Хочешь, я имя твое набью?

      Куроо понимает: их любовь просто обречена в этом злом, холодном и жестоком мире, но… Но, но и еще раз это чертово «но». Хотя плевать. Она не может выкинуть из головы маленькие, почти в полтора раза меньше ее, подрагивающие ладони, которые нуждаются в том, чтобы их согревали-согревали-согревали бесконечно долго. Под одеждой тело Тецуро накаляется, медленно плавится и потом стекает с напряженных мышц. Она тихо вздыхает. Они с Кенмой не будут видеться ровно две недели. Но сейчас, когда Козуме почти спит под боком у Куроо, им обеим спокойно. Вдруг щелкает дверной замок. Они переглядываются.       Мать Кенмы Тецуро, мягко говоря, не любила. И вот сейчас, когда она обнаруживает обувь ненавистного ей объекта, быстрым шагом идет в комнату Козуме, где застает Куроо, благо, та успела отсесть подальше, так, чтобы все выглядело более-менее прилично.       — Ты!.. — кажется, ей не хватает слов. — Чертова ошибка! Выметайся отсюда!       — Мама, — тихо начинает младшая, но женщина ее даже не слушает.       Она разъяренно наблюдает за тем, как старшая медленно, словно специально растягивая момент, обувает свои старые, слегка потрепанные кроссовки. Едва она выпрямляется, женщина подходит к девушке, которая намного выше нее, открывает нараспашку дверь и выталкивает замешкавшуюся девочку в подъезд. Куроо с улыбкой пробегается по покатым ступенькам, оглядывается назад. У матери Кенмы чуть ли не пар из ушей идет, а глаза так и метают молнии.       — Прости, — тихо шепчет Козуме.       А Тецуро тихо хохочет. Может, она опять чего-то нажрется, может, даже не очнется, но…       — От тебя я никогда не откажусь! — она в открытую смеется, у женщины не хватает воздуха, и она жадно дышит, а Кенма вымученно улыбается. Дверь, обитая старой клеенкой, с громким хлопком закрывается. Две недели. Счет пошел.

ººº

      Эти полмесяца дались им с трудом, но вот сейчас Кенма с разбега прыгает в объятия Куроо. Вокруг них — опустевший парк. От зелени рябит в глазах, птицы поют громче обычного, но им все нипочем. Держась за руки, идут к старому дереву, где еще несколько лет назад перочинным ножичком было высечено немного кривое «Кенма+Куроо» в не менее кривом сердечке. И даже эта спешка и неаккуратность приятно греют сердце по сей день.       Достают из кармана слегка потрепанные временем атласные ленточки алого цвета, привязывают к ветке, которая находилась к ним ближе всего. Теперь это только их место. Остальные же не смеют сюда забредать. Это ведь хорошо, верно?       На спине Тецуро привычно располагается чехол от гитары, названный инструмент лежит там. Но старшая лишь протягивает ладонь младшей и тихо шепчет:       — Потяни за пальцы.       И Козуме тянет. Не слишком слабо, но и не слишком сильно. Каждый тихо хрустит, и после последнего, десятого пальца Куроо благодарно кивает и достает гитару наружу. Инструмент поблескивает лаком, девушка настраивает его. Затем, немного прочистив горло, начинает. Длинные пальцы ловко перебегают со струны на другую, голос звучит тише, чем всегда. Песня играет недолго, всего несколько минут, но Кенме кажется, что прошла вечность. Как только младшая опомнилась, тихо хмыкает:       — Лизер? Серьезно?       — Ну нравится он мне, — гладит по корпусу гитару, — ничего не поделаешь. Тебе-то нравится, верно?       Козуме молчит, но ее выдает блестящий взгляд карих глаз. Садится чуть ли не между ног у Тецуро, откидывается на широкую грудь и слушает. Надо же, а их сердца бьются почти в унисон. И почти одновременно взрываются каждую секунду.       — Хочешь, я имя твое набью? — шепотом спрашивает Куроо. Кенма молчит, но затем тихо выдает:       — Давай. Только тогда и я твое набью, ладно?       Старшая улыбается, прежде чем выдать тихое:              — Давай.

ººº

      Тихое утро. За окном едва слышно поют птицы. Куроо, лежащая возле Кенмы, лениво потягивается, разминая затекшие мышцы. Аккуратно, стараясь не разбудить Козуме, встает, накидывает махровый халат, идет на кухню. Скептически оглядывает холодильник, который, как назло, почти пуст. И вздрагивает, когда кто-то сзади беспардонно прижимается к спине, носом втягивая родной запах.       — Что на завтрак? — сонно спрашивает Кенма.       — Будешь колу или ром? — тихо хохочет Тецуро. — О, тут еще есть яйца. Будет глазунья.       В тишине завтрак готовится и поглощается.       С балкона слышится тихое завывание ветра, который туда-сюда выпадает только что выпавший снег.       Козуме кидает ленивый взгляд на часы. Остается около получаса до ее ухода. Ее глаза, словно всегда пьяные, медленно стекленеют, наполняясь горькими слезами. Куроо улавливает эту мелочь, подходит вплотную к девушке, прижимает ее к себе. Тихо шепчет что-то, а Кенма даже не слушает, едва слышно шмыгает носом. Время неощутимо утекает сквозь пальцы, и настает пора прощаться. Их губы, соленые и обветренные, соприкасаются на прощание, а затем Козуме как можно быстрее покидает квартиру старшей.       И каждая прилагает уйму усилий, чтобы не броситься назад.

ººº

      Проходит около суток, но от Козуме, которая, кажется, уже приросла к телефону, ни звонка ни письма. Куроо едва вздрагивает, и в груди розой распускается тревога, шипами раздирая все живое в ней. И почему-то кажется, что Кенму надо спасать. Накинув на плечи старое черное пальто, она выбегает во двор, бежит к дому Кенмы.       Снег противно хрустит под ногами, пока Тецуро едва не валится от перенапряжения, но продолжает бежать на всех парах. Виднеется знакомый дом, и стоит едва завернуть за угол…       Толпа людей окружает огромный сугроб. Куроо еле решается подойти к столпотворению людей, и первое, что бросается в глаза, это кровь. Много крови.       Чуть поодаль лежит тело человека, который, очевидно, уже мертв. Тецуро узнает его, а точнее, ее, сразу же. Слышатся чьи-то тяжелые шаги, но Тецуро не может реагировать. Не хочет реагировать.       Но замечает, что каждый чертов взгляд направлен на нее. И тут же все понимает. Похоже, об их секрете уже всем известно. Она слышит обвинения, и их слишком много. Поворачивается к матери Кенмы, которая кричит громче всех, тихо выдыхает:       — Мне нет дела. Эти сплетни ни о чем.       — В смысле ты тут ни при чем?       И бранные слова, произносимые чужими голосами, буквально заполоняют голову Тецуро. И даже сейчас она чувствовала, что Козуме на ее стороне.       Куроо оттолкнула кого-то, слилась с толпой глупых зевак. Словно обманула всех и прикинулась чужой. «Прости меня, Кенма», вырывается с клубом пара изо рта.       Цвета вокруг словно померкли, и теперь все вокруг только серое. Кажется, ей больше не увидеть ярких цветов.       — Лучше бы ты умерла! — слышится сзади, но Тецуро не обращает внимание. Ее душат слезы.

ººº

      Парк встречает ее обычным молчанием, но почему-то сейчас оно давит на голову и грудь, не давая мыслить, не давая дышать. За спиной чехол с гитарой, но почему-то сейчас он кажется неподъемной ношей. Куроо тянет себя за пальцы, те громко щелкают. Она вздыхает, достает гитару, и, распевшись, начинает:

Хочешь, я имя твоё набью? А сверху еловые веточки. Мир так жесток, если вдруг любовь Чувствуют между две девочки.

Сердца взрываются в унисон, В парке завяжем две ленточки; Будут сильней, чем закон и зло Две запрещённые девочки.

      Их две ленточки уже давно померкли.

ººº

      — Вот это имя, пожалуйста, — Куроо протягивает эскиз с надписью тату-мастеру.       — Хорошо, — сдержанно кивает тот. — Пожелания?       — А сверху еловые веточки, — проглатывает ком в горле.       И ее понимают без слов.