Опадают звезды перьями на следы когтистых лап

      Сон его оборвался резко и быстро, как тонкая пряжа в руках неумелого прядильщика. Феликс сел на перекрыше, осоловело моргая еще припухшими со сна веками, и слепо воззрился на занавешенное белым ситцем окно. Темень, хоть глаз выколи, что немудрено для здешних краев, но Феликс-то привык просыпаться с первыми лучами, что будили его ласковыми поцелуями, когда жрецы у молитвенных костров начинали петь к заутрене. Привык к дедову ласковому ворчанию, который безжалостно тыкал внука своей узловатой клюкой в тощий зад, не давая понежиться в утреннем свете, а затем гнал его к рыбачкам за свежим уловом, вернувшимися к большой земле еще затемно.       Но в этом холодном, неприветливом и суровом краю не пели жертвенных песен и разжигали ярких костров, пахнущих сандалом и жгучим перцем. Дрова здесь были вдвое, а то и втрое дороже соли и хлеба, а о дивных специях, которые дедушка Феликса хранил как зеницу ока, никто и вовсе не слыхал. Не было больше и дедушкиного ворчания - старый омега, не выдержавший ужасов морового поветрия, свалившегося на их родной Юг от западных войск в прошлом году, и так и не оправившийся после долгого путешествия на Север, умер прошлой луной от легочной болезни, настигшей его в первые сауньские морозы.       Феликсу, как и каждое утро до этого, снова захотелось поплакать. Устал он томиться в одиночестве в этой промозглой старой избенке, которую им уступили за отрезы песчаного шелка и морского кружева. Ткани эти на Севере стоили дороже самых богатых строений в деревне, но не в их положении можно было торговаться - беженцы от войны и от болезни, и в глазах северян их жизни стоили меньше, чем все их не шибко разнообразное имущество. Скрепя сердце, дедушка отдал местному старшине ткани, что откладывались Феликсу на венчание, и осел в этой старенькой избе, едва успев довести её до ума до своей кончины. А теперь и Феликс застрял один-одинешенек, и только ему и оставалось, что вытирать с глаз злые слезы и с ненавистью смотреть на черную прогалину окна, за хрупкими стеклами которых свирепо трещал зимний мороз.       Да только толку от слез, что с козла молока, прозвучало в его голове недовольным дедовым голосом, и Феликс невольно усмехнулся, представляя себе его старческое дребезжащее ворчание. Дед привычкам своим не изменял, и по утрам гонял Феликса и в хвост, и в гриву - то за водой до колодцев, то яйца у несушек насобирать, а то и вовсе наказывал бежать до леса, собирать из-под снега первую зимнюю морошку. И рассиживаться сейчас в унынии никак нельзя. Его чуткий омежий слух уже ловил за стеною глухие скрипы калиток, скрип снега под валенками и невнятное пока бормотание. Деревня просыпалось, а значит, пришла пора браться за работу.       Наскоро потянув одеревеневшее со сна тело, Феликс свесил ноги с печи и коротко взвизгнул, коснувшись босыми ступнями студеного пола. Кляня себя за несообразительность, он спешно натянул на ноги шерстяные чулки и пошарил по полу, отыскивая раскиданные по деревянному настилу домашние валенки. Уж что-то, а печи в здешних краях строить умели, и даже после долгой морозной ночи она надежно хранила тепло, согревая его во сне. Для южанина - всего лишь прихоть для изнеженного существа, а для северянина грань между жизнью и смертью. Местные жители все поговаривали, мол, нонешняя зима лишь легко целует, а настоящая ставит на колени, на что Феликс только удивленно таращил глаза, с содроганием молясь про себя никогда настоящей зимы не увидать. Хватало ему джисоновых страшилок про замерзших во сне детей и их отцов, с горя ушедших в Волховский лес и оттуда не вернувшихся. По его словам, они и ныне там бродят, мыча имена своих детей сквозь смерзшиеся намертво губы, и плоть их белее молока, а руки черны, точно уголь.       Но наслушаться баек своего друга он всегда успеет, поэтому Феликс поплотнее запахнул накинутую на плечи овчину и подбросил в печь свежих дров, оставив в углях запаленную лучину и не забыв проверить дымоход. За утренней рутиной мрачные мысли о собственном одиночестве постепенно отступали, сменяясь яркой, точно солнечный зайчик, улыбкой, появившейся тогда, когда Феликс достал из красного уголка маленький сверточек красного шелка, подаренный ему родителями в день наречения молочным именем.       Развернув текучую ткань, Феликс осторожно капнул в лампадку немного масла и подкинул туда по щепотке кардамона и драконьего перца, а затем сбрызнул ароматную смесь апельсиновым эфиром - родные с отрочества запахи, сопровождавшие каждое его бессилие. Вдохнув знакомый аромат, он с предельной аккуратностью поднес лампадку к разгоравшемуся в очаге пламени, поворачивая её в ладонях и потихоньку раскачивая остро и пряно пахнущую смесь. Хватило одной искры, чтобы масло занялось веселым огоньком, и Феликс, радостно улыбаясь, с готовностью повернулся на восток и закрыл глаза, все так же трепетно сжимая лампадку в руках и без слов посылая одинокую молитву богам солнца, пламени и золы, незнакомую ни единой душе на многие мили вокруг.       Сначала он торопливо помолился за души родных, что неслись теперь в бесконечном потоке небесного огня. Ранее в родном южном селении Феликс каждую ночь на Солнцестояние наблюдал этот бурный лилово-желтый поток, клубами перечеркивающий полный звезд небосклон. Затем с небольшим сомнением, но все так же истово попросил наполнить жизненным огнем сердца двух своих единственных друзей в этом снежном и жестоком краю. И пускай они молились глубокой ночью и приносили мелкие и кровавые жертвы мертвенным белодревам в священной части Волховского леса, он не мог не попросить за тех, кто стал ему опорой и поддержкой в такое-то нелегкое время. А затем, с легким смешком и надеждой, Феликс попросил за себя самого. Живости духа и крепости ума, огня в сердце и твердости руки на тетиве - всего того, что просит любой уважающий себя омега жаркого и свободного Юга.       Недолгая молитва, как это обычно и бывало, воспламенила его душу, теплом оседая на родовой татуировке. Сухие ветви песколюба, бессмертного дерева южных пустынь, поднимались по феликсовой шее и заканчивались на щеке у самых веснушек, так удачно похожих на мелкие листочки этого удивительного растения. На Юге все считали, что веснушчатые поцелованы солнцем, и почитали их как редкостных везунчиков. Здесь же, на Севере, его татуировку, веснушки, светлые волосы и смуглую кожу встречали в лучшем случае гневливым взглядом, а в худшем - злобно шипели украдкой и за глаза называли паршивым или рябым. Спасибо хоть в спину не плевали.       Но Феликсу до местных суеверий дела не было. Он знал, что северяне, хоть и были излишне нетерпимы и упрямы, все же оставались людьми чести. Пока Феликс чтил их законы и не нарушал установленных правил, они соглашались закрывать глаза на то, что он творил за закрытыми дверями. За плотно запертыми на все засовы дверями; одинокому омеге в этих безжалостных краях приходилось опасаться не столько морозов и хищного зверья, сколько своих же соседей-альф. Здешние законы совсем не чтили омежьего бессилия.       Поставив лампадку обратно в красный уголок, Феликс подтянул норовившую свалиться на пол овчину и привычно забегал по избе, занимаясь утренними заботами. Залил в чугунок молока и всыпал туда пшена с ложечкой масла, а затем отправил в печь готовиться свой нехитрый завтрак; проверил бочку в сенях и удрученно отметил, что воды осталось только на умывание да и только - опять придется бежать к колодцам и тащить тяжеленные ведра до самый сеней. Джисона бы в помощь позвать, да только альфа из него вышел неважнецкий по местным понятиям. Тонкокостный и невысокий, он только в этом году начал постепенно обрастать мускулами, едва перешагнув порог своих двадцатых именин. Все еще недовольно качая головой, Феликс вернулся в избу и направился к окну, намереваясь отдернуть занавески и посмотреть, не мелькнет ли на стальном от снеговых туч небе хотя бы крохотный проблеск зимнего солнца.       Но стоило ему сдвинуть накрахмаленный ситец в стороны, как все его тело сотрясла крупная дрожь, а изо рта вырвался тоненький, совершенно безобразный омежий визг. По ту сторону окна на него смотрела круглая рожа с расплющенным носом и бешено вращающимися глазами, оставлявшая на стекле мутные пятна от своего дыхания. Еще с секунду Феликс на нее оторопело пялился, а затем насупил брови и погрозил кулаком весело захохотавшему Джисону, который знаками показал куда-то в сторону входной калитки и ломанулся по свежим сугробам вбок, за руку таща за собой кого-то очень высокого. Ну надо же, он даже до Хёнджина добудиться успел.       Через пару мгновений от входной двери до Феликса донеслась шумная возня, которая сопровождала Джисона везде, куда бы он не отправился. Он лишь покачал головой, пряча под носом довольную улыбку, и отпер дверь, впуская своих друзей в сени вместе с холодным и кусачим воздухом.       - Разувайтесь давайте, да одежду смотрите тут оставьте - нечего мне в дом снег тащить, - пробасил Феликс, снова запирая дверь и с искоркой в глазах оборачиваясь к своим друзьям.       - Ты бы не бубнил почем зря, Феликс, - Джисона, казалось, вообще ничего в этом мире не могло смутить, - А то состаришься раньше времени и замуж никто тебя не возьмет.       - Да я же только третьего дня хату драил! - справедливо возмутился Феликс и сдернул с плеч Джисона тяжелый меховой плащ, - И вовсе не для того, чтобы ты вновь её заляпал.       - Да не нуди ты! У-у-у, что это? Никак, кашей пахнет?       - Ты мне это брось! - строго одернул его Хёнджин, с царственным видом перебросив через плечо одну из своих кос, и повернулся к Феликсу, - Не слушай его, он только что у нас дома медовых коврижек налупился, что твой боров по весне. И ведь не в коня корм - даром что у него отец конюший.       - Уж чья бы корова мычала! Ты-то, видать, в младенчестве сосновый сок сосал, не иначе, вон какая дылда вымахала. Есть хоть одна хата в нашей деревне, где ты по стропилам макушкой не шаркаешь? - донесся до ушей омег невнятный джисонов голос, уже сунувшего нос в чужие запасы.       Хёнджин на этот выпад только возвел глаза к потолку, и с расстановкой произнес, толком ни к кому не обращаясь: - Ежели какой омега и согласится за него пойти, клянусь Немилосердным - косы обрежу и уйду в послушники, помяните мое слово.       Феликс же в ответ тихо рассмеялся, встречаясь с озорным хёнджиновым взглядом, и за локоть повел друга в дом, поближе к теплу. У него с селянами было много противоречий, но они единодушно сходились в одном - на все три окрестные деревни нельзя было найти омеги красивее Хёнджина с его смоляными густыми до бедер волосами, заплетенными в семь причудливых кос, чистой и белой кожей, как свежевыпавший снег, и глазами зелеными, словно речные кувшинки. Отец его, знахарь-омега в летах, берег сына как зеницу ока, понимая, что отдавать такое сокровище за местное мужичье будет просто преступлением в глазах и богов, и людей. И Феликс не мог с ним не согласиться, во все глаза наблюдая за тем, как Хёнджин с потусторонним изяществом садится на лавку у опечья и принимается наглаживать одну из своих кос, смешливо наблюдая за уплетающим ломоть сыра Джисоном.       - Да ты, я смотрю, совсем страх потерял, - обреченно выдохнул Феликс и отодвинул от Джисона подальше круг мягкого белого сыра с прожилками, - А ну как выйдут у меня все припасы, смотри, у тебя поселюсь и буду от твоего дома других омег гнать до самой преисподней.       - Ой, напугал ежа... - запальчиво начал Джисон, но тут же осекся, заметив то, как Хёнджин наморщил свой точеный нос - он не выносил скабрезностей, - Как будто к нашим воротам целая очередь тянется. Батька мой совсем скис - говорит, ежели никто на Белую Луну не согласится сосвататься, придется нам по весне до других селений ехать и там уже женихаться.       - А ты, поди, только и рад будешь, верно? - с прищуром проворковал Феликс, перекинувшись многозначительными взглядами с Хёнджином. Они никогда не упускали возможности всласть пошептаться над несчастной джисоновой влюбленностью.       Сам же Джисон, ожидаемо, надулся и окинул хихикающих омег взглядом, как он считал, грозным и суровым. Но Феликс и Хёнджин никогда не смеялись над ним всерьез, потому что знали, что детскую свою влюбленность, переросшую в нечто крепкое и болезненное, Джисон хранил в сердце как самую яркую драгоценность. И ведь было над чем переживать - Минхо, омега вдовый и старше Джисона на добрый десяток лет, к чувствам молоденького альфы относился снисходительно и терпеливо, совсем не так, как жаждал этого Джисон.       - Ну будет-будет, - Феликс подошел поближе к угрюмому другу и потрепал его по плечу, ласково улыбаясь, - Пойдешь со мной к колодцам? Мне одному четыре ведра не снести.       - Ври, да не завирайся, - тень еще не сошла с лица Джисона, но голос его звучал уже знакомо и весело, - Видел я, как ты на днях валуны на дрова раскалывал. Что твой лук, не рассохся еще? Все так же яблоко в полете бьешь?       - Тихо ты, дурень! - мгновенно ощетинился Феликс и от души треснул друга по затылку. Даже Хёнджин напрягся, кинув настороженный взгляд на окно и за спину, на входную дверь. Омегам на Севере под страхом наказания запрещалось хранить оружие и владеть им. По некоторым слухам, в отдаленных от Тракта селениях за такое даже могли отрубить руку или лишить обоих глаз.       Джисон и сам понял, что именно он брякнул сгоряча, поэтому поспешил наградить Феликса извиняющей улыбкой и воровато потянулся к сыру, перегнувшись через чисто выскобленный стол. Феликс только закатил глаза и подвинул ему еду поближе, тут же переключая свое внимание на сохранявшего вежливое молчание Хёнджина:       - А ты чего спозаранку вскочил?       - В селении уже третий случай каменной хвори у младенцев. Батюшка всерьез боится поветрия, - живо ответил Хёнджин, серьезно глянув на Феликса, - А у нас два месяца как лимонный уксус весь вышел.       Феликс понимающе кивнул и направился к красному уголку, где у него хранился сундучок с дедовыми сокровищами. Каменная хворь - болезнь коварная и подлая, и на Юге о ней почти не знают. Но на Севере она свирепствует каждую зиму, и если младенцев она только уродует, оставляя их кожу сухой, серой и потрескавшейся, то взрослый альф и омег не щадит совсем, обращая их легкие в камень и мучительно убивая. Врачуют её можжевеловым паром и уксусными примочками, и если можжевельник растет во всех окрестных лесах, то уксус привозят торговые караваны с Юга, которые по зиме совсем не заходят в селения, разумно опасаясь холодов и отощавших от голода хищников.       Достав из сундучка пару склянок, Феликс без лишних слов протянул их Хёнджину и упрямо замотал головой, когда тот сунул руку в свой зажиточно позвякивающий карман.       - Помилуй, Хёнджин! Твой батюшка моего деда до самой смерти задарма пользовал, до последнего его тянул... Неужто ты думаешь, что я это забуду?       - И тем не менее, - с холодком в голосе ответил Хёнджин и с силой втиснул в маленькую феликсову ладошку горсть монет под заинтересованное чавканье со стороны обеденного стола, - Серебро за каждую склянку. Мы с батюшкой всегда платим по совести.       Коротко вздохнув, Феликс торопливо ссыпал монеты в сундучок и запер его ключом, висящим на шнурке на его шее. Умом он понимал, что за крохотную долю того, что лежало в этом сундучке, можно было выручить настоящую ферму с богатым хозяйством. Можно было и выкупить ткани, что дедушка так ревностно хранил для внука, и украшенцы купить, да такие, что он бы и выглядел не хуже Хёнджина. Но расстаться с частью своего родного дома, пусть и загубленного войной и болезнью, для Феликса было невыносимо. Ему проще было отнять пальцы на ногах, чем лишиться драгоценных специй и масел. Как иначе услышат его родные и с детства знакомые боги, ежели он будет впустую звать их над потухшей лампадкой?       Хёнджин, да благословят его боги за прозорливость, верно истолковал тоску на лице Феликса и поспешил откланяться, наказав Джисону помочь другу натаскать воды. Омеги на Севере едва ли могли командовать в собственном доме, но старшинство уважали даже здесь. И Хёнджин, родившийся весной в один год с Джисоном, который появился на свет только осенью, имел полное право помыкать им по возрасту.       Джисон лишь горестно вздохнул и отодвинул от себя изрядно уменьшившуюся сырную голову, с любопытством глянув в сторону рассеянно поглаживающего сундучок Феликса. Тот лишь звучно шмыгнул носом и поднялся с колен, улыбнувшись ободряюще, а затем с таким же горестным вздохом направился в сени, где их уже дожидались ведра и коромысла.       Громыхая пустой тарой, друзья направились по протоптанной в снегу тропинке к колодцам, беззаботно подшучивая и сплетничая. Джисон заговорщицким тоном поведал о том, что Чанбин - охотник уже который день подряд почем зря ошивается возле знахарского дома, заходя туда по каким-то надуманным пустякам, на что Феликс удивленно охнул, кинув заинтересованный взгляд в сторону охотничьей хаты. Чанбин ему все же скорее нравился, но сложно было представить серьезного, не по годам молчаливого охотника рядом с веселым и смешливым Хёнджином, больше всего на свете любившего пение и танцы. Тем более что Хёнджин был на добрые полторы головы выше пусть и невысокого, но крепкого и хорошо сложенного Чанбина.       Интересная бы из них вышла пара, думалось Феликсу, пока он сосредоточенно месил ногами приятно хрустящий снег. Местным кумам только дай повод пошушукаться, а уж брак самого завидного омеги селения с одним из лучших охотников дал бы им богатую пищу для размышлений. А как бы дедушка к такому отнесся? На Юге он слыл чуть ли не первым сплетником в общине и очень горевал, что его не пускают до местных разговоров.       Возле колодцев уже собралась приличная кучка омег и молоденьких совсем альф, лениво обменивающихся утренними новостями и набирающих воду. Завидев Феликса с Джисоном, мнения у них тотчас же разделились - пара человек от силы приветливо кивнули Феликсу, большинство ограничились сухим кивком, а кое-кто зашипел и пару раз потер большим пальцем об указательный; не иначе как демонов отгоняли. Феликс на это только улыбнулся краем рта, перекинувшись с Джисоном озорными взглядами, и повыше поднял голову, распрямив плечи и давая выглянувшему из-за туч зимнему солнцу осветить свою приметную татуировку и веснушки.       Но раздражать сверх меры настороженно настроенных селян Феликс не собирался, поэтому торопливо спихнул ведро в колодец и позволил Джисону отдуваться, накручивая цепь на бревно и поднимая обратно полное ведро воды. Колодцы здесь уходили непомерно глубоко и вели в подземным рекам, никогда не замерзающим даже в самые лютые морозы. И пусть вода иногда отдавала металлом и имела странноватый земляной запах, именно эти реки спасали большинство окрестных деревень, обеспечивая пригодной для питья водой целые поколения.       Феликс как раз переливал воду в одно из своих ведер, позволяя запыхавшемуся Джисону отдышаться, когда услышал, как шепотки вокруг стали громче и злее, и уже почти все омеги вокруг него злобно зашипели, не забыв сплюнуть на снег и пробормотать пару проклятий под нос. Поставив ведро на землю, Феликс вскинул голову и настороженно оглянулся, отыскивая причину всеобщего раздражения.       - Опять сюда плетется, урод колченогий, - прошипел Джихва, оправляя отделанную беличьим мехом накидку на своем расплывшемся теле, - Неужто нельзя не тащиться к нам, к приличному-то обществу?       - И ведь хватает наглости являть сюда свою навью рожу, - согласно кивнул ему Минсок, бывший мужем местного жреца, - Уж я просил мужа найти управу на этого наузника, а тот все отмахивается, мол, беды от его речей никакой. Да только что люди скажут, когда он снова на нас волчье племя навлечет?       - Разве ж это не у него волки сына сволокли лет пятнадцать назад?       - Ага, верь Тэёну больше. Да он же сам младенца своего им на убой кинул, чтобы власть над стаей получить.       Только один человек мог внушать селянам такую ненависть, и нежное феликсово сердечко просто зашлось от жалости, когда он круто обернулся назад и увидел ковыляющую вдалеке хрупкую фигурку, неуклюже припадавшую на правую ногу при ходьбе.       Хёнджин как-то по секрету шепнул ему, что ногу Тэёну чуть не отнял один из волков в те страшные года, когда их стая свирепствовала в округе, безжалостно убивая и скот, и людей. Волки те были не простые, и по местным поверьям, стая эта умела сбрасывать свои волчьи шкуры, натягивая на себя обличье людское. Так они и охотились - засылали под личиной человеческой шпионов, вынюхивающих все о селении и об его защите, а затем под покровом ночи нападали и резали скот, не гнушаясь и человеком. После нападения на Тэёна стая отступила и резьба прекратились, но любви среди местных этот факт ему не прибавил. Его считали ведуном и чернокнижником, и даже горестная кончина тэёнова сына от волчьих клыков не смогла их в этом разубедить, а только усилила их подозрения.       Омеги, все как один, похватали свои ведра и демонстративно разбежались кто куда, презрительно цыкая через плечо. Джисон же, подхватив на плечи одно из коромысел, тоже поспешил двинуться в сторону феликсовой избушки, пробормотав невнятные извинения - его батюшка тоже Тэёна не выносил и высек бы своего сына, если бы заметил их рядом. Феликс только понимающе кивнул и проводил взглядом уходящего прочь друга. Сам он не мог не посочувствовать Тэёну, особенно после дедушкиного наказа не осуждать почем зря любого омегу, осрамленного людской молвой. Никогда не знаешь, когда ты сам окажешься на его месте.       Поэтому Феликс уступил место подошедшему старшему омеге, все еще держащего голову низко опущенной, и отошел в сторонку к другому колодцу, набирая оставшиеся два ведра. Его натренированные стрельбой руки работали славно и слаженно, поднимая наверх полные ведра, и он лихо накрутил цепь, крайне довольный собой. Подобрав с земли коромысло, Феликс уже собрался было уходить, как до его слуха донесся сдавленный стон, вынуждая его замереть на месте и обернуться на другого омегу.       У Тэёна дело шло далеко не так хорошо. Увечная нога никак не давала ему возможности найти опору, а тонкие слабые руки дрожали, пытаясь поднять наверх тяжелую ношу. Лицо его исказила гримаса боли, но даже сейчас Феликс не мог не признать, что Тэён тоже по-особенному красив. Прямые брови и острые скулы с ярко-алыми волосами выдавали в нем жителя гористого Востока, и даже затравленный вид не портил его запоминающейся внешности. Тэён еще раз напрягся, пытаясь поднять ведро, но тут цепь скользнула сквозь его пальцы, и он с мучительным стоном отпрянул, прижимая к груди ободранные ладони.       - Стойте... Нет, погодите, - вырвалось у Феликса помимо воли, и он поставил свои ведра обратно на землю, подойдя к испуганному вздрогнувшему омеге, - Дайте-ка я вам помогу.       Осторожно подойдя поближе, Феликс уверенным движением намотал цепь, поднимая воду, и перелил её в одно единственное ведро, с легкой улыбкой посмотрев на настороженно молчащего омегу. Тэён еще с пару мгновений рассматривал его лицо, точно невесть какую диковинку, а затем улыбнулся - так ярко и искренне, что вызвал у Феликса нервный вдох.       - Спасибо, Ёнбок-и, - голос у Тэёна звучал ласково и тихо, но Феликс отшатнулся от него в изумлении, услышал свое молочное имя, которого ранее не сообщал ни единой душе в селении, - Ступай домой, дитя. Луна еще не дозрела, и скалится в твое окно голодной пастью. Но на Белую не страшись грядущего, беги к кострам - в сиянии и тепле родного пламени ты будешь плясать со своей судьбой.       Коротко поклонившись оторопевшему Феликсу, Тэён подхватил ведро и отправился прочь, еще сильнее припадая на больную ногу и сжимая на груди основательно потертую накидку.       В который раз Феликс за сегодняшнее утро пожалел, что остался без мудрого дедушкиного слова. Ему не хотелось думать, что он только что услышал настоящее пророчество. На Юге они всегда относились к ворожбе с терпимостью, не одобряемой Срединной Столицей. Здесь, на Севере, от подобного открещивались неистово, почитая за черную магию, и Феликс даже в хмельном угаре не смог бы представить, с кем можно поделиться тем, что Тэён сказал ему. Даже Хёнджин с Джисоном - и те испугались бы.       Сгибаясь под весом коромысла, Феликс тащился обратно к дому и думал свою нелегкую думу, перебирая в уме все, что когда либо слышал от деда о пророчествах и ведунах, поэтому и не заметил, как дошел до дома. Он ногой толкнул калитку и с удовлетворенным стоном поставил ведра на крыльцо, разгибая натруженную спину. Торопливо разувшись, Феликс прошел в избу и аккуратно достал ухватом котелок с кашей, помешивая аппетитное варево. Но огонь в печи едва-едва теплился, а дров не хватало, чтобы протопить избу как следует, поэтому он поспешил на задний двор к дровняку, чтобы набрать свежих поленьев.       Изба его стояла на самой окраине, почти вплотную к лесу - в опасной близости от звериных троп, подпирая кривым заборчиком дикую растительность. Деревья в этой части росли плотно и густо, перемежаясь зарослями густого можжевельника, мешая углядеть таящуюся среди зарослей опасность. Феликс еще пару мгновений разглядывал недружелюбно тихий лес, а затем постарался фыркнуть как можно громче, ободряя самого себя. Глупость какая. Он просто напугался тэёновых слов про луну и рассказов о волках, только и всего. Ни один зверь в здравом уме не подойдет так близко к человеческому жилищу, будь он трижды оборотень из старых сказок.       Но как только Феликс протянул руку к дровам, его тренированный слух уловил едва различимый хруст со стороны кустарников. Ладонь его сразу метнулась вбок, доставая спрятанный за поленьями лук и стрелу, а тело действовало само собой - он припал на одно колено, натягивая тетиву до щеки, и уверенным движением навел стрелу в сторону зарослей можжевельника, расслабляя шею и протяжно выдыхая. Феликс знал, что его руки ни за что не дрогнут - у него на родине омеги, владеющие луком, почитаются так же, как и альфы-копьеносцы, поэтому он сызмальства учился держать в руках лук и легкую острогу. И ему не было дело до северных предрассудков и суждений. Все, что Феликсу сейчас на самом деле было нужно, это лишь один маленький, крохотный намек на...       Не успел осыпаться на землю снег с потревоженной ветки, как пальцы Феликса разжались, безошибочно выпуская стрелу прямо между двух подсохших соцветий. До него донесся глухой удар стали о плоть, а затем короткий, полный боли визг животного и торопливая поступь четырех лап по рыхлому еще снегу. Он опустил лук, тяжело дыша, и прижал к щекам горящие ладони. Сердце его заходилось беспокойным пульсом, но Феликс не обращал на него внимания - перед его глазами все еще стоял осыпающийся с ветки снег, а сам он почти обонял горячее дыхание зверя, пахнущее железом, остролистом и, без всякого сомнения, кровью. В его мыслях все завертелось беспорядочным вихрем; слова Тэёна, разговоры у колодцев, зеленые хёнджиновы глаза... Ну почему, почему именно сегодня ему так настойчиво снился волчий вой и кровавые отпечатки когтистых лап на белом снегу?