got the muse in my head - he's unversal

***

Он зачеркнул очередную строчку, затем, скептично оглядев предыдущие, заштриховал и их, чувствуя, как приятно мнется жёлтый лист нотной бумаги под острым грифелем. Полное отсутствие чего-либо в его голове начинало давить все сильнее, и в таком положении — растянувшись на диване, а головой и локтями свесившись с него на пол, — Йоэль лежал уже не первый час, изредка поднимая голову, чтобы ответить кому-то из мирно беседующих на полу неподалеку парней. Они собирались вместе настолько часто, что кто-то уже даже перевез часть личных вещей в эту студию, а за усиленной работой они могли не вылезать на белый свет по нескольку дней, благо, почти все необходимое для выживания здесь было. Было бы слишком банально сказать, что, зная друг друга уже долгие годы, они стали семьей — конечно, это было так, и Йоэль отдал бы все свои сбережения, чтобы услышать еще раз все шутки, которые были на эту тему отпущены. Но семья — очень уж официально. Ему больше нравилось «братство» — вариант Йоонаса. Однако, тоже спорно — звучало слишком пафосно и возлагало определенную ответственность. Было что-то особенное в том, когда после часов репетиций, бесконечной черной краски и перевязанных рук, резких движений, сорванных (не до конца) связок и яркого света в глазах, они возвращались сюда, беззлобно матеря разбросанные на полу вещи, на которые натыкались в темноте. В такие вечера Йоэль любил забираться на подоконник с ногами, элегантно отпихиваясь, если кто-то (чаще всего Алекси) пытался занять это место; чувствовать, как усталость растекается по венам, а в голове — сплошной белый шум. Обычно он отключался почти сразу же, проваливаясь в мягкий, глубокий сон, и злился, как черт, если кто-то пытался его растормошить. Он любил их долгие ночные дискуссии, которые обычно заканчивались тем, что спорившие слали друг друга нахер и расходились по разным комнатам. Любил пить, когда пили другие (будучи этого инициатором), и не помнить на утро абсолютно ничего. Иногда Йоэлю казалось, что он нашёл все, что ему было нужно. Это место. Эти люди. Гитара в его руках. За плечами — годы школ и колледжей. Долгожданное образование продюсера. А иногда Йоэлю казалось, что он не нашёл ровно ничего. Что он просто не знает, где ищет. В те вечера, когда он оставался один, все начинало казаться фальшивым — все, что он выстроил и что только начинал строить. Музыка заменяла ему лишь крохотную часть души, защищала его, но изредка, и вся та надежда, которая порой вспыхивала в сердце больным, серым пламенем, оказывалась в итоге лживой — как и всё, чем он привык убеждать себя. Ему никогда не было достаточно того, что у него было, и Йоэль сам себя за это ненавидел — он будто цеплялся за крошечный остров, который медленно, но верно разрушался, и тонул в океане, который сам же и создал. Но — можно быть хоть немного счастливым, даже когда демон на левом плече шепчет, что ты этого не достоин. Наверное, в Оулу, его родном городе, было лучше. Он не мог понять, скучает ли по временам, когда, окрыленный, носился везде, куда только брали — проекты, шоу, все новые и новые сделки и обещания. Новые перспективы. Всё окрыляет, когда тебе двадцать, а мир вокруг кажется одним большим полем, которое тебе предстоит выжечь. Сражаться, чтобы неизменно искать свободу. Он всегда улыбался таким мыслям в своей голове и клал их в самый дальний ящик, какой только можно было найти. Философия никогда не была его сильной стороной. Да и к черту смысл и предназначение. Ему и сейчас предлагали многое — контракты с лейблами, партнерство, высокие должности, например, работу на главной радиостанции. От такого Хокка не задумываясь отказывался, хоть и знал, что ошибается, о чем ему ещё и постоянно твердили все вокруг. Хотелось забыть о внешнем мире и вернуться к самым истокам — к первым каверам на старой гитаре, записанным кое-как на простенький микрофон, к голосу, который никак не поддавался тренировкам, к самым первым его взлётам и падениям. Хотелось услышать каждую ноту в своей голове, каждый звук, хоть немного резонирующий в беспокойном сердце, запомнить, кричать во всю мощь, пока этого никто не слышит, и в каждом движении отдавать всего себя и знать, чувствовать, что все это не бессмысленно. И он чувствовал. Время от времени. Понимал, что все делает правильно. Даже в этом чёртовом баре, с ночных смен которого он возвращался морозными утрами, порой кружась, будто в танце, по пустым улицам, было что-то правильное. И это же «что-то правильное» все еще отзывалось в нем, когда он в итоге оказался стоящим здесь, прислонившись к бетонной стене спиной и безуспешно пытаясь зажечь сигарету под моросящим дождём. Та все никак не поддавалась, намокая все больше и больше, и в конце концов Хокка раздосадованно бросил зажигалку в карман, посмотрев на часы. Половина одиннадцатого. Ещё два часа назад он глубоко сомневался, что куда-то пойдёт. Стоя перед зеркалом и пытаясь завязать волосы во что-то наподобие хвоста, он прокручивал в голове все, что помнил из событий предыдущего вечера, в поиске хотя бы одного доказательства того, что все это было взаправду. Прошлая ночь медленно блекла в его памяти, и постепенно он все меньше и меньше верил в то, что это ему не приснилось. Йоэль вдруг вспомнил имя, вертевшееся до этого у него на языке и никак не желавшее вспоминаться. Дамиано. Вспомнил, с какой дурацкой улыбкой и как долго и восторженно говорил о нем Йоонас, когда им только стало известно, что победившая на Евровидении итальянская группа даст концерт в их городе. Вспомнил, как покачал головой на предложение взять билеты (которые в итоге все равно оказались раскуплены до того, как они вообще про это узнали). Как долго они обсуждали то, что, в принципе, подать заявку на национальный отбор в следующем году — не такая уж и бредовая идея. А уже после сотни агитационных кампаний Йоонаса эта идея обрела жизнь в их головах, и все они постепенно заболели ею — даже он сам, скептичный до всего, что казалось ему несбыточным. И вспомнил, как пару часов назад, сидя в студии, совершенно перестал следить за тем, что происходит в комнате, когда негромкое «Йоэль» прямо над ухом заставило его вздрогнуть и выронить карандаш из пальцев. Гитарист захихикал, довольный собой. — Извини, не знал, что ты у нас такой пугливый, — Йоонас обошёл диван и приземлился рядом. Хокка шутливо толкнул его плечом и тоже сполз на пол, обхватив колени руками. Тот уже открыл рот, желая начать о чем-то разговор, но Йоэль перебил его, задав вопрос, не дававший ему покоя уже долгое время. — Вы так и не достали тех билетов, да? Мужчина посмотрел на него непонимающим взглядом, но через секунду ахнул и, смеясь, покачал головой. — Не в этот раз. Слишком бешеные фанаты. Хотя, ты же слышал, как они играли на уличном фесте у нас пару дней назад, да? — спросил он и, когда Йоэль утвердительно кивнул, продолжил, — так вот, мне почти удалось переброситься парой фраз с солистом, представляешь? Но меня быстро оттеснили. Слишком много было желающих. Йоэль хмыкнул. Он не был уверен, стоит ли говорить другу о том, что подобная возможность приплыла к нему в руки сама, и что из этого вышло — тот бы, приставив нож ему к горлу, заставил его рассказать все мельчайшие подробности, а потом, узнав про встречу, завидовал бы ещё несколько лет, и точно убил бы Йоэля, если бы из этой встречи ничего не вышло. Поэтому Хокка просто пожал плечами. — И что вы все в нем нашли? И что он сам в нем нашел? Что-то ли большее, чем просто очередное знакомство на одну ночь, которое он, глупец, себе во вред не сможет забыть? Может. А может и нет. Стрелка часов неумолимо ползла к одиннадцати — концерт, вроде как, закончился в девять, — и он, провожая взглядом проходящие мимо парочки, спрятавшиеся под зонтами, сильнее натянул капюшон черной толстовки. Наверное, он выглядел как потерявшийся пес, хмурый, но все еще не теряющий надежды, что его подберут. Йоэль благодарил судьбу за то, что все-таки собрал волосы, и сейчас они не липли ко лбу и не создавали ему ещё более несчастный вид. Хотя, отчего же несчастный? Вполне счастливый. Вид довольного жизнью человека. Ещё чуть позже, начиная стучать зубами от холода, Хокка хотел уже записать гневное голосовое в их общий чат и искренне матерно пожаловаться на судьбу, ноябрь и итальянских мужчин, как вдруг неподалеку послышались голоса, заставившие его поднять голову и приглядеться. Под тёплым фонарным светом он узнал два высоких силуэта, только что вышедших из здания. Парень и девушка стояли в обнимку, и девушка, звонко смеясь, быстро говорила тому что-то. Парень кивал в ответ, притянув её к себе за талию, и негромко отвечал. Так они разговаривали какое-то время, пока Йоэль, стоявший не так уж и далеко, не столкнулся с парнем взглядом — и в этот раз заставил себя не отводить глаз, смотря твёрдо и пристально. Он тоже был хорош в этих играх. Дамиано опустил взгляд первым; он заправил прядь волос за ухо девушке, сказал что-то напоследок, быстро и незаметно, и та, обернувшись на Хокку, кивнула и быстрым шагом пошла обратно в здание, стуча каблуками по мокрому асфальту. Итальянец же неспешно направился к нему, засунув руки в карманы широких золотистых брюк, на которые Йоэль против воли засмотрелся чуть дольше, чем нужно. — Так значит, все же пришёл, — вместо приветствия протянул тот с довольным выражением лица, облокотившись на стену рядом. Хокка повернулся к нему, уставившись в упор, и хотел выдать что-то резкое, закипая внутри от одной только этой надменной улыбки, высказать тому, что, в общем-то, мог и не прийти, если бы знал, что прождет тут два часа — но не смог. Впалые скулы сегодня показались ему еще более острыми, будто прорезающими лицо Дамиано, и он не знал, изменились ли они взаправду, или так шутила над ним темнота. Кое-где под глазами из-под слоя пудры и тональника проглядывали темные круги — следствие, может быть, нескольких бессонных ночей и жёсткого графика. Что-то промелькнуло у него в душе — что-то, до боли похожее на жалость, — но тут же испарилось, оставив место лишь любопытству. Он не заметил, как Давид достал зажигалку, и вздрогнул, когда во мраке вспыхнуло рыжее пламя. Йоэль инстинктивно подвинулся ближе и зажег от него свою сигарету, молча, так и не ответив ничем на слова итальянца. Он зажмурил глаза, вдыхая дым, белый и мягкий. Вишня. Дамиано курил вишневые сигареты. — У тебя все щеки в золоте, — наконец тихо проговорил Йоэль, уставившись в небо. Следы недавнего концерта на его лице сейчас едва можно было разглядеть — золотая тушь, потекшая под глазами, след от чьего-то поцелуя на виске, остатки черной помады в уголках губ, до которых он так желал дотянуться и стереть её — но не мог, и поэтому сверлил глазами тёмные облака. Послышался негромкий смех. — Красота требует жертв. Хокка вдруг заметил, как дрожит рука мужчины — под легким тремором пальцы были как-то неестественно сжаты, то ли от холода, то ли по какой-то другой, неизвестной ему причине. Скорее всего, конечно, от холода, подумал Йоэль, лицезрея голый торс, выглядывающий из-за полурасстегнутого, такого же золотистого, как и брюки, пиджака. Дамиано перехватил его взгляд и поднял брови, его улыбка на секунду стала шире. — Что, нравится? Йоэль решительно тряхнул волосами, в которых запутались сотни маленьких капелек. Он потушил окурок о бетонную стену и бросил его куда-то в поток бегущей дождевой воды. — Пошли. Дамиано посмотрел на него скептически и, съежившись, повёл плечами. — Это приглашение? Светловолосый щелкнул языком. Оказывается, даже в подобном состоянии тот умудрялся быть вот таким, несносным и бесконтрольным, и казалось, что даже на смертном одре итальянец не сменит этой пластинки. Вместо ответа он переплел эти несчастные тонкие пальцы со своими, такими же, в общем-то, костлявыми, чувствуя, как металл колец делает им обоим еще холоднее, и потянул за собой. С некоторыми людьми легче действовать, чем говорить. — Ты имеешь право хранить молчание, — бросил Хокка, когда они наконец-то вышли за территорию огромного стадиона и направились вдоль по пустой улице. Он понимал, что если бы оказался на месте Дамиано, то не пошёл бы никуда с таким, как он, да ещё и ночью, в незнакомом городе. «Может быть, изменишь свое мнение» все еще звучало в его голове с прошлой ночи, и он до сих пор не знал, что это значило. По крайней мере, пока тот даже не пытался что-то поменять. — Не знаю, может быть, у вас здесь так не принято, — проворчал итальянец, широкими шагами поспевая за ним сзади, — но вот у нас люди при знакомстве представляются. Нет, конечно, если ты не хочешь, я и не заставляю, но… Йоэль повернулся к нему, выпустив его руку. Они встали посреди дороги, уставившись друг на друга. Расправил плечи. Поклонился, описав рукой в воздухе театральный жест. — Йоэль. Йоэль Хокка, — проговорил он, чувствуя, как медленно согревается — то ли от того, что они наконец-то двигались, то ли от злости, то ли от теплоты прищуренных карих глаз напротив (он мысленно вычеркнул эту причину, подписав сверху: впредь игнорировать). — Так, вот это уже называется воровство, — покачал головой Дамиано, — у меня, знаешь ли, такие поклоны запатентованы, я… Но финн, не дослушав, вновь схватил его — чуть грубее, чем до этого, — и, раздраженно хмыкнув, быстрым шагом пошёл дальше. — В следующий раз обязательно спрошу разрешения. Они миновали этот район, затем ещё один, затем ещё и ещё. Высокие здания постепенно оставались позади, их сменяли маленькие домики, и чем ниже уходила улица, тем старее под их ногами была брусчатка и, соответственно, тем чаще спотыкался Дамиано, каждый раз что-то бурча на итальянском. Йоэль шёл вперёд, твёрдо и уверенно, тщетно пытаясь согреть вторую руку в кармане толстовки. Он только сейчас понял, что не спросил, не было ли у того ещё каких-то планов на эту ночь, или, например, не обещал ли тот сразу же вернуться к группе, как только перебросится с ним, Хоккой, парой слов. Но Давид молчал, и постепенно светловолосый успокоился — значит, тот правда планировал провести это время с ним. И от этого факта у финна по спине каждый раз пробегали мурашки. Йоэль резко остановился у одного из трехэтажных домов, вглядываясь в номер на нем, а потом подвел мужчину к маленькой лесенке, ведущей вниз, к дверце в один из подвалов, такой, какие обычно покупали жители квартир, чтобы сваливать туда весь ненужный хлам. Дамиано посмотрел сначала на лестницу, потом на него. Потом опять на лестницу и опять на него. — Назови мне хоть одну причину, почему я не должен бояться туда идти. Йоэль пожал плечами, перебирая связку ключей в кармане. А ты назови мне хоть одну причину не бояться тебя туда звать. — Ты промок до нитки. Полночь, ты в самой заднице города, который видишь почти впервые, — задумчиво проговорил он, растягивая слова так же, как это делал до этого Давид, — ах, да, а ещё ты с человеком, которого знаешь ровно сутки, и ты без понятия, что он может сделать, если услышит отказ… — Вот с этого момента я бы послушал поподробнее, — перебил его тот, но все же спустился по лестнице и кивнул на дверь. — Открывай уже. Сразу бы так. Они вошли, хотя, если сказать точнее, ввалились внутрь. Йоэль закрыл железную дверь, и они оказались в кромешной тьме — лишь красная лампочка сигнализации мигала под низким потолком. Итальянец учащенно дышал после быстрой ходьбы, все еще сжимая его пальцы своими, и Хокка осторожно освободил руку, чтобы дотянуться до выключателя, который, как тот помнил, находился ровно под одной из картин. Он приходил сюда нечасто — только когда был с кем-то, и когда его собственная квартира была не в том состоянии, чтобы туда кого-то вести (или находилась слишком далеко, как сейчас). Это место принадлежало ему еще с того времени, когда он снимал в этом доме квартиру, приехав в столицу на учебу из Оулу. Потом он перебрался уже в собственные апартаменты, а с подвалом расстаться не смог — слишком сильно привык к этому маленькому, укромному месту — и, когда поднакопил денег, купил его у арендодателя. И вот свет, потрескивая, зажегся. Какое-то время они просто стояли, сверля друг друга взглядами — мокрые и усталые, — и через пару мгновений Йоэль все же обессиленно улыбнулся и развел руками. — Располагайся.