Как канарейка спела

i. Драконий хребет обуревала голодная тьма, и Кэйя прижался к Дилюку ближе; Дилюк никак это не прокомментировал — очень жаль, подумалось Кэйе, его сардонический смех пришёлся бы кстати — и взял Кэйю за руку. Кэйя моргнул. — Будь начеку, — сказал Дилюк заговорщически, едва ли не шёпотом, — здесь кругом сплошные враги. — Тебе страшно, Дилюк? — Нет, — фыркнул Дилюк, но его щёки тут же вспыхнули, словно пиро цветы, — мы с тобой рыцари, нам не положено бояться таких пустяков. Пустяков, эхом прозвучало в голове Кэйи, для Дилюка всё, казалось, было пустяк: он бросался на любое задание и охотно спарринговал с Кэйей, даже если у него не было на это ни силы, ни настроения. Очень часто он побеждал. Очень часто Кэйя испытывал что-то тёмное, что-то тревожное по отношению к Дилюку, но он не мог дать этому чувству название. Оно просто сидело внутри него, словно спящая, нахохлившаяся канарейка. Кэйя выпустил ладонь из руки Дилюка — если тот и был удивлён, то совершенно не подавал виду. Вот он, рассмеялась эта самая канарейка, почётный рыцарь Мондштадта. Желудок скрутило. Кэйя на всякий случай поискал, есть ли возможность вывернуть его в ближайших сугробах-кустах — тошнота, к сожалению, не была ему чуждой — и, убедившись, что возможность была, немного расслабился. Они разбили лагерь и разожгли костёр. На лице Дилюка не было ничего, кроме жажды поскорее расправиться с монстрами и вернуться домой. Кэйя испытывал ровно те же эмоции. — Ты в последнее время, — наконец заговорил Дилюк, — сам не свой, Кэйя. Он не спрашивал, что случилось, но вопрос повис в воздухе. Зубы Кэйи обнажились в улыбке. Было холодно. Лицо Дилюка оставалось очень полым. Пустым. — Извини, — сказал Кэйя. Дилюк ждал — наверное, продолжения, или объяснения, или чего-то ещё, о чём Кэйя не хотел говорить — и, не дождавшись ответа, вздохнул. Этот вздох был несчастным. Желудок Кэйи снова скрутило от невыносимой вины. Находиться с Дилюком наедине иногда было сущим мучением, и, хоть он слышал, как неподалёку сновали рыцари, с которыми они разделились, храбрости Кэйе это не добавляло; он согрел руки и ноги и теперь раздумывать о задании не хотел вовсе. По задумчивости Дилюка, смотрящего куда-то за спину Кэйи — это выражение, подумал Кэйя с нежностью, делало его лицо спящим, а оттого — очень милым — было вполне очевидно, что он уже сочинил целый план. — О чём думаешь? — кисло спросил Кэйя, явно не желая этого знать и ковыряя пятками снег. С Дилюка спала задумчивость, и он, наклонившись, сказал — его слова сыпались, словно ветки в костёр: — Ничего запредельного, просто мне кажется, что это довольно умно со стороны отца — разделить нас на группы. Кэйя сжал челюсти, чтобы случайно не уточнить, что же в этом такого умного: ехидный голос в его голове сказал, что потому Дилюк и смышлёней, чем он, и ловчее, и гораздо любимее всеми в Ордо Фавониус. Даже Крепус, наверное… Тут его передёрнуло. Он почувствовал, как приближается тошнота, и спрятал рот под ладонью. Дилюк замолчал. — Что случилось? Что такое? Ты заболел? — Да, — соврал он. — Мне нездоровится. Извини. — В самом деле, перестань извиняться. Что на тебя нашло… Дилюк подошёл к нему и потрогал лоб, очень холодный, конечно же, холоднее, чем изморозь на Драконьем хребте. Кэйе подумалось, что не надо стоять рядом с ним вот так близко — его действительно может стошнить, если он не постарается унять мысль о Крепусе и о Дилюке, но Дилюку на любые его отговорки было бы всё равно; Дилюк был бесконечно упрям. Хуже того — он был очень заботлив. Кэйя подумал, заслужил ли он эту заботу. Что-то в нём вдруг проснулось и постыло расхохоталось. — Если тебе так дурно, не стоило заставлять себя идти на задание, — пробормотал Дилюк обиженным, тихим голосом, — я бы сказал отцу… — Не надо. Не говори ему ничего. Так ты расстроишь его. Дилюк фыркнул. — Ерунда, — сказал он. — Даже лучшим рыцарям нужно время от времени отдыхать. — Ты ни разу не отдыхал, — Кэйя сжал ткань на брюках: ткань была плотная и покрытая густым мехом, чтобы согреть от мороза. На ощупь этот мех был чуть мягче подушки. Кэйя — в периоды скуки, когда рядом не было Дилюка, с которым он коротал дни и ночи — доставал брюки и выворачивал их наизнанку, а затем щупал мех: в какой-то степени ритуал сжать-разжать помогал ему справиться со смятением. Он представлял, как его находит Дилюк и велегласно, во весь голос смеётся, но ни Дилюк, ни Крепус, ни кто-либо его таким ни разу не находил. Дилюк опустился на корточки — так, чтобы осмотреть Кэйю снизу вверх — и положил руки на его щёки. Кэйя тут же почувствовал себя уязвимым. — Я не лучший. И ты тоже не лучший. Нам с тобой до этого далеко, всё, что мы можем, — это стараться, но в пределах своих возможностей. Ничего хорошего не случится, если ты доведёшь себя до болезни. Кэйя спрятал усмешку: Дилюк до того очевидно лгал, потому что даже на спарринге он выжимал из себя всё до самой последней капли. Зачем утешать такой речью… Зачем вообще тешить ложью, Кэйя не был способнее, чем Дилюк, но и совершенным глупцом не являлся. — Я понимаю, — пролепетал Кэйя. На ложь он любил отвечать враньём пуще прежнего. — В следующий раз я обо всём сообщу. — Спасибо, — Дилюк улыбнулся. Тоска опустошила Кэйю. Он задрал голову, чтобы посмотреть, не исчез ли туман, — и, стоило ему это сделать, около уха просвистела стрела. Дилюк тут же вскочил, не успел Кэйя и опомниться. — Они здесь, — Дилюк достал меч, — боже мой, сколько времени мы потратили… Он был прав: они совершенно забыли, что находятся не в Мондштадте. Кэйя достал меч вслед за ним тоже. Из северной части донеслись звуки бойни— должно быть, вторая группа столкнулась с врагами точно так же, как и они; Дилюк не стал ждать, когда из-за деревьев кто-то появится, ринулся напролом сам, и Кэйя подумал, как они отличаются: как Дилюк сломя голову обнажает мечи и как Кэйя, напротив, держит меч в ножнах до тех пор, пока не застанет подходящий момент. Кэйя быстро рассмотрел местность: она была маленькая, здесь наверняка собралось не больше четырёх, возможно, пяти человек. С ними легко управиться. С похитителями сокровищ, если быть откровенным, они справлялись быстрее всего. Меч Дилюка разрубил воздух. Один есть, подумалось Кэйе, но почему же не спешат выходить остальные? И где они прячутся? Он проскользнул в гущу невысоких белых деревьев, но не почувствовал ничего: ни чужого присутствия, ни напряжения. Кэйя моргнул. — Здесь никого нет, — прикрикнул Кэйя, чтобы Дилюк смог расслышать, — откуда прилетела стрела? — Уж точно не от этого, — прокричал Дилюк в ответ, — у него нет ни лука, ни стрел. Кэйя задрал голову. Определить, летела ли она со стороны гор, он бы смог, если бы обращал внимание на происходящее и если бы не отвлекался на мысли о Дилюке. Вдруг — это был очень слабый, очень короткий звук — Дилюк закричал. Сердце Кэйи упало. Сквозь шум в ушах он бросился в его сторону. ii. Лучше бы это было сном, Кэйя сжал и разжал ткань на брюках, уж лучше бы вместо Дилюка ранили его самого — никто бы не задавал столько вопросов, никто бы не намекал, что он во всём виноват. Никто бы его не отчитывал. Взгляда Крепуса он не выдержал. Крепус не был зол — наверное, просто очень расстроен. — Он в порядке, — сказал лекарь, — в него попала стрела. Хорошо, что ты не пытался её вытащить, Кэйя: от этого было бы хуже. Кэйя услышал лишь то, что даже стрелу он был вытащить не в состоянии. Лекарь похлопал его по плечу и попросил Крепуса не быть совсем строгим: в тумане заметить стрелков неопытным глазом почти невозможно, а то, что Кэйя сообразил быстро и потащил Дилюка на себе до группы, с которой они разделились, при этом сумев не попасть под очередную стрелу… Кэйя почти ничего не слушал — в голове у него до сих пор стоял крик Дилюка. Этот крик не был похож ни на один из тех, что он уже слышал. Они побывали на многих заданиях. Он знал, каким бывает крик, полный боли, — это всегда был пугающий, страшный звук. Дилюк, как оказалось, не умел так кричать. Он поёжился. Он не мог вспомнить, что случилось после того, как увидел кровь на плече Дилюка. Всё сделалось белым. Он прикрыл веки. Его не тошнило. Он был близок к чему-то другому. — Кэйя, — сказал Крепус, — ты весь побледнел. — Извините. — Я отправлю тебя домой. Мы провалили задание, подумалось Кэйе, когда Дилюк очнётся, когда он узнает… Когда он узнает, никто его не сможет остановить: он будет тренироваться, пока не станет лучшим рыцарем во всём Мондштадте, и тогда Кэйя останется позади. Он не сможет его нагнать. Он превратится в тень. Он всегда ею был, конечно же. Кэйя почувствовал, как слёзы начали жечь глаза. Как он будет разговаривать с Дилюком? Как он будет отправляться с ним на задания, зная, что Дилюк считает его таким жалким, таким неизмеримо ничтожным… Он вжался в глазницы пальцами. Это ничего. Он исправится. Всем позволено допускать ошибки. Дилюк тоже так говорил. — Я в порядке, — сказал Кэйя, — пожалуйста, дайте мне подождать, пока он очнётся. Он не поднимал на Крепуса взгляда, но знал, что тот был странным образом тронут; его лицо каждый раз становилось мягким, когда он видел, как хорошо они ладили. — Так и быть. Посиди с ним. Я скоро вернусь. Он, наверное, отправился собирать новый отряд, но это было последнее, о чём хотел думать Кэйя. Он взял Дилюка за ладонь. Она была тёплой, как уголь. — Прости, — сказал Кэйя, — ты ни в чём не виноват. Я обещаю исправиться. Я стану сильнее. Его успокаивало, что Дилюк ничего из этого не мог услышать. Он повиновался порыву и осторожно поцеловал костяшки его пальцев, и, хоть румянец обжёг его щёки, он не сразу отпрянул — он погладил их, а затем отпустил. На него накатила кручина.

*

— Кэйя, — Дилюк нагнал его в дверях тренировочной площадки; у него были перевязаны плечо и рука, но выглядел он бодрым и хорошо выспавшимся, — ты пропал, как под землю провалился. Никак не могу тебя найти. Кэйя, как и с Крепусом, избегал встречаться с ним взглядом. — Я тренируюсь. Это ничего не объясняло, конечно же. Дилюк замолчал. — Ты злишься на меня? Кэйя вскинулся, до того изумлённый, что его голос повысился: — Не говори глупости! Всё не так, мне стыдно, — это не было ложью, но и правдой не было тоже, — что мы провалили задание. Он знал, что только это Дилюк больше всего любил обсуждать: тренировки. Задание. Силу. Его было очень легко сбить с толку и направить на ложный след. Даже у лучших людей есть свои слабости, подумалось Кэйе. Это была мысль безрадостная. Он вздохнул. Рядом с Дилюком… Он становился ужасно уставшим. — Должно быть, ты испугался, когда меня ранили. — Дилюк коснулся его рукава. Кэйя уставился на этот рукав так, словно Дилюк оставил на нём ожог. — Если бы тебя ранили… Я много думал об этом: если бы тебя ранили, я бы, наверное, пришёл в ярость. А потом мне было бы очень страшно. Я боялся, что потеряю тебя, подумалось Кэйе, и в то же время — что я хуже, чем ты. Вот в чём проблема: ты бы этого не допустил. Чтобы избавиться от всего — от Дилюка, держащего его за рукав, от ощущения костяшек его пальцев под губами, от хаоса, от поднимающейся тошноты — он приоткрыл дверь на тренировочную площадку и услышал, как зазвенели железо и сталь. Это его успокоило. Он улыбнулся. Дилюк отпустил его. Улыбка застряла на лице Кэйи, словно косточка, попавшая в горло. — Я стану сильнее, — пообещал он и скрылся за дверью, и Дилюк за ним не последовал; он облегчённо выдохнул и взял тренировочный меч. Кэйя сжал его и нанёс первый удар. Осознать своё поражение было просто до безобразия, и теперь пропасть, которая пролегла между ними — разверзшаяся прямо под их ногами после первого проваленного задания — сделалась недосягаемой.