Опадают звезды перьями на следы когтистых лап

      Феликс еще бы долго сидел так, поджав под себя ноги, если бы не почувствовал, как его накидка намокла от снега, а холод уже пробрался цепкими пальцами по коже на его ногах. Он медленно поднялся, с трудом шевеля одеревеневшими суставами, и опасливо огляделся по сторонам, выискивая чужие любопытные взгляды. Вроде бы все было в порядке, и никто из соседей не горел желанием сунуть в странноватые дела заезжего чудака-омеги. Отряхнув с себя снег, Феликс поспешно припрятал лук в поленницу и набрал побольше дров; заторопившись в избу, он все еще не мог отделаться от невеселых мыслей, но стоило ему переступить порог своего небольшого жилища, как мистический страх, паутиной опутавший его душу, понемногу отступил, давая омеге возможность выдохнуть и снова заняться своими делами.       Подбросив в печь дров, Феликс развесил на лавке промокшую одежду, оставшись в чулках и сорочке, и уселся за стол, подтягивая к себе чугунок с немного остывшей кашей. Постепенно, ложка за ложкой, холод в его конечностях уступал, давая разлиться упоительному теплу, и к нему наконец-то вернулось здравомыслие. Все это - не более чем совпадение глупое. Оборотни, пророчества... Не иначе как недорослая лисица подошла к его жилищу исключительно по ошибке и неопытности, свойственным молодому зверью. Феликс не сожалел, что подбил зверя стрелой, доставив ему боль или искалечив. Не хватало ему еще потерять половину кур, которых дед с боем сторговал у местных кумов.       Доев завтрак и вымыв за собой посуду, Феликс еще раз проверил припасы, основательно подточенные Джисоном, и набрал зерна для кур, не забыв прихватить корзину для яиц. По слухам, пойманных у колодцем, сегодня собираются ненадолго открыть торговые палатки - жрецы обещают хороший солнечный день для торговли, и было бы неплохо выменять хотя бы десяток яиц на молоко или масло, которое уже заканчивалось.       Когда он снова вышел на мороз в сухой одежде, продираясь через сугробы к курятнику, мимо его дома с шумом и гиканьем проскакала легкой рысью толпа конных охотников, сопровождаемых звонко тявкающей сворой. Феликс навострился, провожая взглядом гомонящих альф, и углядел среди них Чанбина - сосредоточенный и молчаливый, он ехал вторым в смене на невысокой чалой лошади, правя одной рукой и второй держа у бедра метательную сеть. Какой же он серьезный, подумалось ему, и Феликс задумчиво покачал головой, открывая дверь курятника и заходя в темное, крепко пахнущее птицами помещение. Если он и правда захочет свататься к Хёнджину, остается только надеяться, что красивый и статный омега хоть немного, да научит Чанбина смеяться; Феликсу хотелось на это надеяться, и он с робким восторгом фантазировал о том, каким бы вышло венчание у этих двоих, пока раскидывал по кормушкам зерно и осторожно собирал яйца, опасаясь птичьих клевков.       Осознание нашло на него неожиданно, все его размытые фантазии мигом унеслись, уступая место легкому пока еще испугу. Охота не планировалась раньше послезавтрашнего дня. Почему же охотники так внезапно сорвались в лес? Неужели... Феликс похолодел и заспешил обратно к дому, оставив корзинку в сенях и сразу убегая на задний двор. Что если кто-то еще видел зверя и доложил об этом охотникам? Для северян любой зверь, ошивающийся вблизи селения, опасен, вот охотники и решили выследить зашедшее так близко к человеку к животное. А что, если они найдут в нем стрелу? Одного взгляда на наконечник будет достаточно, чтобы понять, кто именно её выпустил. Местным старейшинам это покажется серьезным проступком, и тогда Феликсу волей-неволей придется держать перед ними ответ.       Он поспешил к задней калитке и с трудом открыл её, отталкивая наваливший по колено снег. Не забыв прикрыть её, Феликс торопливым шагом направился в сторону леса, толком не задумываясь, что же он собрался там делать. Следопыт из него никудышный, и даже если он случайно выследит зверя, то что тогда? Вежливо стрелу назад попросит? Даже Джисон не счел бы это хорошей шуткой. Но ноги все равно несли его упорно вперед, и Феликс оскальзывался на рыхлом снегу, провожая взглядом свое частое дыхание, облачками пара срывавшееся с его губ. Он уже бежал по опушке, вдыхая острый запах зимнего можжевельника. Еще один шаг, и еще один - и вот он уже стоит под сенью высоких елей, своими кривыми лапами закрывавшими от него стального оттенка небо.       Феликс еще ни разу не был в этой части леса. Все его прогулки по чаще ограничивались лишь хорошо протоптанной тропой до священной рощи белодрев, где деревья росли плотным полукругом, образуя собой небольшую полянку. Там всегда было светло, и голоса разносились далеко и звонко - а здесь же лес творил нечто странное со светом, звуком и пространством. Деревня с её многоголосыми разговорами, лошадиным ржанием и лаем собак словно замолкла, сменившись на давящую на слух тишину, а близко стоящие друг к другу еловые стволы рябили в глазах, дробя и ломая зрение. Феликс бестолково покрутил головой по сторонам, пытаясь хоть что-то разглядеть между деревьями, и прижал ладони к груди в надежде унять колотящееся в испуге сердце.       Ему казалось, что только и слышно, что беспорядочные удары его сердца о ребра, и разносятся они на многие мили вокруг. Теперь ему чудились едва уловимые шорохи, скрип снега под легкой поступью, словно приближались к нему все те монстры и чудовища из джисоновых баек, от одного упоминания которых кровь стыла в жилах. Справа будто бы даже промелькнуло какое-то движение, и Феликс попятился в страхе, запнувшись о скрытый под снегом корень и чуть не упав. Еще с мгновение он покачивался, восстанавливая равновесие, а затем скосил глаза вниз и снова вздрогнул, с трудом сдержав рвущийся из груди крик. Вокруг него была кровь.       Не так много - между свежих следов краснела всего пара небольших лужиц размером с его собственную маленькую ладошку, но этого было достаточно, чтобы его замутило от испуга. Следы были большие, и вроде бы на первый взгляд собачьи или волчьи, но приглядевшись повнимательнее, Феликс только беспомощно зажал рот руками. Это не собака, не лисица и не волк; ведь эти звери не оставляют пятипалые следы. Прерывисто выдохнув, Феликс отступил еще на пару шагов назад, обернувшись назад, и принял единственно верное решение - вернуться в дом и носа оттуда не высовывать. В пекло стрелу и те проблемы, которые могут принести обнаружившие её охотники. Уж он-то постарается выкрутиться из всей этой истории, потому что сейчас даже потеря руки не страшила его так, как этот страх перед неведомым зверем.       Он уже шел обратно, когда заметил возле одного из кустов можжевельника что-то лежащее на снегу - слишком прямое и острое, для того чтобы просто быть сломавшейся веткой. С трудом переставляя ноги, Феликс подошел ближе и непослушными пальцами поднял со снега свою стрелу с окрашенным кровью наконечником, смотря на нее так, будто видел впервые в жизни. Это его стрела, безусловно - он узнал тонкий игольчатый наконечник и белое гусиное перо; ведь он сам оперял их. Феликс легко провел пальцами по древку и вздрогнул, нащупав на гладком мореном дереве равно расположенные друг от друга свежие насечки. Измерив расстояние между ними, он тоненько пискнул себе под нос, изломав губы в гротескной улыбке - тварь, оставившая на древке отпечатки своих зубов, должна быть не меньше семнадцати ладоней в холке. И она, судя по всему, была достаточно умна для того, чтобы выдернуть стрелу из своей плоти и оставить её здесь.       Этот зверь обладал сознанием. И он оставил эту стрелу здесь специально для него. Для Феликса.       Внезапно лесную тишину разорвало на куски лошадиное ржание, а из ближайших кустов с треском выскочил всадник. В этот раз Феликс не удержался на ногах и с коротким криком упал на спину, прижимая стрелу к груди и округлившимися глазами смотря на тяжело дышащую чалую лошадь. Чанбин, занесший руку с сетью за плечо, недоуменно глянул на лежащего перед ним Феликса, который часто-часто дышал и поджимал в испуге губы, не говоря не слова. Охотник огляделся по сторонам, подмечая уже основательно затоптанные омегой звериные следы и кровь на снегу, еще не успевшую подернуться ржавчиной, и все понял. Он снова посмотрел на Феликса, не скрывая во взгляде осуждения и легкого гнева, но только отрицательно дернул головой, когда Феликс зашевелил губами, намереваясь что-то сказать.       - Что там, Чанбин? - раздался из глубины леса голос еще одного охотника, и Феликс пугливо дернулся, переводя взгляд в сторону деревьев.       - Да ничего! Кровь старая на снегу, - прокричал в ответ Чанбин и опустил сеть, - Видать, тварь какая о ветку поранилась и убежала!       Еще раз сердито глянув на распростертого на снегу омегу, охотник развернул лошадь обратно в чащу и угрюмо буркнул Феликсу:       - Иди в дом, - а затем, пришпорив лошадь, он скрылся в чаще, ломая ветки и исчезая из виду.       Феликсу не нужно было дважды повторять - он подорвался с места, шумя не меньше ускакавшего прочь охотника, и побежал в сторону избы, обеими руками прижимая к груди свою стрелу. Его тело двигалось куда охотнее, подстегиваемое страхом, и он едва успел притормозить у забора, чтобы не врезаться всем телом в него. Не забыв запереть калитку, Феликс спрятал запачканную кровью стрелу в поленницу и только тогда вломился в избу через заднюю дверь, падая на нее спиной и сползая на пол. Его колотило безудержной дрожью, а грудь сотрясалась от едва сдерживаемых рыданий. Феликс обнял себя, безуспешно пытаясь успокоиться, а затем уткнулся лбом в колени, подтянув их к груди; вот только тогда он наконец позволил себе искренне расплакаться, не выдержав страхов и тревог, которые жестоко обрушил на него этот новый день.       У него уже не осталось сухой теплой одежды, и Феликс только горестно всхлипнул, с содроганием чувствуя, как царапавший кожу холод теперь ядом оседает в его костях. Даже печное тепло и огонь, весело трещащий за заслонкой, не изгнали его, а только упрочили, отчего все его суставы сводило морозной болью при каждом движении. Проклятый холод, трижды проклятый мороз - это все они, тревожат его нежную молодую еще душонку, мешают спать и работать, не дают даже дышать свободно. Тот ужас, поселившийся в нем еще со времен войны на Юге, не исчез вовсе, когда они с дедом перебрались в якобы безопасное место. Он лишь затаился, склонил голову подобно изготовившейся к атаке змее, и понемногу травил его каждый день, лишая сил и иссушая. Видят боги, еще пара таких же холодных дней, и Феликс всем сердцем возненавидит это место.       Но все, что ему было позволено сейчас - это подняться с пола, утирая злые слезы с щек, и снова развесить на лавке промокшую и стылую одежду сушиться. Надев последние чистые чулки и сорочку, Феликс поворошил кочергой угли в печи и поспешил забраться на перекрышу, укутавшись в тяжелую овчину и подтягивая под голову набитую тряпьем подушку. Он чувствовал себя больным и слабым, намного слабее, чем бывало во все его течки. Ему хотелось крепко заснуть и не просыпаться долгие часы, не видя никаких снов, а проснувшись, увидеть над собой не бревенчатую стену избы, а легкую глиняную мазанку родного дома, и услышать с улицы шум прибоя и запахи вечерних молитвенных костров.       Желанный сон так и не пришел, вместо себя подарив Феликсу несколько минут некрепкой дремы. Он то и дело смеживал веки, мутным взглядом наблюдая за догорающим огоньком в лампадке, и с каждой минутой чувствовал, как силы возвращаются к нему, как тело снова крепнет, вынуждая ощущать себя живым, как никогда. Утро на улице уже растаяло, сменившись коротким пригожим деньком, но Феликс только уныло проводил его взглядом, наблюдая за деревенской суетой за окном. В животе уже урчало от голода, но Феликс поднялся с печи только тогда, когда пейзаж за окном окрасился вечерними сумерками. Он попил немного молока, опасаясь, что более сытную еду в себе не удержит, но холодная жидкость куском льда упала в его желудок, разбудив в нем голод, сравнимый разве что со звериным. И тут Феликсу стало тошно от самого себя. Что же он ведет себя, как какой-то изнеженный белоручка из Срединной Столицы? Он гордый омега с дикого Юга, и ему уже было позволено танцевать в кругу молитвенных костров. Он оборонял общину от западных захватчиков вместе с другими лучниками, и провожал к последнему пламени умирающих от ран и поветрия родных и близких. Разве ж для того он бежал и спасся от всех этих бедствий, чтобы лежать теперь на печи и со слезами лелеять свои горести? Нет, не для этого боги зажгли его сердце двадцать лет назад.       Сбросив с плеч овчину, Феликс натянул валенки и спустился в погреб, набирая себе морковки, репы, лука и немного кровяных колбас. Покрошив все это в чугунок, он добавил туда молока и чечевичного зерна и щедро сдобрил похлебку маслом, хорошенько все перемешав и круто посолив. Подумав немного, он с ехидной ухмылкой всыпал в чугунок щепотку драконьего перца и только тогда отправил похлебку в печь готовиться, а сам принялся рассматривать уже высохшую после лесной прогулки одежду. На накидке была узкая и неопрятная дыра - видимо, он посадил её, когда в страхе продирался через кустарник. Запалив свечи в лампах и прихватив с собой иглы с нитками, Феликс устроился в дедушкином кресле у окна, подбирая под себя ноги, и принялся чинить порванную одежду.       Уже скоро изба наполнилась аппетитным и острым запахом, и Феликс с довольным видом подергал носом, вдыхая приятный аромат кушанья. Специи из его родных краев плохо сочетались со здешней грубоватой и тяжелой едой, но драконий перец никогда не будет лишним. Лекари в его краях даже поговаривали, что он гонит прочь всю заразу, который человек по неосмотрительности тащит себе в рот. Он как-то угостил своих друзей крошевом из яиц, сыра и зеленого лука с драконьим перцем и маслом, но Хёнджин доел свою порцию диковинного блюда исключительно из вежливости, а Джисон и вовсе отказался от еды после первой ложки, высказав недоумение насчет того, что не проще ли в таком случае жевать горящие угли. Феликс же тогда только посмеялся, умолчав о том, что на праздники южане приправляют это блюдо каплей скорпионьего яда для большей остроты.       Отложив в сторону шитье, Феликс поднялся с кресла и подошел к печи, чтобы помешать похлебку. Крупа уже как следует разварилась, поэтому он осторожно поставил чугунок на стол и принялся жадно уплетать еду, собирая ломтем хлеба норовящие упасть с ложки капли наваристой юшки. После всех сегодняшних переживаний еда показалась ему особенно вкусной, и через некоторое время к Феликсу вернулось прежнее благодушное и веселое настроение, сопровождавшее его с самых малых лет.       Пока он ел, за окном окончательно стемнело, а в соседних избах приветливо зажглись теплым светом окна. Феликс откинулся от стола, сыто улыбаясь, а затем подошел к окну, немного полюбоваться вечерним пейзажем. По тропинкам еще мелькали редкие прохожие, но большинство уже поспешило укрыться за теплым стенами своих домов, занимаясь привычной вечерней рутиной. Скоро и ему пора будет готовиться ко сну - проверить поленья в печи, прибрать избу и прочитать молитву, не забыв затушить лампадку. Где-то совсем рядом хлопнула дверь, и Феликс проводил взглядом бегущего впотьмах человека, торопящегося куда-то в сторону главных ворот. Он было не придал этому значения, как вдруг мимо избы мелькнула еще одна тень и взбежала по крыльцу соседней избы, требовательно заколотив входную дверь.       И как по чужому велению, изо всех других домов потихоньку начали выходить люди, кутаясь в наспех одетые вещи и тревожно о чем-то переговариваясь. Уже хорошо знакомый страх вновь поднял свою змеиную голову, а тонкие волоски на шее под его косой зашевелились, когда калитка его двора распахнулась перед незваным гостем. И в следующее мгновение из сеней донесся звонкий голос Джисона, сопровождаемый настойчивым стуком в дверь:       - Феликс! Феликс, ты не спишь еще? Собирайся давай, скорее!       Холодея внутри, Феликс набросил на плечи накидку и вышел в сени, поплотнее запахиваясь, и открыл дверь, остекленевшими глазами встречаясь с возбужденным взглядом Джисона.       - Что такое? - тихо спросил он, стараясь придать твердости голосу.       - Там, э-э-э, - Джисон замялся и смущенно отвел взгляд сторону, заметив торчащие из-под накидки голые коленки омеги, - Охотники вернулись, вот. Всех зовут в Большой Дом.       - Но зачем? - голос у Феликса все же дрогнул, но тут же встряхнул головой, нетерпеливо щелкнув пальцами перед носом у Джисона, - Да посмотри же ты на меня! Почему всех зовут на сбор?!       - Они поймали его, - с придыханием ответил ему альфа, вновь переведя шокированный взгляд на Феликса, - Они притащили с охоты перевертыша. Оборотня.       В его ушах вновь зазвенел потусторонний волчий вой, а липкое чувство ужаса поднялось по его ногам вверх, тошнотворным клубком сворачиваясь в животе. Не говоря ни слова, Феликс втянул Джисона в сени, наказав ему ждать здесь, а сам побежал обратно в избу одеваться. Пальцы не слушались его, и он то и дело путался в завязках, пытаясь поплотнее затянуть ворот свитки. Прихватив свою теплую накидку, Феликс выбежал обратно в сени, где Джисон нетерпеливо притоптывал ногой, и так же молча, друзья бросились бегом в сторону огромного бревенчатого сруба - самого высокого строения в деревне, где собирались на праздники и советы.       Внутри уже гомонила взбудораженная толпа, и им пришлось постараться, чтобы пробиться к центру залы, где уже ревел огромный костер каменного очага, взметая клубы серого дыма. Вид неистового пламени, своими языками облизывающего стропила Дома, придал Феликсу сил, и одновременно наполнил его сердце вновь вернувшейся тоской по дому. Он проводил взглядом Джисона, отошедшего к своей семье, и обнял себя одной рукой, другой касаясь родовой татуировки - в толпе его одиночество ощущалось невероятно остро.       Неожиданно его коснулись тонкие и изящные руки, а затем кто-то нежно привлек его к своей груди, ласковыми касаниями приглаживая взлохмаченные беготней волосы. Феликс едва слышно всхлипнул, ощутив легкий запах брусники и чистого тела, и поднял голову, встречаясь с понимающей улыбкой на лице Хёнджина. Пожилой знахарь погладил своего сына по плечу и одобряюще кивнул ему, а затем уверенно повел двух молодых омег через толпу. Остальные селяне расступались перед одним из старейшин, неодобрительно посматривая на Феликса, но Хёнджин только распрямился во весь свой рост под этими взглядами и тряхнул головой, позволяя тяжелым косам рассыпаться у него на спине, точно королевская мантия. И Феликс шел за ним, защищенный чужой аурой силы и превосходства, ровно до тех пор, пока Хёнджин не замер на месте, с нескрываемым изумлением уставившись на то, что происходило возле каменного очага. Феликс верно истолковал выражение на красивом лице и глубоко вдохнул и выдохнул, прежде чем повернуть голову в сторону очага - и встретился взглядом со своей судьбой.       Никогда ранее он видел подобного урода. Зверь ярился в полукольце охотников, удерживающих его петлями на длинных шестах, и гневливо щелкал зубами, капая кровавой пеной на деревянный настил. Он был не меньше двух аршинов в холке, как верно угадал в лесу Феликс, и размерами превосходил любого виденного им ранее волка. У него была тонкая удлиненная морда, высоко поставленные на голове уши, а лапы, что впустую скребли по полу острыми когтями, заканчивались пятью чуть вытянутыми пальцами. Шерсть у оборотня была густо-серая, как костровый дым, и на спине переходила в жесткий черный волос, высоким гребнем тянувшийся вдоль волчьей спины до самого тонкого хвоста с кистью черного цвета на конце.       Феликс вздрогнул, когда скользящий мимо толпы взгляд твари коснулся его. Ярко-желтые глаза вспыхнули горячим гневом, и волк забился еще яростнее, сопровождая свои действия злобным воем. Охотники налегли на шесты, всемером удерживая бившегося в хватке зверя, и один из них с силой опустил шест вниз, пригвоздив волчью голову к полу, и омега с легким удивлением узнал в нем Чанбина. Оборотень горестно взвыл, а по спине у Феликса поползли мурашки - ему почудился в его вое отголосок мучительного человеческого крика. И, судя по удивленным и пораженным вскрикам вокруг него, это услышал не он один.       К очагу подошли пятеро старейшин, обеспокоенно перешептываясь на ходу, и их старшина, Джувон-воитель, требовательно взмахнул рукой, призывая селян к тишине. Возбужденные голоса тут же стихли, и в зал теперь наполняли лишь рев большого костра да хрип полузадушенного волка. Могучий и пожилой альфа подошел ближе к прижатому к полу зверю и склонился над ним, не страшась ни клыков, ни молотящих по воздуху когтей.       - Я знаю, что ты понимаешь меня, перевертыш, - тихо заговорил Джувон, встречаясь с желтыми взглядом твари, - И знаю, что ты владеешь человеческим наречием не хуже нашего. Так вот прежде чем мы убьем тебя, не хочешь ответить мне, почему ваше поганое племя вновь шастает возле наших границ?       Волк лишь огрызнулся в ответ и дернулся к старшине, словно намереваясь вцепиться ему в горло. Но старый альфа не отшатнулся даже, но молниеносным движением выхватил из-за пояса кривой кинжал. Сталь блеснула воздухе и опустилась вниз, вонзившись в сильную переднюю лапу. Оборотень снова взвыл, и теперь человеческий голос был слышан отчетливо - волчий вой дребезжал и множился, срываясь на полный боли и муки крик, и Феликс зажал уши ладонями, не в силах выносить более этот ужасный звук. Хёнджин только обнял его покрепче, судорожно вдохнув, и перевел жесткий взгляд на отца, который молча наблюдал за разворачивающейся отвратительной сценой.       - Да, тварь... Язык боли у нас тоже общий, - так же спокойно продолжил Джувон, проворачивая в ране кинжал под новые вопли, - И он понятен мне так же, как и тебе сейчас. Мой сын, Джунхек - ты можешь и не помнить его, на вид ты слишком молод... Но моего мальчика, моего сильного наследника твои сородичи зарезали, точно паршивую овцу, пятнадцать лет назад. Так что есть за вашей породой кой-какие долги, которые не грех бы тебе вернуть. Ответь на мои вопросы, перевертыш - и ты умрешь прежде, чем мы сдерем с тебя шкуру.       Звериные вопли, вид хлещущей из раны крови и холодное, точно высеченное из камня лицо старшины - все это для Феликса было слишком. Он отвернулся, вновь спрятав лицо на хёнджиновой груди, и горестно всхлипнул, желая изо всех сил оказаться как можно дальше от этого места. Зачем, зачем его снова преследуют эти ужасы и мучения? Почему ему приходилось терпеть страдания, пока он бежал через всю страну от войны - для этого? Но как бы ему не хотелось всего этого не видеть и не слышать, до него все же донесся холодный и ровный голос альфы:       - Да как же это я запамятовал... Говорить в своем навьем обличье ты не можешь - только вопить почем зря. Ну ничего, это мы поправим. Вонги!       - Да, господин? - отозвался отец Хёнджина, и Феликс почувствовал, как хватка друга на его плечах стала крепче.       - Дай мне свой серебряный кинжал, которым ты врачуешь наши хвори.       Феликс оторвался от груди Хёнджина, широко раскрытыми глазами наблюдая то, как пожилой знахарь передал старшине короткий красивый кинжал. Джувон распрямился, отходя на полшага - и в ту же секунду метнул кинжал через волчью голову, оставив его подрагивать в деревянном полу.       То, что произошло дальше, навсегда отпечаталось в сознании Феликса. В тот момент он хотел отвести глаза, снова спрятаться от происходящего на чужой груди; но он даже забыл, как дышать, когда волчья шкура с омерзительным треском разорвалась, являя под собой бледную человеческую кожу. Из оскаленной пасти со стуком посыпались на пол желтоватые клыки, а пальцы удлиннились, и на месте оторвавшихся черных когтей выросли обычные светлые ногти. Шкура спадала с тела оборотня кровавыми лохмотьями, и некоторые из охотников с криками отвращения отшатнулись, бросая свои шесты. Лишь Чанбин посильнее налег на шест, крепче затягивая петлю вокруг человеческой уже шеи, холодным и расчетливым взглядом наблюдая за происходящим.       Теперь вместо волка на полу в судорогах корчился перемазанный кровью мужчина, тяжело дыша и в ярости скребя ногтями по полу. Только глаза у него остались прежними - ярко-желтыми и полными ненависти. Сплюнув на пол кровавую пену, он поднял голову, всматриваясь в жестокое лицо напротив, и ответил голосом высоким и хриплым, не сдерживая клокочущий в груди рык:       - Не я убил твоего волчонка, старый вожак. Но за грехи своего рода я отвечу - не ранее, чем ты ответишь за свой.       Человек попытался подняться, но Чанбин сильнее ткнул в него шестом, вынуждая лежать на месте. Оборотень посмотрел на него с холодной яростью, но охотник выдержал его взгляд и лишь немного ослабил хватку, давая ему возможность подняться на колени, а Феликсу - как следует рассмотреть перевертыша.       У него было красивое лицо, умное и дикое, и его не портили даже звериные желтые глаза. Волосы, должно быть, курчавые, совсем как волчья шкура, но сейчас они слиплись и потемнели от крови. Он был полностью обнажен, и Феликс отвел взгляд чуть в сторону, смутившись чужой наготы, и только тогда заметил на бледном боку круглую и ровную рану, не до конца еще затянувшуюся. У него перехватило дыхание, а сердце оборвалось куда-то в пятки - эта рана без сомнения была нанесена его стрелой.       Боги всеблагие, это он подстрелил оборотня.       Но никому не было дела до странной раны на боку перевертыша, как и не было дело до Феликса, в ужасе замершего в кольце чужих рук. Все взгляды в зале были прикованы к оборотню, который отвел со лба влажные волосы и снова посмотрел на Джувона.       - Так что, вожак? Ждать мне ответа или нет?       - За какие грехи ты ждешь ответа? - хохотнул альфа, перехватывая кинжал в руке, и ткнул им оборотня под челюстью, заставляя держать голову поднятой, - Вы травили наш народ как стадо оленей, не гнушаясь шляться здесь в человеческом облике и разнюхивать наши тайны. И в чем же ты хочешь обвинить меня? Что, не дали мы вам мочиться в нашей священной роще? Ну так прости меня за это, несчастный ты пёсик, я очень сожалею.       По зале пронеслись неуверенные смешки, которые тут же стихли, стоило оборотню расхохотаться, громко и искренне. Какой же у него был смех - легкий и звонкий, словно не слышал ничего более смешного. Даже Джувон свел брови в недоумении, скривив губы, и чуть дрогнувшим голосом спросил:       - Тебя смешат страдания моего народа, шавка?       - Священная роща, как же... Нет, вожак, меня смешит твое человеческое высокомерие, - ответил ему перевертыш, дернув искалеченной рукой, - Ведь это мы были здесь первыми. Мы жили и плодились в этих лесах задолго до вашего появления, пока не пришли вы, со своими топорами и вилами. Вы распугали дичь и вырубили деревья, разогнали стаи, жившие здесь со времен первых Лунных Песен. Мы терпели, человечий вожак, долго терпели. Наши же вожаки говорили нам покориться судьбе, уйти под сень уцелевших деревьев - но вы и там настигли нас. Вы травили наших омег собачьими стаями, вы сдирали шкуру с наших волчат себе на рукавицы и отнимали нашу дичь, нашу пищу. Ты просишь с меня ответа за грех, случившийся пятнадцать лет назад. Я же прошу ответа за грех, растянувшийся на добрых полвека.       Плотоядно улыбнувшись, оборотень перевел взгляд и медленно обвел им замерших в испуге селян, отшатнувшихся от этих диких желтый глаз.       - И не пытайся соврать мне, что это не так. Я чую запах свежих волчьих шкур, и я слышу предсмертный вой наших волчат. Твой народ облачен в детскую кровь, старый вожак.       Лицо Джувона исказила гримаса бешенства, и Феликс в панике зажмурился, увидев в воздухе холодных блеск кинжала. Он не хотел вновь видеть, как сталь рассекает человеческое горло, пусть и принадлежащее оборотню. Но ничего такого не произошло. В толпе вновь раздался изумленный шепот, смешавшийся с озлобленным шипением. Феликс достаточно вовремя приоткрыл глаза, чтобы увидеть, как селяне с презрением отшатываются от кого-то, кто медленно шел к каменному очагу.       В круг света выступил Тэён, припадавший на правую ногу, и судорожно сжимавший в руках потертую накидку. Ярко-красные волосы, хаотично рассыпанные по плечам, вызывали у всех не меньший гнев, чем его совсем сбившаяся свитка, открывавшая вид на бледную кожу его груди. Но Тэён, как и обычно, не обращал внимания на проклятия, летевшие в его спину. Он шел прямо к оборотню, не сводя с него полного отчаяния взгляда, и упал перед ним на колени, ровняя свое лицо с чужим.       - Мой сын... - прохрипел омега, вцепившись своими изуродованными болезнью пальцами в здоровую руку перевертыша, - Ему сейчас пятнадцать... Он ведь бежит в твоей стае, верно? Скажи же мне, скажи, что это так!       И тут, к удивлению всех вокруг, оборотень склонил голову в смирении и словно бы в уважении, прикрыв глаза. Не поднимая взгляда, он едва качнул головой из стороны в сторону, отрицая чужой вопрос, и тихо произнес:       - Я не могу сказать тебе этого, омега. Он моего рода - я не выдаю наших тайн.       - Но он ведь жив, так ведь? - голос у Тэёна дрожал, и слезы горохом катились по его лицу, пока он крепче сжимал чужую руку, - Ты чуешь меня, ты чуешь мой запах... Он тоже омега, мой маленький сынок, мой Донхёк-и... Скажи мне, что он жив! Это ведь вы отняли его у меня!       - Прости меня за это, если сможешь, - так же тихо сказал оборотень и поднял голову, отвечая Тэёну взглядом печальным, но твердым, - Если тебе нужно знать, спрашивай не у меня. Ты знаешь, кто даст тебе ответ.       Тэён горестно застонал, отбрасывая от себя руку оборотня, и резко отвел ладонь за спину. Хлесткий звук пощечины эхом прокатился по залу, заставляя всех вздрогнуть, и словно оживил замерший в изумлении народ. Со всех сторон послышались гневные крики и новые проклятия, кто-то даже порывался выбежать в круг - непонятно только зачем. Старшина встрепенулся под настойчивыми криками и выступил вперед, хватая Тэёна за волосы и грубо поставив его на ноги.       - Достаточно ты позорил наш добрый народ! - гневно вскричал Джувон и встряхнул омегу, не обращая внимания на его полный боли крик, - Совсем из ума выжил, ведун проклятый?       - Здесь только один старый дурак, и это ты! - ответил ему Тэён, оттолкнув от себя старшину, и отошел от него на пару шагов назад, запахивая на груди свитку, - Ты напал первым в этот раз, ты и твоя охотничья свора. Они не станут стоять в стороне, когда ты вывесишь его голову на поругание - они нападут снова, свирепее и злее, чем в прошлый раз. И тогда, - широко улыбнувшись, он развернулся к селянам и обвел толпу сверкающим безумием взглядом, - Я не дам и ломаного медяка за ваши жизни. В этот раз они пожрут всех.       В зале вновь воцарилась тишина, на этот раз пораженная ужасом от тэёновых слов. Селяне переглядывались между собой, отмечая на лицах один и тот же страх, и в молчании смотрели на своего предводителя. Люди помоложе страшились неизведанного, а старики содрогались от мыслей о прошлом. Обещание Тэёна связало их общей нитью, общей тревогой - и все они боялись того, на что им придется решиться.       - И что же ты предлагаешь? - хрипло спросил Джувон, и его лицо, искаженное страхом, казалось на десять лет старше, - Уж не отпустить ли его обратно? Чтобы он пошел и рассказал другим о том, что видел и что с ним произошло?       - Он все равно не сможет вернуться, - Тэён тяжело вздохнул, перенося вес со своей увечной ноги на здоровую, - Ты силой снял ему волчье обличье, теперь ему ходить человеком не меньше как целую луну. Оставь его здесь. Пускай искупает грех своего народа не смертью, а жизнью. Пускай работает и служит человеку, а когда ты сочтешь его долги возвращенными - отпусти на волю. Стая все равно более не примет его обратно.       - Нельзя просто так его оставить. Он выкупает свою жизнь на время, - с расстановкой произнес старшина, словно смакуя эту мысль, - За него кто-то должен поручиться. Никак ты вызовешься?       Тэён вновь перевел взгляд на оборотня, который вскинул голову, встречаясь с холодным взглядом омеги своими желтыми глазами. Он смотрел на перевертыша еще пару мгновений, а затем накинул капюшон накидки на голову, пряча свои приметные красные волосы:       - Нет, - жестко ответил Тэён, и оборотень в согласии кивнул, вновь опуская взгляд, - Я не буду за него ручаться.       - Я поручусь.       Хёнджин сдавленно ахнул, отшатнувшись от Феликса, и теперь держа его на вытянутых руках от себя. Все селяне обернулись к нему, одни в изумлении, другие - с нескрываемым отвращением. А Феликс только и делал, что смотрел на настороженно прищурившиеся глаза оборотня, и судорожно пытался сообразить, что же он, во имя милосердных богов, творит.