Тридцать жизней / Проклятие памяти

Abyssus abyssum invocat

      «Ты не можешь вообразить, как быстро перекраивается мир. Как одни течения за ночь сменяются другими, как со скрежетом перестраиваются материки, сдвигаются тектонические плиты. Ты ощущаешь это, потому что в недрах себя человек умещает всю Вселенную и все ответы на ее вопросы. Все, о чем я говорю, ты уже видела. Все, что будет произнесено, тебе известно. Но это так же неразличимо в потоке мыслей, как ветер от взмаха твоих ресниц, как волны, распространяющиеся от ударов твоего сердца. Объекты, однажды соприкоснувшиеся, навсегда остаются связанными. В независимости от расстояния, на которое они будут разнесены, изменение состояния одного повлечет мгновенное изменение состояния другого. Когда-то ты об этом уже слышала. А сейчас — забудь. Все, о чем я хочу, чтобы ты думала сейчас — это та история, которую я рассказываю, только она в этот час имеет смысл, только она, несмотря на свою заурядность, позволит тебе увидеть кое-что важное, что всегда было на виду и вне поля зрения».       Деревянный дом поскрипывал, трещал камин, изредка взметая вверх языки пламени. Через старые, рассохшиеся окна дули сквозняки. Подумав об этом, Маркус отвлекся от прочих своих размышлений, поднялся с места и ушел в другую комнату, чтобы принести девушке одеяло. Анна благодарно улыбнулась, накидывая его на плечи и устраиваясь удобнее в кресле, чтобы спрятать ноги в тепле. Приготовилась слушать вновь. Ее глаза горели искрами любопытства и нетерпения, какое редко встретишь у других людей. Маркусу льстило, что он смог вызвать в ней такой неподдельный интерес. Однако с каждым новым словом ему казалось, что он все ближе подходит к краю обрыва, одного порыва ветра хватило бы, чтобы сбросить его вниз. Возможно, пора прекратить игру с огнем, прежде, чем он опалит брови, и замолчать. Раз ему выпал шанс видеть ее, сидеть рядом с ней. Может, стоит провести вечер в тишине, говорить ни о чем или рассказывать любую другую историю. У него накопилось достаточно, чтобы заставить ее смеяться или плакать, грустить, веселиться, думать о вечном. Но не он делал выбор. Не стоило дурить с судьбой. Пазл давно сложился, и если он хотел увильнуть, то было уже слишком поздно. — Я помню, как просыпался, ощущая снежинки, усыпавшие мое лицо. Холодные, режущие. Я поднимался, проваливаясь руками в сугроб, где-то на склоне горы, и резало глаза от белизны и сверкания. Мороз кололся, тело было закостеневшим, дубовым. Требовалось некоторое время, чтобы его размять. Но я ощущал, что полон сил, как никогда. Это было одной из тренировок, когда я стал старше. Лет четырнадцать — шестнадцать… — Четырнадцать — шестнадцать? Прошло много лет, что стало с принцессой?       Маркус шумно выдохнул. — Кое-что я не смог разобрать в этой истории. Как вышло, что, не видя ее, не зная ее, я в нее влюбился. Я каждый день слышал ее имя, а если не слышал, то думал о нем. Я рос, тренировался больше и усерднее, чтобы быть способным защитить принцессу. Атлантика, одна из учителей, читала мне сказки о рыцарях, иногда учила их этикету — презрение опасности, благородство, сострадание, — он покачал головой, — Я упустил момент, когда космические объекты сошли со своих орбит и стали вращаться вокруг Розы.       Когда ей было четыре, Темные напали на дворец ее дяди, царя Доминианы, где она находилась в это время. Ее убили.       Она умерла на несколько минут. — Что? — переспросила Анна. — Служащие дворца нашли ее возле озера, без дыхания. Она должна была убежать на время нападения и скрыться в лесу, но кто-то из Темных настиг ее там и расправился. Я не знаю, что произошло далее, никто толком не смог мне описать. Но Роза очнулась. И что-то изменилось. Ее привезли на острова к учителям, чтобы они смогли дать объяснение произошедшему; я не был в доме Рихарда в тот день, так что узнал все позже, со слов других учителей. У принцессы обнаружились силы, превосходящие все известные. Ей стали подвластны стихии без исключений. Никто не способен был поверить в подобное, но и отрицать это было невозможно. Ее право на власть стало неоспоримым, что речь об Адрианде, перед ней должны были теперь преклониться все миры, признавая ее единоличной правительницей.       Я был счастлив. Я думал, что, наконец, все встало на места. Когда угроза смерти отступила, она вновь могла стать моей невестой. Но я просчитался. Я больше никому не был нужен. Лилианские толком и не знали меня, а Харон счел, что все удачно и без моего участия. Его стали заботить иные вопросы с появлением такой могущественной царицы у него под боком. Более он не возвращался на острова ко мне. Я ждал его приезда на протяжении следующих двух лет, пока все не понял. Учителя занимались мной с прежним усердием, если не большим. Они надеялись, что удостоятся чести обучать дочь царей. Но Розу держали в столице, на виду у народа, чтобы ее приняли как наследницу престола. В ее воспитании учителя принимали лишь косвенное участие, посылая советы издалека. До меня доходило мало новостей о ее дальнейшей судьбе, лишь молва, бродившая по деревням.       Ее перерождение стало моей кончиной. Не было важно, какое ты занимал место, если это место не первое. Странный факт, я все еще был сильнее всех их, но они предпочли думать, что раз есть кто-то, могущественнее меня, то он непременно сможет меня остановить и уберечь их жизни.       Я ощутил себя заброшенным и одиноким, как никогда. Я был таким с того момента, как оказался у учителей, но лишь лишившись мечты о ней, я на самом деле смог это осознать. И мне не давала покоя догадка, что пока я рос, готовясь отдать за нее жизнь, она, надо полагать, ничего не знала обо мне. При ней не обмолвились ни единым словом о мальчике на островах, что умел рисовать инеем на стеклах и был так смел, что хотел сражать драконов. При царском дворе это не имело никакого значения.       В тот момент, казалось, моя привязанность к Розе должна была оборваться. Но я мог ненавидеть весь мир, каждую частичку живого, но только не ее. Я не верил, что способен буду ощутить что-то подобное к другому человеку. Это был предел моих чувств, самая сильная эмоция, на которую я только был способен, и она затмевала солнце. В том возрасте, когда все влюблялись, я все еще хотел знать только ее, и это было нестерпимо. Но кто мог сравниться с царицей? Кто способен был переплюнуть мою мечту? Сейчас эта любовь кажется глупостью, у нее не было основания, не было почвы, но она разрослась, и не существовало топора, чтобы перерубить ее ствол.       Я по-прежнему тренировался, изучал книги, спорил, рисковал своей жизнью за ерунду, но у меня оставалось много времени, чтобы думать. Я не мог укротить силу дикого огня, раздиравшего мою душу, всем холодом, которым был наделен по своей природе. С высоты, на которой растянулись земли Рихарда, я всматривался в серое, холодное море, окружавшее острова, и пытался посреди него увидеть земли Адрианды. Любовь плескалась в воздухе, но я не мог дышать, я только захлебывался ей. Нещадные ветра спутывали мои волосы. В некоторые дни небо подступало близко, так что я думал, что дотянусь до него рукой. В другие я видел висящие надо мной звезды, устраивался на склоне и думал о предназначении огней, которые вижу. Летом в этих местах распускались стойкие, крепкие цветы с дурманящим ароматом, зимой их накрывали шапки льда и снега, на ветру они начинали звенеть, когда бились верхушками друг о друга. Вся природа островов слилась с моей непреходящей тоской, глубокой, как океаны той планеты, и стала с ней неразделимым целым. Я любил ее особую, холодную красоту. И полюбил крепче свое страдание, потому что только оно у меня было.       Я познакомился с бездной так близко. Думаю, я пришелся ей по душе, потому что более она не захотела меня отпускать. Красные лучи заката прорезали границу между водами и небосклоном. Я чувствовал, как мое сердце ныло под ребрами, срывал багряный цветок и растирал его лепестки в ладонях, измазываясь в пряно-пахнущем соке. Юху, еще одна из учителей, называла его целебным и успокаивающим. Я жадно втягивал носом запах. Горечь оседала на губах. Я знал, чего хочу. Душа вырывалась наружу и парила над морской гладью, окунаясь в поднятые ветром холодные брызги. На рассвете мне казалось, что я вижу прозрачный, едва различимый мост, соединяющий земли учителей и Адрианду. Я не мог вырваться с островов. Их территория стала мне казаться маленькой и тесной, я перерос ее, уперся плечами в потолок дома учителя, но меня не выпускали, и, полагаю, на то был особый приказ Харона. Так я оказался в затяжном плену, разрываемый между двумя полюсами, которым принадлежал до последней капли крови.