Души, связанные алой нитью судьбы

- Видишь что-то, что тебе нравится? В голосе Дазая - всё злое ехидство мира. Закатив глаза, Чуя делает глоток сакэ и морщит нос, когда налетевший порыв ветра ерошит его чёлку, из-за чего та щекочет кончик носа и щёку. Впрочем, не то чтобы Дазай неправ. Чуя действительно видит нечто, что ему нравится. И именно потому, что это «нечто» в данный момент - Акутагава, в голосе кицунэ и проскальзывают опасные ноты. - Что такое, Дазай? - усмехается Чуя, скользя взглядом по пышному меху на хрупких плечах цутигумо. - Ты ревнуешь? Дазай издаёт забавный звук - будто давится и задыхается от возмущения одновременно. Чуя бросает мимолётный взгляд на его покрасневшее от негодования лицо и снова смотрит на Акутагаву. Правда в том, что тот действительно красив этим вечером. Строгая чёрная юката расшита золотыми узорами. Ворот и рукава верхней накидки обшиты золотыми лентами. Поверх всего этого - великолепная алая накидка, отороченная белоснежным мехом. Красные бусы, браслеты - Акутагава выглядит ярко, привлекает внимание. Его чёрные волосы отсвечивают иссиня-фиолетовым. В его обычно безразличных серых глазах горят раздражение и интерес - как и всегда, когда он оказывается в компании Ацуши. Да, Чуе нравится то, что он видит. Наконец-то Акутагава выглядит живым, а не бродит неприкаянной тенью из-за того, что Ацуши слёг после того, как растратил почти все свои жизненные силы на забрёдшего в их лес не так давно золотого духа с компанией; даже если Акутагава скорее умрёт, чем признает, что волновался. - Впрочем, - задумчиво тянет Чуя и переводит взгляд на агрессивно впивающегося в моти клыками Дазая. - Ты прав. Я и в самом деле вижу что-то, что мне нравится. Дазай вскидывает на него раздражённый взгляд - этот глупый кицунэ всегда ревнует без повода - явно собираясь сказать что-то грубое или резкое, но стоит их взглядам столкнуться, как он замирает и как будто перестаёт дышать. Чуя же медленно облизывает сладкие от алкоголя губы и так же медленно скользит взглядом по всему телу кицунэ. В честь праздника, организованного из-за выздоровевшего Ацуши, который весь вечер находится в радостном возбуждении и одновременно ошеломлении из-за того, что почти все местные ёкаи организовали ради него, оммёдзи, торжество - как будто они не стали давно одной большой семьёй, этот глупый мальчишка! - все принарядились, решив стряхнуть пыль с дорогих нарядов, надеваемых лишь по особым поводам. Но, как на вкус Чуи, больше всех отличились Акутагава - который с постным лицом и алыми ушами клялся, что это самое простое его одеяние, и он вовсе не рад выздоровлению «надоедливого джинко» - и Дазай. - Почему Чуя так смотрит? - справившись со своим ступором, вскидывает подбородок Дазай. - Разве смотреть на Акутагаву-куна не приятнее? О, Чуя так любит это в нём. Вся эта глупая ревность и нелепые попытки скрыть своё смущение - всё это так прелестно. Дазай пытается казаться раздражённым и высокомерным, делая вид, что ни капли не взревновал из-за подобной малости, как задержавшийся на ком-то взгляд Чуи, но правда в том, что ревность свою он скрывать ни капли не умеет, как не умеет скрывать и смущение из-за того, какими взглядами его порой одаривает Чуя; совсем как сейчас. Если и есть на этом празднике кто-то красивее разодетого Акутагавы, так это Дазай. Чуя потерял дар речи, когда впервые увидел его этим вечером. Осень уже ступила в чащу леса. Трава окрасилась золотом. Листва окрасилась багрянцем. И посреди всего этого великолепия, посреди парящих в воздухе белых огней и разожжённого для Ацуши костра, Дазай - будто видение. Его белоснежные пышные хвосты светятся в сумраке позднего вечера. Колокольчики канзаши позвякивают в его позолоченных отсветами костра густых кудрях. Его глаза светятся, переливаются янтарём. По его лицу гуляют подчёркивающие остроту скул и мягкость линии тонких губ тени. Чуя сам не замечает, как подаётся вперёд. Просто в один миг они были разделены пламенем костра, а вот лицо Дазая уже в его ладонях, и тот явно разрывается между тем, чтобы отвести взгляд от горящих жадностью и пылкой любовью глаз Чуи и принять вызов, стоять на своей глупой мимолётной обиде до конца. Красив. Как же он красив. Всегда, но этим вечером - особенно. Потому что на его шее и запястьях - позвякивающие украшения. Потому что его тело облегает второй кожей тёмно-синяя юката, расшитая горящими звёздами, падающими на гладь пруда осенними кленовыми листьями и плещущимися в воде золотыми карпами. Широкий оби подчёркивает тонкую талию. Свободные рукава, с которыми играется ветер, то и дело обнажают светящуюся лунным серебром кожу уязвимых запястий. Чуя держался; честно, держался. Весь этот вечер он только и делал, что отводил взгляд, старался абстрагироваться от звонкого смеха, мурлычущих нот, румяных от алкоголя и осенней прохлады щёк, но... Но он так слаб, так слаб к Дазаю: красивому, счастливому, такому очаровательному в своих глупых эмоциональных порывах. - Нет никого красивее тебя, - признаётся он, шепчет в чужие приоткрытые от затаённого трепета губы. - Никогда не было. И никогда не будет. - В самом деле? - дует эти самые губы Дазай, стреляя недовольным взглядом в сторону цапающегося - и явно наслаждающегося каждой секундой - с Ацуши Акутагавы. - Тогда Чуе не стоит так долго смотреть на других ёкаев. Кто знает, что может случиться. Чаща такое небезопасное место. - Глупый кицунэ, - не может сдержаться, смеётся Чуя; и тут же прижимается к губам Дазая своими, обрывая поток уже начавших литься невнятных возмущений. Дазай для вида сопротивляется, пытается бодаться и упирается ладонями в его плечи, но - стоит зарыться пальцами в его кудри, стоит огладить одной ладонью его загривок, а второй - мягкое лисье ухо, как ресницы Дазая начинают трепетать, глаза закрываются, а с губ срывается томный выдох. О, Чуя знает, на какие кнопки давить, чтобы этот глупый кицунэ растёкся в его руках. И он бессовестно это делает, зажимая Дазая в своих объятиях и затаскивая его к себе на колени; оглаживая ладонями его спину и поясницу, собственнически сжимая ладонями бёдра, отчего Дазай тихо стонет в поцелуй и льнёт к нему всем собой, обвивая руками за шею. - Кхм-кхм, - раздаётся совсем рядом с ними недовольное покашливание. - А не могли бы вы оба не заниматься здесь подобным? - Я не слышу тебя, Анго-о-о, - мурлычет превратившийся в податливую глину в руках довольно ухмыльнувшегося Чуи Дазай, разрывая затянувшийся поцелуй. - Я слишком занят моим Чуей, которому лучше помнить о том, что он только мой. - Ну разумеется, - вновь закатывает глаза Чуя, тем не менее, с нежностью глядя в осоловелые глаза Дазая, смотрящие на него и только на него с бесконечной любовью, привязанностью и отблесками - глупый кицунэ! - ревности. - Вы оба ужасны, - вздыхает Анго, растирая переносицу. - За вами нужен глаз да глаз. Никто здесь не обязан любоваться на ваши брачные игры. - Мы все постоянно любуемся на брачные игры Акутагавы и Ацуши-куна, - беспечно - и слишком громко - отвечает Дазай, из-за чего где-то в стороне Ацуши пищит и краснеет всем лицом и шеей, а Акутагава давится сакэ и алеет ушами. - К тому же, - усмехается Чуя, заправляя прядь выбившихся из-под заколки волос за ухо Дазая, привлекая его внимание к себе. - Брачные игры - глупость. Дазай уже мой, и это лишь вопрос времени, когда он наденет сиро-маку. Анго давится воздухом и закашливается. Все вокруг на мгновение замирают, а после начинают громко аплодировать. Мори негромко смеётся, привычно пряча улыбку за веером, и салютует Чуе чашкой сакэ. Чуя? Он замечает это лишь краем глаза, потому что всё его внимание сосредоточено на румянце, что медленно, но верно заливает лицо Дазая, расцветая на его щеках и растекаясь по всей коже. - Чуя-я-я! - скулит тот в итоге, очаровательно порозовевший до самых ушей. - Так жестоко! Ты хочешь убить меня? - Иногда, - честно признаётся Чуя самому невыносимому кицунэ из всех; а после позволяет Дазаю спрятать лицо у себя на шее, крепко обнимая его и прижимаясь губами к тёплому мягкому лисьему уху. - Но я также люблю тебя, поэтому никогда никуда не отпущу. Дазай бормочет в его шею что-то невнятно-смущённое, ещё крепче сжимая в своих руках. Чуя может чувствовать, какое у него горячее лицо от румянца, а ещё в какой-то момент чувствует рядом с ключицей мягкий поцелуй; а потом хвосты Дазая обвивают их со всех сторон, образуя мягкое тёплое гнездо, и Чуя как никогда чувствует себя на своём месте, как никогда понимает, что все сказанные им ранее слова были сказаны пусть и спонтанно, но от чистого сердца, полны незамутнённой искренности. - Я люблю тебя, - едва слышно повторяет он, оставляя у основания белоснежного лисьего уха ещё один поцелуй. - Я люблю тебя, - эхом отзывается Дазай, сворачиваясь клубком в его руках и ещё сильнее зарываясь румяным от смущения и волнения из-за проявленного Чуей собственничества лицом в его шею. Чуя не может не чувствовать тепла, когда слышит эти слова; каждый раз, когда слышит эти слова. И в который раз он мысленно благодарит свою судьбу за то, что когда-то очень давно, века назад, упросил Коё погулять вместе с ним в лесу, из-за чего и повстречал Дазая. Того, кто подарил ему всё возможное счастье. Того, кому Чуя с радостью отдаст всю свою любовь взамен.

|End|