A FURLOUGH IN LA

О. Отношения с Анникой Соммерс также входили в ваши планы? Г. Это была чистой воды импровизация, о которой я впоследствии пожалел, сэр.

«What I like about photographs is that they capture a moment that's gone forever, impossible to reproduce.» (Karl Lagerfeld)

До того, как в жизни Гарри нашлось место для боевого искусства, иных духовных практик, до того, как движения его навсегда забыли резкость, неоправданную быстроту и угловатость, уступив место текучести и плавности, он отродясь не знал, что такое дисциплина, устойчивость, целостность, собранность. Все эти навыки, качества и техники он приобрёл, пожизненно вживил в механизм своего мозга во время «паломничества» по Юго-Восточной и Восточной Азии. Пусть Гарри Стайлс закончил с темной деятельностью, связывающей его с тем регионом, он не мог отрицать, что стал другим человеком, он переродился, повзрослел и вобрал основы «философии целостности». Инь начинается там, где ян достигает своего апогея. Летучее ярко-желтое солнце, как диск фрисби, томилось в ожидании, когда же игрок, сгибая руку в локте, броском откланяется неопытному другу, занятому в совместной игре. Совершая поклон по дуге вихрастого неба, фрисби приветствовал множественные облака, натянутые словно резинка для фитнеса. Солнце разогревалось перед главной игрой в полдень. По привычному сценарию разминке предавались и неуёмные в резвости и трудоспособности качки-непрофессионалы, развернувшие свою утварь и ковровые дорожки мышц на спортивной площадке перед окнами Афины Роуфельд. Тяжёлые гантели, подобно аттракциону «Камикадзе», интенсивно размахивались руками-мельницами, испытывая на прочность плечевые суставы. Мужичкам жарко, паводки соляной жидкости прорываются через потовые железы, но они не сдают оборотов и продолжают молотить немыслимые узоры руками и ногами. Бесплатный курс аэробики. Чёрные шорты по колено, простая футболка того же цвета, жгут, но не спортивный, защищает лоб от капельницы пота. Две бутылки воды заместо тяжёлых гантелей. Красные рибоки притаптывают воображаемый песок в стойке на ширине плеч. Руки согнуты в локтевых суставах. Бицепсы, трицепсы и дельты в проработанном до деталей силуэте сопротивляются жирам и дряблой коже. Напряжённо-сосредоточенный взгляд следит за инструкторами, копируя их движения. Кисти с гантелями-бутылками опущены ладонями к корпусу. На вдохе гантели делают мах до горизонтали. Вода подпрыгивает вверх и разливается в кислой гримасе по стенкам пластика. На три счета гантели задерживаются над головой. Совершая серию из десяти жимов, на выдохе руки возвращаются в исходное положение. Плечевой пояс опущен, ноги расслаблены в коленях. Для выполнения следующего упражнения спортсмены — они же шоколадные батончики, — растрачивающие все калории дабы преобразоваться в энергетические батончики, свободно опускают руки с гантелями по бокам и, прогибая поясницу, медленно садятся на стульчик, нарисованный воздухом. Сели, оттопырив зад и зажав губы в болезненной улыбке «примерно равно». Оставаясь в принятом положении, цельнозлаковые батончики фиксируют руки с гантелями над головой. Ноги Гарри чувствуют приближение землетрясения в семь баллов. Он не выходит из приседания, потому что качки, всё ещё тужась, удерживают набитые руки и ноги в положении «приседание сумо». С трагично-серьезными лицами они дают присягу, что не встанут в полный рост, пока не пройдёт шестьдесят секунд. — Может уже хватит! Дай мне спокойно распечатать задание. Афина, непосредственно перед которой Гарри рискнул воспользоваться подражанием движениям качков, оторвала глаза от компьютера и хмурясь поглядела на Гарри. Он страдал, его рот был перекошен, а глаза, обрамлённые подводкой пота, закатились наверх, безмолвно молясь священному кондиционеру. Отхаркиваемые воздушные массы желанного холодка, как всё тот же сорванец фрисби, не слушались задаваемого им направления. Кондиционер, возможно, сломался, как и выдержка Гарри. Легче не становилось, а те парни и вовсе лезли на рожон в солнцепёк. — Засеки! Натужным голосом прокричал Гарри, не отрывая глаз от Афины и ног от пола. — Засеки, сколько я уже стою! Стайлс замер, пытаясь унять волны хип-хопа в коленях и икрах. Видя бездействие Афины, ее равнодушие к его просьбе, он с отчаянием бегуна, добегающего последние метры, рухнул на пол и использовал гантели в их первоначальном назначении. Скрываемый столом, он за раз испил до дна две бутылки с тёплой водой. С тёплой мерзкой водой. — Ну и надо тебе было этим заниматься! Строго проговорила Афина тоном, напоминающим материнский. Гарри поднялся на ноги и, полностью обессилев, упёрся ладонями в стол начальницы. С его измокших кудрей дренажил геройский пот. — И как они только держатся на жаре? После двух упражнений я уже не живой, не мёртвый. — Тебя никто не просил заниматься здесь спортом, для этих целей существуют специальные залы. Даже глубоко в сусеках души Афина не могла признать, что была не против ещё раз увидеть, с какой выучкой Гарри Стайлс владеет своим телом, как он растягивает мышцы, при этом его напряженное лицо настолько аристократично и органично, будто он не спортом занимается, а конструирует атомный реактор. И к тому же, сейчас Афине не помешает надоедливый сосед по зрительному ряду в лице Анники, который не скупится на комментарии и похвалу артисту. Естественно, Гарри Стайлс не должен знать, что Афине было приятно наблюдать за ним. В одиночестве. — Не будь такой занудой, — Стайлс пристроил на место выбившуюся футболку, незаметным движением удостоверился в сохранности оружия и с задумчивым взглядом воззрился на батончиков, играющих в волейбол. — Интересно, это кино каждый день показывают? — Какое ещё кино? Афина оглянулась чрез плечо, проследила за подачей самого высокого донжуана и снова обратилась к Гарри. Он бы мог стать капитаном сборной по волейболу. Высокий, ловкий, с расчетливым умом, просчитывает несколько ходов наперёд. — Ну, я имею в виду, они каждый день выполняют одни и те же упражнения? Или балуют зрителей разнообразием? Глаза Гарри лукаво заискрились, в них будто вспыхнул огонёк спички и хвойная шапка осветилась золотистым заревом. Стайлс с разгорающимся прищуром проследил, как Афина нервно сглатывает и хватается за стол, ожидая почувствовать под ладонью компьютерную мышку. Несколько раз она скользит рукой по горизонтальной поверхности и в итоге сдаётся. Был ли это гипноз, позже она будет требовать ответа у поисковика Гугл. Так почему же она не может оторвать заворожённых глаз от Стайлса? Можно бесконечно смотреть на огонь, вот почему многие люди, видя как их дом занимается пожарищем, стоят на опасном расстоянии, не в силах прервать взор и просто уйти. Будут смотреть до конца. — Гарри, я не знаю, я никогда не слежу за ними. До поры до времени. После того случая она стала делать это регулярно. Стайлс переменил позу, он нагло присел на край стола и перегнулся телом, дабы посмотреть на каких интернет страницах Афина прячет своё смятение. Рабочий стол, как чистый холст. Пока Гарри пытался в сотый раз надкусить свою начальницу, Афина вспомнила, что оставила в горящем доме ценный предмет. Пистолет. Она вспомнила, что у Гарри есть пистолет. — Скучно, если они изо дня в день показывают одно и то же кино. Ещё с такими маркетинговыми уловками пытаются продать свой товар. Я один раз позанимался, и мне хватило на всю жизнь, чего не скажешь об этих. Скорее всего, это образ жизни, который мы — приверженцы иных духовных практик — не в силах понять. — Да, твоё кунг-фу куда более спокойнее и размереннее в движениях, нет лишней спешки и показухи… — Вообще-то это было Тай-Цзи цюань — китайское боевое искусство. Гарри не мог не порадоваться, что Афина не скрывала, что следила за ним на спортивной площадке. Раз она, как бывалый кинокритик, даже смогла сравнить две картины и выделить недостатки одной и достоинства второй. О чем это может говорить? Стайлс уже выучил, что пушистая чёлка, которой позавидует любой садовод в парке Японии или Кореи, является отличным спецэффектом, чтобы скрыть неудачный кадр, ракурс, взгляд. — Я так понял, ты тоже что-то практикуешь, иначе, как бы ты могла вытерпеть своего отца. Без ноток сарказма и подшучивания произнёс Гарри. С одной стороны, он не понимал как (можно жить с этим человеком), с другой стороны, он удивлялся чем (нужно обладать, чтобы жить с этим человеком). Сказанное Гарри застигло Афину врасплох. — Что? Ты говоришь про моего отца — твоего работодателя? Никогда нельзя отклоняться от сценария, Гарри. Режиссёру это может не понравиться. Отринув несгибаемый характер и компьютерную мышку со стола (просто Афина резко выпрыгнула с места), девушка приняла поистине борцовскую стойку. Каким бы ни был её отец, простой сотрудник не может так просто поносить его. Если это только не Гарри Стайлс! — А разве я не прав? Ты и сама об этом наверняка не раз думала. Валить тебе от него надо! — Валить? Это ты мне говоришь? Какое право ты имеешь давать мне свои чертовы советы? О, ликовал Гарри, зажигая невидимые петарды, она всё-таки умеет злиться и защищать своё мнение. Видимо, Джонни-отец — слишком болезненная тема. То, что нужно. То, что доктор прописал. — Это не совет, а очевидный факт, который может отрицать только глупый. Он же тиран, никого кроме себя не видит и не замечает. Он тебя постоянно строит и гоняет по всем статьям даже в редакции. Деспот конче… Гарри хотел озвучить пожелтевший рецепт на старое лекарство, но вовремя смог дать по тормозам. Афина не знает причины происхождения ненависти Стайлса к Джонни, не знает, где зарыт этот початок и почему Джонни ответственен за мутацию этого початка ненависти в разросшееся древо. Токсикологию, которой Джонни владеет в совершенстве, Гарри ещё предстоит изучить. Афина, как подопытный кролик Джонни, непременно ведает, какие яды находятся в его оружейне. Нельзя победить ненависть с помощью ненависти. Нельзя вытравить яд другим ядом. Гарри об этом не знал, но знала Афина. — Всё хватит! Он мой отец, и этого достаточно. Надменно-презрительный взгляд Гарри не только поверг Афину в изумление, но и навёл на определённые подозрения и вытекающие мысли. Почему Гарри, не скрывающий своей неприязни к Джонни, работает в его компании? Это нелогично даже для Гарри, который не будет молчать, если ему что-то пришлось не по душе. Но ещё больше в Афине клокотало чувство женского соперничества. — Знаешь, Гарри, в свою очередь, хочу тебе тоже кое-что сказать. Во взгляде его читалось предупреждение, что тягаться с ним нет смысла. Зачем воспринимать за чистую монету мнение того человека, кем движет хоть и маленькое, но семя вендетты. Ну и насколько ты сильна в этом, Афина? Далеко ли ты ушла от своего отца? — Если ты хочешь меня задеть, можешь даже не пытаться. К подобным вещам я невосприимчив. И вот сейчас, в этой твёрдой позе и таком избитом взгляде Афина высмотрела взрослого человека, не шутника Гарри, который занимается с бутылками вместо гантелей, а человека, над которым она — Афина — имеет шефство, хотя по существу никто не может взять управление над Гарри Стайлсом. Он находился там, куда попадают люди, пережившие схватку за жизнь, вырвавшие зубами свою свободу и отвоевавшие право на своё существование. Это был второй человек, конечно, после отца, стоя перед которым Афина почувствовала себя жалкой, крошечной и неудобной для мира крупицей. Но пути назад не было. — Всего лишь мои наблюдения. Гарри сосредоточился, разрешая ей говорить. — Когда человек приобретает новое обезболивающее, первое время оно помогает, заглушает боль, но потом наступает пора привыкания. Чудо-средство перестаёт работать, и человек вынужден отказаться от него и попробовать что-то новое. И что же он делает с этим бесполезным обезболивающим, которое отыграло свою функцию? Афина пронзила Гарри взглядом, наполненным тёплой карамелью, которая скрывала кремированные гранулы сахара. Стайлс, чьё существо ещё не отошло от горклости ненависти, не смог разобрать этот вкус. — Его выбрасывают. Не дождавшись ответа, Афина озвучила простую истину сама. — Ты никогда не думала… И это звучало, будто Афина вовсе не способна думать. И почему ей вдруг вспомнился робот-пылесос? —…что можно изменить способ применения, начать с небольших количеств и по мере увеличивать дозу. Тогда мала вероятность привыкнуть к препарату, ведь он будет исцелять постепенно, пошагово. Неужели я должен объяснять тебе это? Он резко развернулся на пятке скользкой подошвы и зашагал, чтобы выйти из кабинета. Афина лицезрела кляксу пота, сформировавшуюся на спине, и очертания… Что ты на это скажешь, Гарри Стайлс. Так уж и невозможно победить тебя в словесном поединке. На каждый аргумент ты найдёшь сотню контраргументов, но только не на этот. Как только Гарри собирался открыть дверь, Афина подтрунивающе-самодовольным голосом спросила: — Ну и зачем тебе пистолет, Гарри Стайлс? Это был удар ногой с разворота в голову — хвост дракона. Черт, Афина! Как?! Не предпринимая попытки скрыться, Гарри дотянулся рукой к пистолету и секунду подержал его, как талисман, заряжаясь его энергией. — Гарри, у тебя же есть пистолет. Зачем он тебе? Стайлс резко крутанулся, Афина думала, он сейчас выхватит оружие и прицелится ей в голову, но он, не меняясь в лице и позе, замер в ожидании продолжения. Даже это его не задело? — Ты так и будешь молчать? — Он ненастоящий. Как же избито и банально. За кого он её держит, за лохушку? — Дай проверить. Смелая, блять, ярился Стайлс. Будто ничего от неё не утаишь. — Он мне нужен, чтобы пугать хулиганов. Ты же знаешь, в каком районе я живу. Без этого мне несдобровать. Кстати, способ рабочий. Эти слои правды и лжи также запутаны и многочисленны, как и годичные кольца у дерева. — Если даже это так, никто не должен видеть, что у тебя есть оружие. Ты часто появляешься в офисе, здесь много сотрудников, кто-то может заметить и сообщить начальству. — Но у меня, блять, есть одежда, чтобы его никто не заметил! Гневно ответил Стайлс, отдёргивая футболку. — Я же заметила его! Перестрелка лишь словами сказывалась на состоянии Афины, она будто жала штангу на раскалённом песке под зенитным солнцем. Ей было душно, дыхание, как неисправная стрелка барометра, сбилось с поставленной отметки. Боги кондиционирования оказались шарлатанами. Силы схлынули в тот момент, когда нужно было нанести решающий удар. — Может, это потому, что ты не туда смотрела? Афина уставилась на него во все глаза, опять и опять он оборачивает всё в свою пользу. — Куда же ты смотрела? Назови это место, Афина. Афина? Он назвал её по имени? Впервые озвучил её имя? Покрываясь краской стыда, Афина покосила взгляд, мысленно осознавая своё поражение. — Ну, давай я помогу тебе. Первая буква, — он выжидающе замолчал. — Что, не знаешь? Насколько я помню, это слово начинается на «п». Точно, это позор, подлость, пошлость, плакса. Ты — плакса, ты устала быть плаксой. Ты избавилась от этой психофизической реакции человека. Ты думала, что избавилась. Как ты ошибалась! Но ты всегда была сильной, даже когда люди хотели, чтобы ты была слабой. — П… Как там дальше, я забыл. С каждым словом, он смеялся всё отчетливее и приближался всё ближе. Кэти говорила: «Женские слёзы как слабительное для мужчин, они сразу становятся слабыми». Если бы ты знала, Кэти, как была не права. Этот трюк точно не впечатлит опытного фокусника Гарри Стайлса. — Полюс газового взрыва! Упрямым голосом изрекла Афина и подняла на Гарри светящиеся от слез глаза. Они были настолько ничтожны в своём количестве, что зримы были только для их носителя, то есть для Афины. Гарри думал, что она сломалась. Вот поэтому он сперва насторожился, а потом рассмеялся, обхватывая себя за живот. — Надо взять на заметку, отличное название для очередной статьи про мексиканскую кухню. Гарри было весело, но смех его не сообщался Афине. Она опять сделала шаг в прежнюю рамку безразличия и холодности. Гарри немного потоптался на месте и снова пошёл к двери. — И куда ты сейчас? Свистящий мороз и разряженный горный воздух. Тысяча оболочек, застилающих огненное ядро. Сердцевина была так близко и так далеко. Как рано он думал, что детально разведал месторождение для его дальнейшего вскрытия. Это не рыхлая горная порода, она массивная и требует особой техники. Афина, ты даже способна выстоять там, где ступни не касаются опоры? — Я по заданию. Тихим голосом проговорил Гарри, зная истинный ответ, как и Афина, знающая, куда на самом деле отправляется Гарри. — Убери за собой! Она указала на две мертвые сдутые бутылки, Гарри искоса взглянул на пластик и шмыгнул за дверь. Смотреть ей в глаза он не мог. В миг, когда захлопнулась дверь, Афина непроизвольным мышечным сокращением дотянулась до стола и выхватила первый попавшийся предмет. Это был амулет Хамса, который всегда находился рядом с пресс-папье. Прежде чем Афина успела остановить бросательное движение, подарок ее друга Шона сблизился с дверью и был немедленно отвергнут ею. [Прим.: Хамса — ближневосточный защитный амулет в форме открытой ладони с пятью пальцами] И Афина, и Гарри напоминали закрытые двери, ни та, ни другая не хотела отворять створку, чтобы впустить постороннего в свой внутренний мир. Можно сильно нанести поверхностное ранение в дерево двери и никогда не пробраться в светлицу, где живут настоящие мысли и эмоции и прячутся контуженные слабости.  Ты можешь сколько угодно пытаться справиться с непоседой фрисби, но этот плоский диск никогда не будет слушаться заданного тобою направления. Виновата не аэродинамическая форма тарелки, а неумение играющего и неподготовленность ловящего. Нельзя открыть дверь, если с противоположной стороны кто-то оказывает противодействие, прижимаясь спиной и тыльными ладонями.

***

Видеоряд одинаковых трёхцветных кадров монохромной пленкой тянулся за окнами автомобиля. Рождаемый океаном ветер, как киношный вентилятор, поднимал воздух с земли, щекоча подушечками пальцев тонкое кружево песка шантильи, и популязировал его за пределы пляжа и береговой линии. Морская соль чувствовалась глубоко в носовых пазухах и даже на увуле. Всю дорогу, что Гарри и Анника преодолевали до локации утренней съёмки, они пьянели от цвета неба, цвета океана, разница между которыми была настолько мизерна, что казалось, две синевы сцепили пальцы в замок и объединились в природный альянс. Чи Чи. Два слова. Всё, что нужно в жаркий майский день. Океан глубокого насыщенного цвета, как Блю Кюрасао. [Прим.: Блю Кюрасао — апельсиновый ликёр синего цвета] Кокосовые сливки облачков. Свежий ананас солнца. И водка, дурманящая Аннику при одном лишь взгляде на танцующие от ветра кудри Гарри. Солнечные очки, сигарета за ухом и ещё одна, как черешок мараскиновой вишни меж губ, безумный микс из татуировок, татуировок, татуировок. Анника улыбнулась насколько позволяли продольные прожилки лепестков губ и продолжила предвкушать вкус коктейля Чи Чи и предстоящую фотосессию на пляже.  — Так куда мы едем? — На один из частных пляжей в Санта-Монике. Я уже всё подготовила. Она смогла очистить пляж от богачей, любящих это местечко, смогла организовать доставку напитков и фруктов, которые от жары оберегал навесной шатёр, она смогла приказать океану, чтобы утром он не сильно ворочался с боку на бок, она смогла уговорить Гарри и выкроить это время лишь на двоих. Райское местечко, солнце, пляж, волны, сексуальный фотограф, некрепкие сети купальников — что ещё нужно для совместного досуга с подчинённым. Босыми ногами Стайлс шагал по песку, сбрасывая на ходу пепел сигареты и взмокшую рубашку. Пока Анника примеряла первый образ за восточными тканями шатра, Гарри настраивал фотоаппарат. В шатёр он не заходил не только потому, что там раздевалась Анника Соммерс, но и потому, что весь стол там проламывался под весом закусок — тропических фруктов. Настройка фокусировки. Экспозиция. Апертура. Выдержка. Резкость. Контраст белого и чёрного. Световая чувствительность. Чувствительность! Теперь и Гарри, никогда не понимающему восторга от такого занятия как рыбалка, стало ясно, чтó испытывали тайские рыбаки, когда в их сетях оказывалась та самая рыбёшка, за которой они плавали по плавникам не один рыболовный сезон. Чувствительность вздохом в тёплый воздух вырвалась из голодного сердца Гарри. Колючки мурашки, несмотря на жаркую погоду, присосались между каплями пота на груди, спине, ногах. Рыболовная сеть, вонзающаяся в загорелое, скульптурное тело Анники, принадлежала ему. Эта добыча сегодня принадлежала ему без права обжалования данного решения. Стайлс часто дышал, осматривая начальницу с головы до ног. Ненавидимые им фрукты в загорелых руках Анники казались неотъемлемой частью жанровой сцены на картине «Девушка с фруктами». Поднеся настроенный фотоаппарат к возбужденному взгляду, Стайлс сделал первый снимок, силясь скрыть упоение и воодушевление при виде произведения искусства. Он намеревался создать произведение искусства. — Разве намечалась съемка в купальнике? Бескрасочным тоном спросил Стайлс, просматривая первый кадр. На нем девушка беззаботно улыбалась, раскрывая сочный персик. Персиковая пудра погасла бы на бронзовой коже её лица.  — А на что это по-твоему похоже? Рыбацкая сеть. Нет, это та рыбацкая сеть, которую уже не используют добрых десять лет, в виду многочисленных прорех и порезов.  Чтобы лишний раз не оглядывать натурщицу, Стайлс молча согласился и сделал вид, что продолжает настраивать фотоаппарат. Поездка оказалась западнёй, чтобы её пережить Гарри понадобятся все уроки китайской философии и основы буддизма. Спокойствие. Терпение. Сдержанность. Как сдержаться то, когда тебя провоцируют. — Долой скандинавскую закрепощённость! Заликовала Анника, отбрасывая плод персикового дерева на песок, и побежала поближе к океану, где должно было произойти рождение шедевра. Девушка упала на песок, упала так естественно, будто её сразил солнечный удар, а не команда постановщика. Будет сложно, но Гарри начинал любить искусство фотографии, он начинал его понимать. Несомненно, он уже освоил техническую сторону дела, куда нажать, чтобы застыл кадр, как расположить фотоаппарат, какой подобрать объектив, как получить картинку без шлейфа, как выбрать интервал срабатывания затвора, как, наконец, просмотреть все фотографии.  Но, что более значительно, он стал по крупицам приобретать чувство, отличающее профессионального фотографа от баловня с камерой. Это особое чувство подсказывало, на сколько градусов нужно отклониться, чтобы поймать выигрышный свет и не убить кадр, какой выбрать ракурс, как передать тень, на какое колено встать, фотографируя модель, будь то еду или человека, какую неудобную позу занять и в какую позу усыпить девушку. Ах, Анника. В деле позирования она была на высоте. Сквозь объектив Гарри усматривал то, что она не пыталась скрыть, все те части тела, что есть у женщин, и нет у мужчин, все те прорези в купальниках, что не несли практической ценности, разве что эстетической. Океан спокойно позировал на бэкграунде, кокосовые сливки облаков мягко собирались на небесном периметре. В такт солнечным часам Анника меняла позы и купальники. Гарри едва за ней поспевал. Она становилась и в профиль, и в фас, откидывала голову, лёжа на песке, обнажала цепочку позвонков на обнаженной спине. Убирала руками волосы и сооружала из них пушистое гнездо или отбрасывала их на спину, а Гарри ловил их в кадре. Фотограф не указывал ей, она сама избавилась от верха купальника, отдавая предпочтение рукам. Песок, как кокосовая стружка, покрывал мягкую конфету кожи, что плавилась на солнце. Гарри тоже плавился, и это было вполне объяснимо. Каждый новый купальник был всё крошечнее и крошечнее. Для последнего образа Анника, под стать греческой богине, облачилась в белую шифоновую юбку, доходящую до пят, и нить жемчужного бра. Треугольники жемчуга обрисовывали контуры груди, не закрашивая её тканью. Гарри Стайлс стыдливо отвёл взгляд, не зная причины своей стыдливости. — Гарри, сделаем пару снимков в океане. Даже во владения океана Анника дефилировала, подобно модели, Гарри только и успевал, что нажимать на затвор и утирать пот со лба и висков. По сравнению с этим утренняя зарядка казалась пробежкой на морозном воздухе. Анника по колено погрузилась в голубой ликёр, обвязала струящуюся юбку вокруг локтя и шеи, напоминая эдакую традиционную греческую тунику. Благодаря свободному крою состряпанного платья, казалось, что девушка подобно жидкому азоту, парила над водной гладью. В процессе съёмки она всё дальше и дальше удалялась в запутанные полотна синего велюра. Гарри на секунду отвёл фотоаппарат, щурясь от тонкой плёнки, застилающей глаза, его взор выхватил накатывающееся движение в точности за спиной Анники. Это Тихий проснулся и широко раскрыл пасть, зевая. — Анника, осторожно, там волна! Захваченная процессом съёмки, девушка не расслышала предупреждения Гарри. Ему ничего не оставалось, как кинуться к ней и попытаться укрыть от волны. В отличие от человека, приливы океана не подчинялись командам фотографа. Не успел Гарри подбежать к Аннике и вцепиться в ее руку, как разинувшая пасть одним укусом проглотила их, а потом вытолкала языком на берег. Гарри, как желанная рыбёшка, попался в сеть. В сеть Анники. Вот, оказывается, ктó был рыбаком, а кто — добычей. На берегу океана, с остатками морской пищи меж осевших подолов юбки, без лишних декораций кроме природных, она накрыла губы Гарри в страстном, влажном поцелуе. После крушения он оказался снизу, она сверху, Гарри чувствовал обнаженной грудью обнаженную грудь Анники и солёную пропитку между двух коржей. Он ощущал её вес на себе, когда она его поцеловала. Синхронно приливному скачку волны он дёрнулся. На секунды он ужаснулся, думал, что в губы его ужалила медуза. И только потом, когда на языке его оказались капли персикового сока вперемешку с морской солью, он осознал, что его поцеловала Анника. Именно она до съёмки лакомилась сочными фруктами, такими дисгармонирующими фруктами. Гарри замутило. Он никогда не переносил качку. Морская болезнь неизлечима. Она украла его поцелуй, принудила его. В шортах почувствовался электрический разряд, совмещённый с пульсацией, это был электрический угорь. Электрический угорь! Какого черта! Гарри перестал дышать, через три секунды угорь пропал, осталась раздражённость, неудовольство. Давно забытое чувство. Спасаться нужно, спасаться. Гарри почувствовал фотоаппарат, который, к счастью, не затонул и, отрываясь от жала медузы, прокричал: — Анника, фотоаппарат намокнет! — Черт с ним, дай мне его сюда. Девушка перевернулась, оказываясь спиной к груди Гарри, и выхватила из его руки фотоаппарат. Он не мог понять, чтó она собирается делать. Утопить искусство? — Я хочу нас сфотографировать. Куда нажать? Она вытянула руку и посмотрела в глаз фотоаппарата, ища подсказки на свой вопрос. Волны продолжали раскачивать хлюпкое суденышко из не скреплённых тел.   — Гарри, прикрой мне грудь. У меня фотоаппарат в руке, а юбка практически слетела. Впрочем, как и бусы бра, разъединившие свой союз. — Гарри, ты слышишь? Прикрой мне грудь рукой! Стайлс замороженным движением выпростал руку-протез и накрыл ею ту часть женского тела, которую он в последний раз видел в эпоху Ренессанса, то есть очень давно. Это была не его рука, ненастоящая рука, кто-то другой держал пальцы на округлой груди его начальницы. Ощущение это было настолько же противно, как и ломтики персика на вкус. Он ненавидел фрукты, он ненавидел это ощущение. Это ненавидел это всё! Птичка вылетела, Анника, улыбаясь, крайне воздержанно прильнула к Гарри и замерла. Он даже не заметил, когда фотоаппарат сохранил их совместно созданное искусство. Не помня себя, но помня то отталкивающее ощущение, Гарри, спотыкаясь, поднялся и побежал на берег. Его колотили приступы непонимания, исступления, злобы на себя и на неё. — Гарри, надо было взять сменную одежду. Даже этот голос извращался от морской воды в ушных раковинах. — Я же не знал, что мне придётся искупаться! Зло выплюнул он, удаляясь от русалочки, которая оказалась Химерой. Правило №1 Начальникам не возбраняется злоупотреблять должностными полномочиями.