Тридцать жизней / Проклятие памяти

Hostis humani generis

— Как думаешь, что случилось потом? Что должно было случиться потом? — Маркус склонился, чтобы его лицо оказалось на том же уровне, что и лицо девушки. Его взгляд стал тяжелым и холодным, как ледники Северного Ледовитого океана. — Если человек силен и ему некуда выплеснуть эту силу, она начинает разъедать его.       Свет прорезал листья. Прыгал на ветру по стволам деревьев. Я учился слушать. Закрыл глаза, чтобы проще было сосредоточиться. «Вокруг много больше звуков, чем та часть, на которую ты привык обращать внимание». Я вслушивался в каждый. Ветер. Листья. Слабый хруст мелких веток под ногами. Далекий треск деревьев. Птицы. Что еще? Звук моего дыхания. Мое сердцебиение. Я открыл глаза, чтобы взглянуть на Эдею еще раз и убедиться, что она похожа на лесную нимфу. Она была ровным счетом такой, какими я себе их воображал по книгам, которые мне маленькому читал Рихард.       Я перенял почти все навыки, что могли дать мне учителя. Они много работали над закалкой моего характера. Учили выживать и приспосабливаться, что бы ни творилось вокруг. На моем теле стали появляться первые шрамы, я ощупывал их с гордостью, происхождение некоторых даже не знал. Оставались последние уроки, считанные на пальцах, но я об этом не догадывался, как не догадывался никто. Звук. Я в секунду развернулся, натянул тетиву и выстрелил. Эдея одобрительно мягко кивнула. Смерть вызывала в голове много противоречий. Горьких и скользких, как выпитая залпом ложка солёного древесного масла, которым меня обычно лечили на островах. Зверь нервически дернулся и опал. Теперь соседние деревни по ночам могли погружаться в покой, не боясь его. Но… Нужно ли было поступать так? Какой-то мускул на моем лице дернулся. Не было ни единого способа приручить зверя? Я прошел сквозь ветви и опустился на колени перед бездыханной тушкой. Он не был крупным. Не выглядел опасным. Листья мелкого кустарника вокруг были сбрызнуты каплями крови. Я отвел взгляд, не зная, что стоило сделать теперь. Оставить его лежать? «То, что тебя не устраивает смерть, говорит о том, что ты человек».       Голос Эдеи приструнял мои мысли. Я привык верить в правильность того, что делают учителя. Привык следовать их наказам, как единственно существующей истине. Я думаю, они не ошибались ни в чем, кроме настолько великого, что никто не смог понять их заблуждения. Как слепой не понимает, что ведом слепым. К некоторым вопросам во всем мире не найдешь зрячих. И я следовал.       Я поднялся и провел рукой по луку, точно искал у него поддержки. С тех пор, как я выучился стрелять, я не покидал дом без него. Почти никогда. Любимым моментом стала пауза и звенящая тишина, когда я делал вдох перед выстрелом. Я обрел последнюю часть себя в этом оружии.       Звуки окружали плещущимися волнами. Происходили другие события, о которых я ничего не знал. В глубине чащи на другой стороне острова кто-то шептался. Кто-то расхаживал по залам дворца, так что шаги отдавались эхом. Кто-то таился, выжидая. Сколько бы я ни вслушивался, я бы не смог разобрать, как в этот час, в этот миг, предопределяется моя судьба, без спроса и без моего ведома. Кто-то принимал решения, пока я существовал в своем, моими же руками выстроенном, мире и ничего не подозревал. И все было уже устроено, и все будущее проступало на поверхности темных вод, однако откуда мне было знать.       Дай мне еще немного времени, прежде чем я расскажу, что было дальше. Возможно, это последняя часть, которую ты захочешь слушать.       Я описываю времена на островах меланхолично, в синих, печальных переливах, точно тоска была главным их свойством. Но тогда во мне много было ярости, много всплесков эмоций, которыми я учился овладевать. Меня испытывали — я выдерживал — и меня испытывали вновь. Так я дожил до восемнадцати лет.       Это последние мгновения моего взросления. Пока мы остановились здесь, позволь мне сказать о тех местах чуть больше, чтобы создать истинное представление. Скоро нам придется покинуть острова на годы.       Возможно, я не показал прежде некоторые важные моменты, которые тебе не стоит упускать. Первое. Учителя не были людьми. Они были ближе к духам, облаченным в плоть. В назначенный час они возникали на островах из своей стихии, приходя на смену прежним. И они не могли покинуть территорию островов, потому что переставали существовать за ее пределами.       Второе. Другие люди не могли отыскать острова, если не бывали на них прежде. Нужно было твердо знать, что в определенной координате посреди моря есть земля, тогда береговая линия становилась различимой для человеческого глаза. В Адрианде многие считали все это не более, чем сказкой и изобретательной выдумкой.       Никто не мог объяснить, почему мир был устроен так, как он был устроен. Мы принимали высшие законы, продиктованные не нами, хоть и не оставляли попыток познать их природу.       Третье. Учителя сохраняли очень мало воспоминаний о своих прошлых жизнях. Тем не менее, иногда удавалось догадаться, что приходили они вовсе не из нашего мира, а влачили свое существование прежде в иных, неизвестных землях. Потому их взгляд был шире и не обременялся моралью Адрианды. Это оставило отпечаток на мне. Я иначе воспринимал многие вещи. И потому был часто другого мнения о том, что видел.       Четвертое. Учителя властвовали в своих землях. Народ почитал их. Но были те, кто их не любил. Такие люди скрывались в непролазных лесах. Они избегали общества. Они были Темными.       Не думаю, что ты сможешь сразу вообразить, насколько тяжелой была их жизнь. Вечные изгнанники, вечно голодные, вечно преследуемые. Они были злы, как черти, замучены и истерзаны. Я думаю, в них оставались последние капли здравого рассудка. И все, чего они желали теперь своим воспаленным разумом — мести. Чтобы кто-то еще страдал и разделял с ними этот горький хлеб. Чтобы боль и ужас туманили не только их разум. Потому время от времени они совершали нападения на деревни, воровали людей, утаскивали детей и воспитывали их в своих нравах. Но закончить дело удачно удавалось им редко. Обычно они вынуждены были удирать с воем и лучше прежнего таиться от местных.       Рихард сказал мне однажды, что Темные должны быть могущественной силой. Что число их велико, а навыки выживания несравненны. Он много рассуждал о мерах, которые стоит принять против них. Я прислушивался к каждому его слову.       Рихард называл меня сыном. Он был величайшим из учителей. Он всегда знал, что произойдет завтра. Я спрашивал себя много раз с тех пор: почему он не предвидел того, что случится? Почему никто из учителей не брал это в расчет? Почему механический разум Харона не предрек подобный исход? А если они знали, то почему оставались в стороне? Почему все они были так слепы?       Анна выпрямилась в кресле, ощущая, как под одеялом напрягается все ее тело, сковываясь и замирая в ожидании чего-то страшного. Глаза Маркуса бегали по комнате, пытаясь взглядом зацепиться хоть за единый предмет. — Более всего Темные хотели отомстить учителям. И они не знали способа лучше, чем расправиться с их учеником.       Он вновь сделал паузу. — Но кое-чего они не учли. Я был сильнее всех учеников, что бывали в этих землях прежде за последние несколько веков. Я был сильнее всех живших в то время на планете людей, за исключением Розы. Они не знали всего этого. Я сам до того дня не способен был в полной мере этого осознать.       На людей они не были похожи. Грязные, с ошалелыми взглядами желтовато-красных глаз, с приоткрытыми в усмешке ртами, полными почерневших зубов. Они караулили меня у подножия горы, в тихом месте, куда никто кроме меня никогда и не ходил. Это был один из редких дней, когда я не взял с собой лук. А вот они были полноценно вооружены, что не могло не удивлять. Никогда в своей жизни я не читал на лицах людей такого желания разорвать другого на части и почуять запах его истерзанной плоти.       Они напали на меня. Я победил.       Дул ветер. Все еще разгоряченное тело неприятно дрожало под его порывами. Руки тряслись. Я стоял на развалинах собственного мира, который в эту секунду перестал существовать. Моя война подошла к концу. Дальше идти было некуда. Я подумал про Розу, пока другие мысли еще не смогли достигнуть моего разума. Я подумал, что она-то смогла бы меня спасти. Что для нее это не было бы чем-то сложным. А потом другое заполонило мое сознание.       Мне было восемнадцать лет. Я убил семнадцать человек, защищая одну свою жизнь. Мне никогда не удастся узнать, стоило ли оно того. Надо полагать, ответ нет. Но было слишком поздно, когда я это осознал.       Снег таял под лужами крови, что пропитывала его мерцающие слои. Я рухнул на колени, схватил горсть и растер в ладонях, смывая капли. С рук потекла вниз красная ледяная вода, смешиваясь с падающими каплями слез. Потребовалось не так много времени, чтобы понять. Горячая боль прорвала грудную клетку, едва не убивая меня. Я краем глаза увидел, как потемнели мои вены, и тут же паника охватила разум целиком, я со страхом стал оттирать кожу снегом, будто это могло помочь. Черная метка. Оказывается, есть преступления, которые не прощают. Оказывается, убийство стольких людей ничем нельзя оправдать. Я тотчас потерял все то скудное, что имел. И вдруг оно показалось таким дорогим, таким прекрасным, что разрезало мое сердце на две половины.       Я забился в истерике, но никто не мог быть ее свидетелем. Вокруг лежали только мертвые, искалеченные тела. Я боялся оторвать взгляд от земли, чтобы не наткнуться на них вновь, словно когда я их не видел, я мог верить, что их нет.       Я упал на спину, окунув голову в снег, и уставился на пустое небо, пытаясь отдышаться. Перекатился из стороны в сторону. Морозный воздух драл горло. Слезы беззвучно струились по вискам.       Никто никогда не знал, насколько я силен. Никто. Никогда. Я сам не знал, пока не наступил этот день. Теперь я валялся в снегу и отчетливо чувствовал, что могу разломить планету на две части. Что могу стереть подчистую весь мир, что видел, и это не будет стоить больше, чем щелчка моих пальцев. Я был подобен атомной бомбе с слишком большим зарядом. Но ничего из этого мне не было нужно, мне требовалось только освобождение. Мне нужно было, чтобы кто-то отменил то, что произошло. Чтобы хоть кто-то поверил, что я не желал становиться этим монстром. Я знал, какое на меня легло проклятие, и ничего не мог, кроме как рыдать из-за новой судьбы, что меня ожидала, рыдать от всей этой нескончаемой жалости к своему разваливающемуся существу.       А потом что-то подняло меня и заставило идти. Заставило действовать очень быстро, не слишком размышляя над необходимостью тех или иных шагов. Я знал, что мне больше нет места рядом с учителями. Знал, что я не смогу выпросить у них защиты, что они ничем не в состоянии мне помочь. Знал, что мне нельзя оставаться среди других людей. Что теперь я одинок, что теперь у меня не будет жены, не будет ребенка, что никого другого я не обреку на участь быть рядом со мной. Эти мысли одна за другой приходили мне в голову, и я смиренно кивал, принимая их как новые законы моего мироздания. Я начал воскрешать стены из того, что осталось. Быстро добрался до дома Рихарда, зная, что его еще не будет там. Быстро собрал вещи, которые были мне необходимы, и переступил через порог, принимая, что больше мне не перешагнуть его никогда. Вскоре сам дом этот, где я провел свое детство, перестал существовать.       Я ушел в лес и лишь там ненадолго задержался, соображая, какие шаги предпринимать дальше. Мой разум охладел, превращаясь в механическую конструкцию. О, я знал человека с таким же умом. Нужно было вернуться. Тела припорошило выпавшим снегом, их цвет изменился, я окинул их лишь беглым взглядом. Солнце уходило за горы, вокруг стремительно темнело. Я собрал все оружие тех, кто на меня напал, оружие, перепачканное кровью, запах которой нестерпимо забивался мне в нос, хоть я и полагал, что это лишь воспаление моего рассудка, а не настоящий аромат. Так же неожиданно для себя я открыл, где вероятнее всего находился лагерь Темных. И к ночи я пришел к ним, швырнув с лязгом все оружие к их ногам, молча осматривая их непонимающие лица, пока некоторые женщины не начали вопить.       Я сказал, что убил всех семнадцать человек, которых они послали за мной. Что готов принять вызов от кого угодно еще, кто решится мне его бросить. А если возражений нет, то теперь они подчиняются мне. Я помнил про свое право на власть. Я помнил все идеи, которые приберегал на будущее, готовясь их воплотить. Теперь я видел, с чего стоит начать.       Перепуганные Темные даже не попытались задавать вопросов. Мне отдали лучшее место в их лагере, предложили еду и отвратительный горячий травяной напиток. Они пытались какой-нибудь хитростью со мной совладать, но я был слишком хорошо выучен, так что через пару дней они были согласны на мою власть. Многие поняли, что им нужен лидер. И невозможно было представить кого-то более подходящего, чем я.       Как следовало ожидать, представление о Темных было искривлено. Многие из них вовсе не жаждали убить другого, им не оставили выбора. Часть, малая, но часть сразу рождались с темными силами. Семья от них избавлялась. Судьбы этих людей в целом выглядели безрадостно. За редкими из них в изгнание следовал кто-то близкий, остальных покидали навсегда. Но еще одно открытие, которое я сделал — смена сил на тьму делала человека более могущественным. Многим слабым людям так удавалось выживать в нашем мире. Я изучил тот фундамент, на котором собирался возводить мир новый. Это дало хоть сколько-то сносную цель для моего дальнейшего существования.       В считанные дни я обосновался в лагере. Узнал, где расположены другие пристанища Темных. К нам стали стекаться люди со всех островов, желая примкнуть ко мне. Я не спешил, размеренно просчитывая, что за чем должно следовать. Новая роль достаточно занимала меня.       Но иногда я уходил в лес на охоту, утыкался затылком в ствол сосны, закрывая глаза, и думал. О том, как она плавно идет по коридорам мраморного дворца. Как свет просачивается сквозь тонкий тюль, мягко подсвечивая ее лицо. Я хотел заорать и разодрать все свое горло воплем об утраченных мечтах, о том, от чего был отделен теперь окончательно. Я был проклят, я знал, что проклят и что такое проклятие не смыть. Но я думал о том, как она однажды может прийти и спасти меня. Как заберет всю мою память, которая разрезала меня на куски, укроет от надвигающихся штормов и подарит мне наконец покой, который я утратил и неделями не засыпал нормально. Потому что моя война за нее подошла к концу. И я остался израненным и истерзанным человеком.