Как канарейка спела

i. — Сыграй со мной в шахматы. Дилюк отвлёкся от боя с Луизой и оттого пропустил удар; интересно, подумалось Кэйе, это потому, что с ним заговорил я, или потому, что ему претит игра в шахматы. — Я их терпеть не могу, — ответил Дилюк, и Луиза спрятала меч — тренировочный бой был окончен, прерванный Кэйей, но виноватым себя он не чувствовал. — Что на тебя снова нашло? Хочешь одолеть меня во всём остальном, кроме спарринга? — Да, — сказал Кэйя искренне. Дилюк вытер рубашкой пот с лица — он был бледен и, как признал утром, хвор — и, похоже, задумался. — Шахматы скучные, неужели ты не смог найти развлечение повеселее? — Хватит одного раза. — Возомнил, что стал мастером, сыграв с отцом пару партий? — Дилюк вздохнул и махнул рукой. — Делай как знаешь, но потом не ходи ко мне плакаться. Луиза, стоявшая рядом, не скрыла усмешки. — Высокомерие вас обоих погубит, — сказала она, обращаясь и к Кэйе, и к Дилюку одновременно. Кэйя ожидал, что Дилюк разозлится. Что попытается возмутиться, схватит меч и ударит — что угодно, но Дилюк вместо этого улыбнулся. Что-то сделалось в груди Кэйи, какое-то чувство вдруг поцарапало лёгкие, поцарапало горло, и нос, и глаза. Так ли давно Дилюк общался с Луизой? С ней он становился нежнее, даже его голос был мягче, не говоря о движениях, которые превращали его в неопытного мальчишку: в них нельзя было разглядеть ничего, кроме робости. — Я не высокомерен, — всё с той же улыбкой ответил Дилюк, — просто предупреждаю заранее. Ты не высокомерен, а трава не зелёная, с тоской подумалось Кэйе. Он украдкой посмотрел на Луизу: она была высокая, чуть выше, чем они с Дилюком, с туго завязанной длинной косой и крепко сбитой фигурой. Он знал, что из неё получился бы замечательный рыцарь — наверное, потому Дилюку она нравилась. Ему нравились все, кто находился с ним наравне. Кэйя вновь почувствовал это: укол в лёгкие, заползающий в горло. Всё, конечно, изменится, если он хоть раз одолеет Дилюка в шахматах и заставит взглянуть на себя по-другому. — Зря ты с ним связался, — сказала Луиза, повернувшись в сторону Кэйи, — перенимаешь его худшие качества. Она стояла, скрестив на груди руки и поджав губы, но её поза казалась умиротворённой, даже расслабленной, как будто эти небольшие перепалки с Дилюком её успокаивали. Или она всего-навсего устала от тренировки. Что бы это ни было — Кэйе не понравилось ощущение, что он лишний. — Думаю, — почему-то тихо сказал Кэйя, — мы не так хорошо знакомы, чтобы ты осуждала меня. — Что? Вовсе нет, я не это… — Не оправдывайся перед ним, — встрял Дилюк, — он обидчивый. Он обидчивый — словно это всё объясняло. Объясняло, отчего их разговоры не клеились в последнее время, объясняло, отчего Дилюк удалялся и становился… Становился неприкосновенным, как что-то, совершенно далёкое от этого мира. Может, как небо, как облака. Или бог. Бесценное, ни с чем не сравнимое существо, у которого появлялась власть. Бог. Было странно размышлять о Дилюке как о божестве; это правда, что Кэйя его обожал — он обожал его и иногда мечтал придушить ночью, если Дилюк задавался и не оставлял места никому, кроме себя одного, но возможно ли это назвать чувствами к нечто настолько священному… Луиза положила ладонь ему на плечо. Кэйя поднял голову и обнаружил в её взгляде сочувствие. — Прими мои извинения — у меня не было в планах тебя оскорблять, более того — я хотела бы с тобой подружиться. — Да, разумеется, — вяло пробормотал Кэйя, — ты меня тоже прости. С примирением было покончено, и Дилюк поспешил напомнить ему, что они вообще-то были заняты тренировкой. Он и впрямь был одержим только ей и терпеть не мог, когда его прерывали. Кэйя молча кивнул. Луиза улыбнулась ему. Он не улыбнулся в ответ — развернулся и, направившись к выходу, мысленно пожелал им обоим наставить таких травм друг другу, чтобы они отправились в госпиталь и заняли головы чем-то помимо маханий мечом. ii. Рождались ли люди богами или становились ими в процессе взросления? Смотря на Дилюка, сказать было сложно — он был одарён с самого детства, но превращал свой талант в крайность, ковал его, как ковали оружие; одержимый, импульсивный, ни к кому не прислушивающийся… Ни на кого не похожий и потому вызывающий чёрную, ядовитую зависть. С Кэйи эта зависть капала, словно он испачкался в грязи. Он перестал ей противиться. Он был чёрен, как копоть, и иногда — иногда, когда глаза Дилюка становились особенно проницательны — ему казалось, что вместе с завистью все его секреты можно прочесть, как открытую книгу. Эти мысли его пугали — но ещё больше его пугало, как легко он обожествлял своего единственного, самого дорогого и самого близкого сердцу друга. Однажды он так и сказал: ты мой дорогой друг. Лицо у Дилюка сделалось восторженным, как у ребёнка. — В самом деле! — сказал он и легонько стукнул Кэйю по плечу. — Как же приятно, когда из тебя не льются гадости. — Это из тебя льются гадости, — возмутился Кэйя и уже принялся уворачиваться от его кулаков, — ты критикуешь всё, что я делаю. — Я же говорил тебе: чтобы не расслаблялся. — Тогда почему… Он хотел сказать: тогда почему меня собирались выгнать из Ордо Фавониус? И: тогда почему Крепус лично просил у магистра не выгонять меня? И: тогда почему ты мне лжёшь? Вместо этого Кэйя сказал: — Я просто завидую. Это была чистая правда, и Дилюк — у него редко было такое лицо — вдруг посмотрел на него так, словно видел впервые. Кэйя прикусил язык и пообещал себе больше никогда не признаваться в подобном. Как и в том, что он представлял его богом, похожим на богов, какие обитали на Селестии, или в том, что его хотели выгнать, словно он овца на убой — и выгнали бы, не будь у Крепуса столько влияния. — Не понимаю, — Дилюк помотал головой, — мы всегда вместе, и у меня… У меня нет никого ближе, чем ты. Он запнулся на этом моменте: всего на секунду, но щёки у Кэйи вспыхнули, словно костёр. Многие слова, о которых он размышлял — все они крутились на языке, когда Дилюк был рядом — тут же растаяли, и пришлось сделать вид, что он крепко задумался. Дилюку нелегко признаваться в симпатии. Никому не легко, если быть откровенным. Но чувства, которые одолевали Кэйю при виде Дилюка, были выше симпатии и выше, чем все божества и архонты Тейвата. Это было совершенно другим. У него снова свело желудок, от тревожности, от пульсирующего ощущения, что Дилюк от его признания отдалится, потому он улыбнулся — самой короткой улыбкой, на которую был способен. — Дело не в том, вместе мы или нет, — сказал Кэйя, — я хочу быть как ты, вот и всё. Или даже сильнее. — Ну попробуй, — хмыкнул Дилюк, — шахматы, помнишь? Я обещал тебе партию. Одолеешь меня — и я признаю тебя сильнейшим. Это было очень заманчиво — так заманчиво, что Кэйя судорожно закивал, не подумав о том, какую выгоду тогда получает Дилюк; к вечеру они собрались и устроились в саду, там же, где Крепус учил его шахматам; уже изрядно стемнело: выл ветер, и Кэйя поёжился. Дилюк тоже зашмыгал носом. — Не слишком ли холодно играть на улице? — Всё в порядке, — возразил Кэйя, раскладывая фигуры — его вниманием не завладел бы даже маг бездны, настолько он сосредоточился на победе, — ты тренируешься до глубокой ночи. Я тоже смогу. Дилюк посмотрел на него очередным загадочным, ничего не выражающим взглядом. — Кэйя, — сказал он каким-то глухим голосом, — тебе необязательно быть лучше меня. Или пытаться стать таким же, как я. Мы разные люди. Это нормально. Кэйя нахмурился. Уставился на него — кулаки под столом сами сжались. Как будто он разрешал Дилюку пролезать в свою голову, копаться там, как копались бы ложкой в мятном желе; он прятался от Дилюка именно по этой причине: будучи наблюдательным, Дилюк, сам того не осознавая, обнажал его, обнажал все эти неприятные, нечистые мысли. Не лезь ко мне в голову, взмолился Кэйя, если пролезешь чуть дальше — узнаешь, что я хуже завистника. Я предатель и трус. Он скривил губы. — Ты ходишь первым. — Даёшь мне преимущество? — Дилюк тонко улыбнулся, как умел только он — это была очень обаятельная улыбка. Будь Кэйя Луизой, вряд ли бы устоял. — Должно быть, и впрямь уверен в своей победе. Игра длилась всего пятнадцать минут: всё закончилось столь быстро, что Кэйя… Кэйя в изумлении смотрел на шахматную доску и не мог понять, что с ней было не так. Он не мог победить так легко. Это глупость какая-то. Он тренировался, чтобы одолеть Дилюка на тренировочном поле, годами — а теперь, когда одолел его в шахматах и когда эта бесконечная гонка закончилась… Кэйя почувствовал прилив тошноты и поднялся. Ему нужно было уйти. — Кэйя? — Что это такое? — спросил он, невнятно очертив рукой доску. — Что ты наделал? — Ты победил, — помрачнел Дилюк. — Теперь и победу не можешь принять? — Ты смеёшься надо мной, — сказал Кэйя. Прикрыл веки. Желудок крутило. Годы, потраченные на совершенствование меча, — все они были ради этой игры, ради этих пятнадцати минут, вся его жизнь как будто сузилась и, попав в пасть кабана, была пережёвана, чтобы оказаться выплюнутой на земле. Это просто смешно. — Это просто смешно, — сказал Кэйя вслух. — Ты смеёшься надо мной, верно? Сыграем ещё раз. Лицо Дилюка потемнело. В темноте, в этом холоде, казалось, оно могло укусить. Словно оно было отдельной частью: словно существовал Дилюк, а рядом, как отколотая рука, было его лицо. Разве могут быть боги такими жестокими? — Мы договаривались на одну партию. Ты победил. Что тебе снова не нравится? — Всё произошло слишком быстро. — Архонты, Кэйя, а на что ты рассчитывал? На то, что наши умы будут соревноваться всю ночь? Нет, пробормотал Кэйя одними губами. Он не рассчитывал, что победа всегда была так близка — более того, он не рассчитывал, что победит. Он не знал, что теперь делать. Прошли годы ради этой победы в пятнадцать минут. Кэйя чуть было не рассмеялся. Затем… Затем, когда он поднял взгляд на Дилюка, вдруг застыл — у того в глазах было что-то, похожее на жалость. На милосердие. Или и на то, и другое. Кэйю облило унижением. — Помнишь наш разговор? Когда-то я говорил тебе: одна искусственная победа хуже, чем сотни проигрышей. Вот что ты сейчас испытываешь. Дилюк посмотрел вверх, в длинное, смуглое небо. — Ты поддался мне, — прошептал Кэйя. Очень хотелось взять что-то — шахматная доска вполне бы подошла — и бросить в Дилюка, чтобы с него сошло это надменное, оскорбительное выражение. Но сил не было ни на что: дышать тоже становилось мучением. Дилюк не сказал ему ни слова, конечно же. Они оба знали ответ. iii. Он прикончил одного из похитителей сокровищ собственными руками: меч был далеко, где-то в кустах, отброшенный вором, и Кэйя вспомнил, отчего так любил свои руки — они были очень сильны. Он защищался ими не потому, что был неопытен, а потому, что хорошо понимал, что они выдержат любую силу, силу Дилюка, силу Луизы, силу всех рыцарей вместе взятых. Он давил шею, словно гранат — зерна бы лопнули и оросились соком, но человеческая шея только издала звук, глаза закатились, и Кэйя облегчённо вздохнул. Вот и всё, подумалось Кэйе, второй был убит — ещё несколько, и никто не посмеет сказать ему, что он лишний и что от него никакого толку. По лицу что-то текло. Кэйя провёл пальцами по щеке: оказалось, что текла кровь. Что ж. После заданий редко кто-то возвращался без крови — обходиться без убийств в последнее время было сложнее, по улицам так и бегали слухи — в Мондштадте настали печальные времена. Кэйя поднялся и принялся искать меч; найдя его у дерева, не стал прятать в ножны: глубоко в лесу наткнуться можно было на кого угодно. Он убил двух человек за сегодня. Кого магистр хотел видеть в отряде рыцарей? Убийц или исполнительных слуг? Подходил ли Кэйя под эти требования? Размышляя, он вышел на тропу и обнаружил, что Луиза, склонившись над кем-то, бормотала что-то под нос — это были какие-то ласковые слова, которые лопочут детям, чтобы они быстрее уснули. Кэйя замер у неё за спиной. — Мне очень жаль, — сказала она, накрыла ладонью глаза убитого — и потом, ощутив чужое присутствие за спиной, обернулась. — Кэйя. Я искала тебя. Он подошёл к ней и присел рядом. Они долго молчали. — Зачем ты оплакиваешь врагов? — спросил Кэйя. — Так я могу спать по ночам. Кэйя хмыкнул: вот уж вздор. — Но ты знала, на что шла, не так ли? Когда-нибудь нам придётся столкнуться с чем-то похуже похитителей сокровищ. Мы должны быть готовы. — Я бы хотела, — сказала она, — найти другой способ… Способ не убивать. Я знаю, что это глупо — риск убить был всегда, а теперь… Она прикрыла ладонью рот, словно сказала какую-то непристойщину. — Времена изменились, — всё, что ответил ей Кэйя. Следя за её руками, он и сам обратил внимание на свои — в мелких порезах, они изменились с начала его пребывания в Мондштадте. Как и у многих рыцарей, это уже были не руки, а второе оружие. Оружие, которое тяжело потерять. Оружие, которое всегда при тебе, стоит опустить взгляд — потрогать костяшки пальцев, убедиться, что оно никуда не исчезнет. Он спал с ним и просыпался посреди ночи, когда ему снился отец — или снились кошмары о родине, о его людях, о предательстве, которое он совершил, став с Дилюком больше, чем простой друг. По губам против воли поползла улыбка. — Перестань, — произнесла Луиза, — не смей улыбаться. Они встали, Луиза попрощалась с трупом, и они побрели по лесу, к разбитому лагерю, потому что начинало смеркаться; Мондштадт обуревала зима, и под ногами захрустел снег: блестящий и бледный, как камень на солнце. Спустя час они заприметили горящий огонь, голоса — очень шумные и как будто сбившиеся в одну кучу — и такое же рыжее пятно, как и огонь, выделяющееся на фоне всех остальных. Кэйя убрал меч в ножны и вспомнил, что лицо по-прежнему испачкано в крови. Луиза на этот счёт ничего ему не сказала. — Дилюк, — прикрикнула она и бросилась в его сторону, — ты уже здесь! Дилюк обернулся; он делался мягче, когда видел её — у Кэйи от этой мысли похолодело внутри. Ничего, тревожно подумал он, что бы их ни связывало, я так же близок с ним, как и она. Мы равны, и нечего ревновать. На этот раз он не сдержал улыбки. Почему-то она лезла из него, как третья рука — всюду норовила быть замеченной кем-то. Если руки — его оружие, то улыбка — его неприступный щит. Дилюк, пообщавшись с Луизой, заметил его и в ту же секунду нахмурился. Разумеется. — Что с твоим лицом? — рявкнул он. Кэйя вытер кровь и как будто только сильнее её размазал. Дилюк приблизился — он стоял очень близко, и дыхание у него было тёплым, почти как костёр. Луиза смотрела то на него, то на Кэйю. — Что с моим лицом? — сказал Кэйя. Он и вправду не знал. — Убери это, — Дилюк провёл большим пальцем по нижней губе — это прикосновение было далёким от нежности, и тем не менее Кэйя почувствовал, как по нему полоснул кипяток. — Ты пугаешь меня. И, отпрянув, удалился в сторону лагеря — Луиза покачала головой и последовала за ним. Кэйя тронул губы. Моргнул. Как интересно. Даже боги умели бояться?