Души, связанные алой нитью судьбы

- Дазай? - зовёт Чуя, подходя к храму и опуская на ступени корзину, полную ароматных персиков; очередной презент от Ацуши. - Где ты? В ответ - тишина. Налетевший ветер шелестит кронами деревьев. Сквозь зелёную листву просвечивает солнце, и на лужайку перед храмом падают косые золотые лучи. Слышен негромкий перезвон фуринов. Пахнет свежестью травы и цветов, тёплой землёй и прогретым камнем. Где-то в чаще слышны птичьи трели. Атмосфера самая умиротворяющая, и Чуя против воли улыбается. Легко на душе. Тихо и спокойно. Ему нравится это чувство. Ещё больше ему нравится то, что он видит, когда, взмахнув крыльями, взлетает в воздух и зависает над крышей храма. Вот и нашлась драгоценная пропажа. Изнутри омывает волной нежности, и Чуя бесшумно приземляется на прогретый солнцем белый камень, на котором свернулся клубком спящий кицунэ. Дазай - лисица, не кот, но как же много общего у него с этими тяготеющими к теплу лежебоками. - Эй, Дазай? - шёпотом зовёт Чуя, подходя ближе и опускаясь на колени. Он не хочет его будить, но надо. К вечеру люди из поселения организуют праздник. Будет поход по храмам, моления и много чего ещё. Нужно подготовиться, физически и морально. Нужно найти тихое место, где можно будет отпустить свои сущности, не опасаясь нападения со стороны - мало ли подлых засранцев-ёкаев забредает на их территорию - чтобы вслушаться в мысли людей, их желания; чтобы услышать голос каждого; чтобы знать, какую благодать ниспослать и какое кому наказание отмерить. - Дазай? - снова зовёт он. Если бы кто-то увидел его сейчас, сказал бы, что его попытки разбудить кицунэ жалки. Что ж, Чуя и сам это прекрасно понимает. Если уж кто и знает всё о его слабостях, так это он сам, и спящий Дазай - одна из таких слабостей. «Разве может быть иначе?» - думает Чуя и мягко улыбается. Спящий Дазай невероятно мил. Он обнимает один из своих хвостов, второй использует в качестве подушки, а остальными окружает себя, создавая мягкое гнездо. Он всегда подтягивает колени к груди и скрещивает лодыжки, поджимая пальцы ног. Среди белого облака шерсти, свернувшись клубком, он выглядит хрупким и беззащитным. Таким, что в Чуе мгновенно просыпается желание притянуть его к себе на грудь, крепко обнять и укрыть крыльями от всего мира. И безразлично ему, что Дазай - взрослый и вполне самостоятельный восьмихвостый кицунэ. Взгляд Чуи скользит по любимому лицу, безмятежному и расслабленному; по приоткрытым розовым губам, по отбрасывающим тени подрагивающим ресницам, по непослушной вьющейся чёлке и, наконец, по лисьим ушам. Руки начинают жить отдельной жизнью, и Чуя не пытается удержать их. Дазай каждый раз говорит, что прикосновение к лисьим ушам щекотно, что от прикосновений к ним кожа неприятно зудит у основания, что - список причин бесконечен. Но Чуя знает - лисьи уши Дазая просто очень чувствительны, и он этого смущается. - Глупый кицунэ, - с безмерной любовью шепчет он, наклоняясь вниз. Он поглаживает основание белоснежного уха кончиками пальцев и легко дует на острый кончик. Дазай тут же хмурит брови и дует губы во сне. Лисье ухо часто-часто дёргается, когда Чуя дует на него ещё раз, и он не может удержаться от беззвучного смеха, когда мех щекочет подушечки пальцев. - Такой милый, - шепчет он и прижимается к уху губами, покрывает его поцелуями и трётся носом. - Ты такой милый, Дазай. - Чу... - невнятно бормочет Дазай и приоткрывает глаза, блуждая вокруг рассеянным взглядом. Когда Чуя отстраняется, и их глаза встречаются, на губах Дазая расцветает сонная улыбка. - Чуя? - Бессовестный бездельник, - укоряет его Чуя, наклоняясь и легко чмокая подставленные губы. - Почему ты спишь здесь, когда должен быть у Мори-сана? Он не сразу понимает, почему Дазай открывает и закрывает рот, как рыба. Почему его щёки покрываются розовой пылью румянца. Почему брови так трогательно выгибаются домиком. А когда понимает, что его пальцы всё это время игрались с белым лисьим ухом, уже поздно. Дазай ёжится, втягивает голову в плечи и резко отворачивается от него, переворачиваясь на другой бок. Он зарывается лицом в свой хвост, сжимает его пальцами, и у Чуи сердце с мерного ритма сбивается, когда он замечает выглядывающий из-под копны шоколадных кудрей ярко-розовый хрящик человеческого уха. - Ты хочешь моей смерти, - с уверенностью заявляет Чуя, вновь нависая над кицунэ. - А? - растерянно и явно нехотя показывая лицо, но всё-таки смотрит на него Дазай. И тут же оказывается в плену рук и губ тэнгу, потому что Чуя больше не может сдерживать себя и свои чувства и сгребает кицунэ в охапку, крепко прижимая к себе и зацеловывая и его прижавшиеся к макушке лисьи уши - боги, сердце Чуи почти останавливается - и всё его розовое от смущения, стыда и волнения лицо, и мягкие губы, которые Дазай послушно размыкает, обнимая его за шею, прижимаясь всем собой и обвивая со всех сторон пушистыми хвостами. - Люблю тебя, - бормочет Чуя в поцелуй и притирается к чужим губам своими, чмокает несколько раз. - Так люблю тебя, Дазай. Такой милый. Такой замечательный. - Чуя ведёт себя странно, - шепчет Дазай, щёки которого с каждым словом становятся всё розовее. - Ты снова пробовал людской алкоголь? - Глупый кицунэ, - фыркает Чуя и трётся о его нос своим, вжимается лбом в лоб и заглядывает в искрящиеся медовым янтарём на солнце глаза. - Если я и пьян, то от любви к тебе. Дазай издаёт очень забавный смущённый звук, льнёт ближе и прячет почти светящееся розовым лицо, зарываясь им в его шею; бубнит что-то о глупых тэнгу, которые хотят остановить его сердце, и Чуя смеётся - будто перезвон фуринов. Чмокнув Дазая в макушку, прижавшись под жалобное нытьё кицунэ губами к основанию лисьего уха, он подставляет лицо солнцу, жмурится и широко улыбается. Может быть, они посидят вот так немного. В конце концов, к Мори-сану они уже опоздали, что уж тут, так пусть - даже если это и не очень хорошо с их стороны и аукнется им бесконечно долгим ворчанием старого паука - ещё чуть-чуть подождёт.

|End|