие на небе звёзды. Природа никогда не причиняла ей боли. Пусть даже сейчас она оставалась равнодушной, но Эстер чувствовала единение с камнем за спиной и землей, к которой тяжело прижималось тело. Мысль, что всё закончится, на удивление, не расстраивала и ни капли не пугала. Она приносила лишь облегчение и ожидание спокойствия. Дана не была виновата в том, что произошло. Она была лишь очередной жертвой замка, делавшей всё возможное, чтобы выжить. Эстер умирала не из-за неё — из-за невозможности устоять перед вопросами, возникавшими в голове, злостью и желанием удивить в последней попытке добиться большего. Из-за того, что зависима была и сама, пусть и врала себе об обратном. Вдали послышался рык, и Эстер крепко зажмурила глаза и задрожала. Все звуки пропали, их заменил звон, а ночь неожиданно стала белой, а после вновь черной, забрав все очертания мира. Она отключилась. Была лишь тьма, пустая и мрачная, но обволакивающая и успокаивающая. Были руки и голос, знакомые и приглушённые, но неразборчивые. Был запах крови и сырости, привычные, но неожиданные. Были прикосновения и глаза — переживание в янтаре. И было спокойствие, потому что всё заканчивалось. И был бархатный голос, шепчущий. — Я не откажусь от тебя, ты слышишь? Я…