got the muse in my head - he's unversal

Когда наступает осень, уже не знаешь, чего тебе ждать от жизни. С этой мыслью Хокка практически лежал на барной стойке, созерцая сонные силуэты за дальними столиками, слушая их монотонную речь, как в тумане, и уже почти провалившись в сон. От дремоты его удерживали только две вещи — холод и осознание того, что не в самом удобном он положении находится, чтобы спать на работе, и так доставшейся ему с трудом. Он все ещё смутно помнил, как Йоонас пригрозил ему чем-то вроде пожизненной порчи в том случае, если мужчина снова на всё забьёт. Ведь все же, должность бармена в одном из центральных пабов Хельсинки — не то, на что можно было вот так просто плюнуть. Даже если на дворе ноябрь, и если по ночам у них собиралось людей меньше, чем в ночных клубах. И к тому же, ему здесь правда нравилось. Через два-три дня после того, как хозяин заведения, в последний раз окинув взглядом его небрежные светлые космы и множество татуировок, наконец махнул рукой в сторону барной стойки, Йоэль потихоньку стал привыкать и к резкому пивному запаху, и к ругани, которая до этого вообще не тревожила его в подобных местах, и к постоянным одобрительным комментариям в свою сторону от постояльцев — крупных, хмельных мужчин (тех самых, кто начинал все потасовки). Ему нравились здесь ленивые утра будних дней, когда из посетителей — два-три человека, за которыми он любил украдкой наблюдать, пока вытирал столы, и когда заказы были одними и теми же, а он часто повторял их «за счёт заведения» для самых симпатичных девушек и парней, не спешивших отходить от него даже после многочисленных рюмок. Да и выходные вечера здесь тоже, впрочем-то, были неплохие, со всем их гомоном, улыбками незнакомцев и звоном битого стекла. И вот, с осознанием того, что написанием песен и редкой игрой в ночных клубах на жизнь особо не заработаешь, уже почти полгода Хокка старался не отлынивать. Старался стараться. Он лежал, положив голову себе на руки, чувствовал, как мёрзнет, но усиленно это игнорировал — в который раз он надел любимую безрукавку, плюнув на то, что позже опять замерзнет. В голове играла какая-то ненавязчивая мелодия, и он постукивал ей в такт пальцами по столешнице, надеясь, что сможет записать её, когда утром вернётся со смены, и смотрел на свое отражение в одной из до блеска начищенных пинт. Волосы сегодня лежали неаккуратно, спутанно, глаза он подвёл наспех, и это Йоэлю даже нравилось — небрежность, как ни крути, определённо была ему к лицу; однако это любование самим собой ещё больше вогнало его в сон, и мужчина уже практически дремал, когда дверь паба открылась впервые за несколько часов, и звон старых китайских колокольчиков огласил небольшое помещение. Йоэль вздрогнул и выпрямился, морщась от боли в спине из-за неудачной позы, и, все же воспрянув духом — не просто так он здесь просиживает ночь! — повернулся к посетителю, приземлившемуся на высокий стул напротив. — Ciao, — поприветствовал его тот, откинув пару прядей волос со лба и обводя глазами обширный ассортимент алкоголя у Йоэля за спиной. — Шот водки, клюквенной. Хокка уставился на пришедшего немигающим взглядом, почти не слыша, что тот говорит, как-то приковано наблюдая за отдаленно знакомыми карими глазами, и простоял бы так, наверное, еще час, если бы те не встретились с его собственными, и мужчина не почувствовал бы резкое желание отвернуться. Он кивнул и полез за бутылкой, чувствуя, как мысли мечутся в голове с бешеной скоростью. Ему не так сложно было вспомнить, кто это — парень с афиш, висевших уже месяц везде, где можно и где нельзя: популярные рокеры из Италии должны были дать у них два концерта из своего европейского тура, в Хельсинки и, вроде как, Эспоо. Хоть Йоэль не помнил его имени, и не уверен был даже, что знал его, ему в память отлично врезалось это красивое, молодое лицо — впалые скулы, загорелая под теплым итальянским солнцем кожа, почти светящаяся здесь, среди них, северных европейцев, бледных и хмурых, тонкие брови и глаза, глаза, глаза, которые Хокка решил старательно избегать. Ночка обещает быть веселой, подумал он. — Вот. Придвинув к тому шот и услышав тихое «спасибо» в ответ, Йоэль все-таки позволил себе изучить итальянца, пока тот задумчиво лицезрел напиток. Уже с одного взгляда можно было понять, что певец был вымотан — обычно зачесанные и тоннами лака уложенные назад темные волосы сейчас были растрепаны по всей голове, остатки теней и туши еле видны на полуприкрытых веках. Вместо вычурных серег он увидел маленькое чёрное кольцо в одном из ушей, которое понравилось ему намного больше, чем он бы хотел это признать. — Чего? — усмехнувшись, с поднятой бровью и лёгким акцентом спросил его темноволосый. Йоэль потряс головой и отвел взгляд. — Непривычно видеть вас не вчетвером, — на ломаном английском выдал он первое, что пришло в голову, и на это итальянец рассмеялся — громко и раскованно, что заставило Хокку тоже улыбнуться против воли. — Считай, тебе повезло, что я один, — чуть согнувшись над стойкой, сказал он и опрокинул рюмку, а потом, прокашлявшись, добавил, — если бы мы были все вместе, не думаю, что ваше заведение понесло бы такие расходы. Йоэль пожал плечами. — А вы попробуйте. Молодой человек задумчиво фыркнул, отставил от себя рюмку и посмотрел уже прямо на него, чуть наклонив голову набок и мимолетно облизнув губы. Йоэль с возмущением проследил за этим жестом — должно же быть прописано в законе хоть что-то по поводу таких наглостей! — но виду не подал, лишь ощутив, как в груди что-то кольнуло. Он нервно закусил язык, чтобы не ляпнуть чего-то глупого, о чем потом будет жалеть еще несколько дней, а итальянец тем временем лег, подложив руки под голову и уставившись куда-то вдаль. — Тихие вы здесь все. Сонные, точно как мухи, — пробормотал он, — даже зал приходится оживлять перед каждым концертом. А я-то думал, рок-культура… Тут уже пришла очередь Йоэля фыркнуть. Он подошёл чуть ближе к стойке, борясь с желанием запустить пальцы в беспорядочные тёмные волосы этого человека, уязвимо лежащего перед ним, и шагнул в невидимую пропасть. — Ну это уже вина не зала. Итальянец поднял обе брови и приподнялся на локтях, смотря с наигранным недоверием. На его щеках от алкоголя выступил лёгкий румянец. — Ты во мне сомневаешься? Как в человеке, который пытается флиртовать со мной после одной рюмки водки — да, подумал Хокка. Как в музыканте — тоже, но уже чуть меньше. И он оставил бы этот вызов без ответа, если бы мужчина не раскинул вдруг обе руки в стороны и не лёг бы на стойку уже спиной, с туманной улыбкой прикрыв глаза. Йоэлю показалось, что, возможно, этот пьяный итальянец был не таким, каких он встречал раньше. Спокойный, но не без азарта в бесстыжих тёмных глазах, с плавными, но чуть-чуть безумными движениями рук, с низким, хриплым голосом, совершенно сбивавшем его с толку. — Немного, но не бери в голову, — сказал Хокка и тоже лег чуть поодаль от него. Мужчина только сейчас обратил внимание на то, как сильно отличалась одежда певца от той, яркой и слепящей, что он видел на их многочисленных фото: широкая чёрная футболка с логотипом Металлики, ворот которой слегка приоткрывал ключицы и фрагмент татуировки — на итальянском, видимо, хоть Йоэль и различил всего пару букв. Черноволосый расслабленно дышал, и Хокка сначала наблюдал за мерными движениями его груди, а потом добавил, как бы невзначай: — Я слышал, как вы играли на площади вчера. Тот дернул уголками губ. — И совсем не впечатлился? — Я такого не говорил. — И все же? — Вам есть куда расти, — со вздохом произнес Хокка, еле удержавшись от вертевшихся на языке кривых комплиментов — нечего было поощрять этого типа. Правда, каждый раз говоря подобные фразы, финн ощущал себя неимоверно старым, хотя тут он и был старше, и даже существенно старше, а о возрасте итальянца можно было только гадать. По тёмному макияжу, по многочисленным проколам, по гладкой, молодой коже он бы не смог дать ему даже больше двадцати. Однако вёл себя этот человек гораздо, гораздо увереннее многих, и точно в сотни раз увереннее самого Йоэля. — Ну, как знаешь. Несколько монет со звоном упали на столешницу, и черноволосый поднялся, выпрямляясь и доставая сигареты из кармана джинс. С не пойми откуда взявшимся ощущением горькой беспомощности Йоэль подумал, что, может быть, тех, у кого глаза не такие карие и глубокие, идущие в диссонанс с твоими собственными, не так страшно было бы попросить задержаться. Не так удивительно было бы улыбнуться лишний раз, подмигнуть, и, если повезёт, остаться с номером телефона, второпях нацарапанном на первой попавшейся салфетке. Йоэль думал, что ему не везло. Думал, пока Дамиано, приподнявшись на носочки на и без того высоких каблуках, вдруг не наклонился через всю барную стойку и не оставил поцелуй на его щетинистой щеке. — Подходи завтра к заднему выходу стадиона. После концерта. Может, изменишь свое мнение, — прозвучал хриплый, плывущий от алкоголя голос где-то возле его уха, и Хокка зажмурился, пытаясь зачем-то сохранить в памяти этот запах — сочетание дорогого парфюма, водки и чего-то ещё, что пока для него было недосягаемо, как и весь этот человек, со всей его резкостью и причудливостью, прикосновение которого оставило беспокойные мурашки по всему его телу. Когда Йоэль открыл глаза, дверь паба небрежно покачивалась из стороны в сторону, заставляя китайские колокольчики застенчиво позванивать в холодной ночной тишине. Наверное, нужно почаще оставаться на ночную смену.