got the muse in my head - he's unversal

Итальянец присел на одну из ручек стоящего рядом кресла, чуть подавшись спиной назад. — Только не говори, что живешь здесь. Йоэль как-то туманно посмотрел на него. Он вдруг понял, что уже долгое время стоит в одной позе, всем вниманием прикованный к мужчине, который, кажется, не собирался скромничать — теперь он болтал длиннющими ногами, лёжа поперёк кресла и скрестив руки за головой. — Ну и что, если вдруг живу? — несколько раздраженно проговорил Хокка, не зная, почему тот вообще к нему прицепился. Подвал как подвал — всяко лучше, чем где-либо мерзнуть. — Ты не выглядишь, как человек, который бы оставил все это в таком виде, — протянул итальянец, — я ожидал от тебя чего-то… позначительней. Что насчёт черепов? Или граффити на всю стену? Или кучи паутины под потолком, или… Йоэль запустил в него старой банкой из-под пива, удобно попавшейся под руку. Конечно, он знал, что его вид порой придает ему определённого шарма — бледная кожа, спутанные светлые волосы, глаза, будто два стеклянных шара, — и не то, чтобы ему это не нравилось, но вот сейчас мужчина явно над ним издевался. Интересно, куда бы ты повел меня, будь мы в Риме, придурок. — Я взрослый, самодостаточный человек и могу жить там, где хочу, — отозвался Хокка без особой уверенности. Он молча наблюдал за тем, как Дамиано поднялся с кресла и, скрестив руки, встал в метре от него. Каштановые кудри, чуть влажные от дождя, мягко лежали у него на плечах и чуть-чуть пушились у самых корней, растрепавшись после концерта. Дамиано почти не прикасался к ним — лишь изредка тряс головой, откидывая волнистые пряди с лица. Он определенно знал, насколько был красив. Он знал — и пользовался этим, не испытывая никакого стыда. — Взрослый, значит? — тихо спросил Давид, склонив голову на бок, — и могу я поинтересоваться, сколько тебе? Йоэль закусил губу, чувствуя, как тот рассматривает каждый его сантиметр, и как внутри от этого все сиюсекундно холодеет. — Двадцать семь, — просто ответил он и замер, ожидая очередной изъезженной шутки. Но Давид лишь кивнул, видимо, довольный ответом, и перевел взгляд на стол, где лежала пара старых газет и стояла коробка с чёрным чаем, в которую тот не раздумывая сунул нос, от чего закашлялся так сильно и надолго, что в какой-то момент Йоэль не на шутку забеспокоился. Он представил, насколько часто этот человек ввязывается в неприятности, и сразу же пожалел, что не может быть всех их свидетелем. Давид как-то по-кошачьи уперся обеими руками об стол и снова зафиксировал свой взгляд на нём, и на этот раз Йоэль позволил себе сделать то же самое — сейчас он смотрел как бы свысока, и это давало определенное преимущество. Где-то в уголке разума у него промелькнула мысль, что отдаленно Дамиано действительно напоминал кота — длинного, черношерстного, с глазами — жёлтыми фонарями, сверкающими в темноте. Кошка, которая гуляет сама по себе. — Знаешь, — начал Хокка, — если бы я не знал, кто ты, я бы подумал, что ты — модель из какого-нибудь клуба, которая сначала заманивает с собой людей, а потом вымогает у них деньги. — Ты и не знаешь, кто я, — и бровью не поведя, спокойно ответил тот. Ты — абсолютный беспорядок в моей голове. У Йоэля, давно решившего, что бояться этого человека, в принципе, нечего, что-то кольнуло в груди, что-то между беспокойством и обжигающим интересом, который разгорался в нем все больше и больше с каждой такой фразой. — Батюшки, какое эго. — Вот именно. Хрупкое и ранимое. Так что будь, пожалуйста, осторожен, — с тенью издевки прошептал Дамиано и отвернулся, но не сразу, будто бы пытаясь отыскать что-то в ледяных глазах напротив. Что именно — Йоэль не знал. Итальянец начал медленно обходить небольшое пространство, как хищник, попавший на новую территорию — осторожно, но не боязливо. Стеклянный стол, пара кресел. Зеленый диван, местами изрядно съеденный молью. Тумбочка с книгами, пожелтевшими от старости. Старая плита, чтобы разогревать еду, шкафчик со всякой утварью. Гитара, одиноко стоящая в углу, паутину из которого Йоэль, наверное, не убирал уже долгие годы — вот и все, что здесь было. В конце концов глаза Дамиано все же остановились на гитаре, и он указал на нее кивком. — Играешь? Йоэль повёл плечами, ухмыльнувшись. Они явно решили пропустить стадию знакомства, и подобные вещи теперь служили ему козырями в рукаве — он еще многое мог рассказать о себе. — Вообще, больше пою. Но и играю, как придётся. Итальянец присвистнул. Хокка подумал, что тот явно не обрадовался этому обстоятельству — эго у Дамиано и вправду казалось (казалось — он мысленно подчеркнул это слово у себя в голове) хрупким, а конкуренция, как известно, уверенности не придавала никому. Хотя Йоэль соврал бы, если бы сказал, что ему не хотелось стереть эту надменную улыбку с его лица хотя бы на минуту. — Тогда сыграй. И спой. — А разве это не ты хотел поменять мое мнение о себе? — резво отозвался светловолосый, беря инструмент в руки. В воздух сразу поднялось облако пыли, и он, кашляя, попытался полностью стряхнуть её с деревянного корпуса. — Всему свое время, — прозвучал ответ. Прикидывая в уме, сколько времени он уже не настраивал её, финн вместе с гитарой обошёл комнату — Дамиано вновь завалился в кресло, и тот устроился напротив него, присев на краешек стола. Перспектива петь для этого типа совсем не казалась заманчивой, однако отступать уже было ни к чему. Тот же сидел, раздвинув колени и откинувшись спиной назад. Йоэль только сейчас заметил кожаный чокер на тонкой шее, прекрасно подчеркивающий её изгибы, когда тот наклонял голову назад; заметил татуировку в виде змейки — ту, что была чуть ниже груди; заметил, как местами был содран чёрный лак на ногтях мужчины. Заметил ещё сотню деталей, которые до этого усиленно пытался игнорировать. Услыхав вопрос, что, собственно, тот хочет от него услышать, Дамиано взмахнул рукой. — Удиви меня. И из всех задач, которые он мог бы поставить перед Йоэлем, одна эта казалась невыполнимой. Мужчина смахнул прядь светлых волос с лица и на пробу дернул пальцами несколько струн гитары. Та страшно не строила, дребезжала даже от малейшего прикосновения, всем корпусом звенела под его руками. Он взял пару первых аккордов. Прокашлялся, вспомнив, что после холода без распевки можно даже не пытаться что-то из себя выдать. Начал первый куплет, негромко и вкрадчиво, и Дамиано, услышав первую строчку, закрыл лицо руками, беззвучно смеясь. — Ну не Рианну же, блять, — прошептал он, на что Йоэль в ответ лишь пожал плечами и продолжил, загоревшись каким-то азартом. «Удивить» — понятие растяжимое. Он не стал думать слишком уж долго, когда выбирал песню, безучастно поддавшись первому, что пришло в беспокойную голову, и был несказанно доволен собой; пальцы живо бежали по струнам, вспоминая давно знакомый мотив, и от этого по спине у него шли мурашки — «diamonds» была его тайным пристрастием уже долгие годы, и только сейчас музыкант почувствовал, как же давно не исполнял её. Темноволосый сверлил его взглядом, вслушиваясь, казалось, в каждую ноту. Он не знал о нем ещё очень многого — того, например, что финн занимался музыкой чуть ли не в два раза дольше него, и что петь умел почти на том же уровне, хоть и тембр имел совершенно другой. План по захвату в его голове принимал все более четкие очертания. Йоэль уже закончил второй припев, кое-где на верхах переходя на хриплый, жёсткий голос, нравившийся ему наравне с его обычным — мягким и звонким, когда Дамиано резко поднялся на ноги, чуть шатаясь на бесстыдно высоких каблуках, и в один миг сократил расстояние между ними до нескольких сантиметров. Он накрыл пальцами его ладонь, лежащую на грифе, а второй рукой ухватил его за ворот и втянул в поцелуй — резко, несдержанно, с нескрываемой дрожью во всем его теле, и Йоэль подался ему навстречу сразу же, с рваным вздохом, который ему не удалось заглушить. У Дамиано — горячие, влажные губы, и он прильнул к ним в ответ, проникая языком внутрь, чувствуя, как тот мягко, еле заметно улыбается уголками рта. Ты будто только этого и ждал. Слова повисают в воздухе, так и не озвученные, но услышанные обоими будто шёпотом откуда-то извне. Йоэль откладывает гитару куда-то в сторону, уже не заботясь ни о ней, ни о том, что сам соскальзывает со стола, чтобы прижаться к мужчине ближе. Он кладет собственные руки тому на грудь — выходит почти властно, и, почувствовав, что тот никак не сопротивляется, Хокка обхватывает его за шею, чуть впившись ногтями в загорелую кожу, продолжая поцелуй. — Перебивать, между прочим, нехорошо, — почти обессиленно шепчет он, когда Дамиано наконец отстраняется, чтобы отдышаться, с лишь вблизи заметным бледным румянцем на впалых щеках. Итальянец облизывается, смотрит на него исподлобья кажущимися желтоватыми, почти охровыми в скудном, неровном свете глазами, откидывает со лба прядь волос. — Не заметил, чтобы ты был против. Йоэль медленно поднимает пальцы, ведёт ими по острой челюсти, цепляется за неё по-собственнически резко, поднимая того за подбородок. Падает в бездну расширенных тёмных зрачков напротив. Сейчас, выпрямившись, он понимает, что по росту явно превосходит итальянца — и это позволяет ему почти перехватить власть; наклониться к уху, задеть зубами жемчужную серьгу, ни на секунду не закрывая глаз — его до сих пор сковывал страх перед этим человеком, и, казалось, моргнешь — и тот испарится, как дурное видение. — И рассчитывал, что я сдамся так просто? Чужая рука ложится на его волосы, издевательски медленно тянет за резинку, и волнистые белые пряди в один миг оказываются распущены; тонкими пальцами Дамиано начинает перебирать их, как шёлковые нити, зарывается все глубже и глубже. — Ты сдался, уже когда привёл меня сюда. — говорит он, даже немного пожав плечами, — на самом деле, я думал, что с тобой будет сложнее, но ты меня приятно уди… Он не успевает закончить, тихо застонав, когда Йоэль, решив, что совершенно не имеет настроения слушать этот надменный голос, целует мужчину вновь уже более грубо — хотя грубо, наверное, совсем не выходит из-за тонких, обветренных мягких губ. Дамиано отвечает укусом, безжалостно впив в них острые зубы, крадя возмущенное шипение у того с языка и обеими руками теперь переместившись на беззащитно изогнутую шею, сжимая ее, и чувствуя, как пульсирует сердце в тонкой артерии. Хокка осмеливается расстегнуть единственную пуговицу на золотистом пиджаке, который явно велик итальянцу в плечах, и забраться под ткань; тот недовольно рычит — руки у финна холоднее любого осеннего воздуха, — и делает резкий шаг назад. Очарованный, сбитый с толку, Йоэль глупо моргает, понимая, какую оплошность совершил, когда отдал себя в руки этому человеку, доверять которому, между прочим, было в конце списка его планов. Но прежде, чем он успевает выпалить хоть какую-то из роящихся в голове лихорадочных мыслей, Дамиано опускается на колени перед ним, игнорируя не самый чистый пол, после которого он сможет попрощаться с красотой своего костюма (если даже не со всем костюмом), и тянет руку к ширинке на серых джинсах. И вновь этот явный вызов в сверкающем взгляде снизу, и это дерзкое, пока не доступное ему превосходство. Дамиано не нужен алкоголь, уколы адреналина или волшебные средства, чтобы подцепить это состояние. Дамиано был таким сам по себе. И это озадачивало, кружило голову, пережимало ему, Йоэлю, горло, безобразно сводило с ума. Он чувствует, как ловкие пальцы расстегивают молнию, глубоко выдыхает и будто в немом согласии вновь опирается руками на стол. Чуть шире раздвигает колени, позволяя тому устроиться между них. Давид уже не смотрит на него, водя пальцами по ткани, полностью увлеченный процессом, дразнит его, как может, и, когда Йоэль дёргается всем телом от очередного прикосновения, стягивает с его бедер джинсы вместе с боксерами. Он касается длинным языком головки обнажённой плоти — сначала лишь слегка, но потом не сдерживается и проводит им по всей длине. Светловолосый крепче сжимает пальцы на столешнице, возведя глаза к потолку — все так быстро, неимоверно быстро, почти невыносимо для него. Он, видимо, отвык уже от подобного, отвык от беспорядочных связей, от ночей с незнакомцами, которыми была наполнена вся его недавняя молодость, и к которым он сейчас мысленно возвратился впервые за долгое время. Тогда они закрывали дыры в его прореженной, дурацкой жизни, служили неким кислородом среди всего повседневного дыма. Флэшбеки далеко не из приятных, и мужчина пытается прогнать их, как только может, все внимание сосредотачивая на тепле, бегущем мурашками по его коже, когда тот обхватывает двумя пальцами основание его члена и касается его уже губами. Будет ли этот раз отличаться хоть чем-то? Оставит ли этот человек ему после себя хоть что-то большее, чем эфемерный запах парфюма от волос на подушке, чем бледные следы на коже возле шеи и бедер, чем смятое белье и недопитый чёрный кофе, оставленный дымиться на подоконнике? Итальянец, будто бы услышав его мысли, замедляет темп и отстраняется. Поднимает на него взгляд. — Эй, смотри на меня, — какой-то мягкий, но хорошо различимый приказ вложен в этот тон, и слова эти заставляют Йоэля повиноваться в ту же секунду. — Вот так. Не забывай, кто стоит перед тобой на коленях. Дамиано всем горлом скользит по стволу вниз, медленно насаживаясь на него снова и снова, прижимая член к нёбу языком, и Йоэль закусывает губу почти до крови, чтобы не застонать в полный голос. У него и изначально не было сомнений, что мужчина до невозможного опытен — каждое движение, каждый жест, да просто то, как тот держался, говорило об этом напрямую, но то, происходило сейчас, было за гранью его понимания. Дрожа всем телом, Хокка не выдерживает и запускает пальцы в темные кудри, тянет итальянца вниз, и тот приглушенно стонет, поддаваясь и наверняка зная, как сложно сейчас финну не начать двигать бёдрами навстречу. Йоэль заставляет его насадиться до самого основания, вогнав член глубоко-глубоко тому в горло и удерживая его в этом положении. Тот задерживает дыхание, сжимает кулаки до побелевших костяшек, прикрыв веки, но не сопротивляется — это было не в его стиле. И Йоэль не без удовольствия замечает, как тяжело тот дышит, когда он наконец-то отпускает хватку; лицо итальянца горит, он смотрит еще более затуманенно и потерянно, чем когда-либо до этого. Дамиано хрипло усмехается, в последний раз слизывает с набухшей головки выступившие капли и поднимается на ноги, цепляясь за воротник Йоэля. Тот не успевает ничего сказать или воскликнуть, как его бросают на диван, бесцеремонно и резко, и перед глазами на секунду наступает сплошнейшая темнота — что-то в голове уже просто отказывается воспринимать происходящее. Он чувствует, как сильные руки начинают стягивать с него жаркую толстовку и активно помогает им, уже в следующую секунду оказываясь прижатым к дивану. С почти вежливой улыбкой Дамиано наклоняется, кладя тёплые ладони ему на грудь, шепчет в оборванном поцелуе: — Хочешь больше? Йоэль смеется. Приподнимается на локтях так, что оказывается максимально близко к мужчине, и ещё несколько секунд пристально смотрит на него. — Хочу. Они будто все еще боятся друг друга. Йоэль хочет податься вперед, но вдруг застывает, не в силах даже сделать вдох. Он не был робок или нерешителен, не пытался даже осторожничать — шанс остановить все это уплыл от них уже очень давно, — но что-то все еще удерживало его от того, чтобы… — Что, не привык быть снизу? Насмешка на тонких губах отвлекает его от мимолетных раздумий. Йоэль сначала хмурится, но потом фыркает и трясет головой. Когда он вообще успел оказаться снизу? Или в постели с этим человеком это уже заранее было условностью? — Нет, я… — начинает он, но заминается, мысленно ужасаясь тому, как под этим пристальным кошачьим взглядом из головы вылетают все слова. — То есть, да, я доминант. Неубедительно. А жаль. — Доминант, и при этом сам просишь меня? — Ты не оставляешь мне выбора, — произносит Хокка, — тем более, подобные вещи обсуждаются заранее. — Так давай обсудим. — Давай. — Ты актив. — Да. — И ты не позволяешь другим людям быть им за тебя? — Да. — И мне не позволишь? — он вдруг смыкает пальцы вокруг его горла, властно и непреклонно, глядит будто бы в самую душу. — Взять тебя прямо здесь, пока ты смотришь на меня, как сучка, и молишь об этом? У Йоэля перехватывает дыхание. — Нет, и даже не пыта… В этот раз смеётся Дамиано, тепло и раскованно, касаясь пальцем его губ, таким образом останавливая бессмысленный поток оправданий, застывший у финна в горле. Перебивает его. Уже в который раз. Абсолютно безнаказанно. — Не верю, — и вновь касание языком о язык, и Йоэль мычит в поцелуй, когда Дамиано устраивается между его колен; позволяет обхватить свои бедра, стянуть с ног остатки одежды, притянуть себя ближе, короткими ногтями впиваясь в кожу. Великолепный пиджак уверенно летит куда-то в сторону, а за ним и брюки, с множеством пуговиц на которых итальянцу приходится повозиться. Хокка, все еще приподнявшись, наблюдает за неширокими, худыми, красивыми плечами, за мускулами на тонких, но сильных руках; обводит взглядом татуировку — надпись на итальянском, растянувшуюся на ключицах, мысленно обещая себе потом загуглить её перевод, змею чуть пониже груди, рисунки на руках и предплечье; тянется рукой, чтобы провести по ним, очерчивая каждую линию. Кивает на небольшую тумбочку, стоящую возле дивана, когда Дамиано поднимает на него взгляд, опережая очевидный вопрос. Там. Наблюдает, как итальянец возится с презервативом, а потом выдавливает капли смазки из небольшого тюбика себе на руку. Откидывает голову назад в слабом, почти беззвучном стоне, когда тот вводит в него сразу два пальца. Дамиано, кажется, невероятно забавляет эта картина; он не сразу опускается к нему, поначалу просто наблюдая, приоткрыв влажные губы, не в силах оторвать глаз от того, как меняется выражение у Йоэля на лице, когда тот начинает медленно двигать пальцами, как светловолосый шипит и вцепляется руками в жёсткую ткань дивана, как румянец заливает до этого бледные уши и щеки. Но потом все же наклоняется, прижимается к нему, припадает лбом к горячей груди, ведет по ней языком. Финн прерывисто дышит, прикрыв глаза; наощупь запускает пальцы в волосы Дамиано, длинные и, может быть, еще более спутанные, чем его собственные, хватается, будто находя в них единственное спасение; боль от проникновения проходит почти сразу же, уступая место удовольствию, и он сам начинает двигаться навстречу, легко покачивая бёдрами. Тот, заметив это, ускоряет темп, почти незаметно добавив третий палец, и разводит их внутри, заставляя Йоэля выгнуться в спине и простонать что-то несвязное, еще шире раздвинув колени. К черту ему вообще чего-то бояться, если на утро они оба обо всем нарочно забудут? — Не останавливайся, — шепчет он тому на ухо, осмелев, хотя знает, что Дамиано и не собирается; тот, явно этим довольный (то есть, довольный собой, как и всегда), усмехается и вновь поднимает глаза на него — голодные, колкие и почти сумасшедшие. — Non mi fermerei mai*, — звучит хриплый ответ, и Хокка почти не замечает, как сильные руки переворачивают его на живот, как вжимают в диван ещё крепче, как его волосы оказываются раскиданы по всей подушке и как сам он стонет, почти скулит все чаще и чаще, отбросив последние капли стыда. Дамиано входит в него резко, одним толчком, и у Йоэля сыплются искры из глаз. На его руку, сжатую до побелевших костяшек, ложится чужая ладонь, и он переплетает с ней пальцы крепко-крепко, прогибаясь в спине ещё больше и уткнувшись носом вниз, глуша отрывистые крики. Ускоряясь с каждым новым движением, итальянец одной рукой крепко — так, что движения его почти ограничены, — держит его за талию, а другой вновь обхватывает за шею и тянет его вверх, властно щекоча ее кончиками пальцев. — Я хочу слышать тебя, милый. Йоэль хватает ртом воздух, не в силах ответить хоть что-то вразумительное; сердце колотится, как бешеное, но дух перевести не получается — Дамиано беспощадно вбивает его в диван, а его собственный член трется о жесткую ткань, заставляя весь пах гореть, посылая крупную дрожь по всему его телу, такому безвольному сейчас. Он хочет протянуть руку, прикоснуться к себе, но что-то останавливает его — может быть, что-то изнутри, а может быть, Йоэль просто знает, что Дамиано ему этого не позволит. Однако всякая власть сменяема. Он сам подаётся навстречу этим толчкам, насаживаясь на его член до самого конца, и у Дамиано вырывается первый стон — низкий, глубокий, почти певучий, точно такой же, каким Хокка себе его представлял; затем ещё и ещё, пока Йоэль скользит по длинному стволу, то прогибаясь, то поднимаясь вновь, игнорируя то, как взмокли его волосы и как горит все лицо. — Не сорви голос, ладно? — он хочет произнести это с той же насмешкой, с какой с ним всегда говорил итальянец, но не может — выходит как-то жалко, почти задушенно, и Дамиано смеется. — Мои связки и не такое терпят. И он хочет ответить на это, хочет хоть раз остаться победителем, но тот опять опережает его, смыкая пальцы вокруг его члена и заставляя Йоэля ахнуть — так долго он жаждал этих прикосновений; и когда рука начинает водить по нему, всего лишь на секунду касаясь его тут и там, он кончает — этого оказывается достаточно; дрожа, он цепляется за чужую кожу на руках, помечает её царапинами, шепчет что-то, возможно, его имя, кажущееся в эту секунду неимоверно длинным, но красивым и лёгким на языке. Он упивается этим именем, выстанывая каждую букву, упивается всем им, целиком и полностью, каждый сантиметр кожи изучив всего за пару касаний, которые были для них обоих на вес золота — чистейшего золота. Почти сразу же после него кончает и Дамиано, вцепившись в мускулистое плечо зубами и всем телом прижав мужчину сверху. Какое-то время они лежат так, хрипло дыша, постепенно восстанавливая сердцебиение, и Йоэль, окутанный теплотой, почти засыпает — заснул бы обязательно, если бы итальянец не попытался сменить положение, устраиваясь возле него на оставшемся свободном краешке. Они ничего не говорят, ни один, ни другой — просто не нуждаются в этом, как не нуждаются в словах люди, сказавшие уже слишком многое. Просто смотрят — уже, наверное, в тысячный раз за эту ночь, — но Йоэлю кажется, что, пожалуй, в эти глаза он мог бы смотреть еще целую вечность, находя в них, тёплых, почти медовых, недостающие осколки для своих собственных, пустых и морозных. Дамиано ведет пальцами по его щеке, заправляя светлую прядь за ухо. И они засыпают так же — обняв друг друга, переплетя ноги, чтобы спастись от холода, кое-как разделивши старый плед, которым было накрыто одно из кресел, и который Йоэль чуть позже во сне перетягивает на себя. На утро он просыпается один. Просыпается странно — не от дневного света, как привык, не от громкого, режущего уши будильника, а то ли от звука закрывшейся двери, то ли сам по себе, от неведомого ему толчка внутри. Но просыпается. Моргает, и ещё секунд тридцать уходит у него на то, чтобы спроцессировать, как он оказался в этом месте. Морщится от того, как темно и неуютно в подвале. Возможно, все-таки стоит его благоустроить, думает он, обхватывая плечи руками. В голове стоит неясный шум, либо же тишина так давит на него, не оставляя мозгу никакого шанса на спасение. Йоэль задумывается о том, который сейчас час, и тянет руку к тумбочке, где, вроде как, должен быть его телефон. Обнаруживает лежащий поверх него листок бумаги, тут же вцепляется в него пальцами, будто боясь, что тот может мгновенно исчезнуть. На одной стороне чем-то нацарапана пара строк, на другой — телефонный номер. Он прижимает этот клочок груди, делая глубокий вдох. Закрывает глаза.

«Я рад, что не все люди здесь одинаково холодны. Увидимся, Белоснежка.»