Покажу тебе любовь

Время не лечит, оно лишь учит справляться с причинённой болью.

И какими бы ни были старания, стоит поутру открыть глаза, её присутствие по-прежнему ощутимо.

Боль никуда не делась.

С ней можно выживать, но жить — невозможно.

      Затхлый воздух. Неровные бетонные плиты, покрытые грязью. Обшарпанные стены с вздувшейся тёмно-зелёной краской. Света очень мало, и темнота кажется кромешной. В таких условиях, лёжа на пружинистой койке, матрас которой сделан словно из деревянной доски, обёрнутой тонкой простынёй, заснуть очень сложно. Особенно когда слышишь тихий писк мышей, скребущих поблизости. Тараканы — нескончаемый поток этих ползучих тварей — приводили в ужас, заставляя каждый раз вздрагивать при их виде. Но человек — такое существо, которое может привыкнуть ко всему.       В самой тюремной камере 3×3м² нет никакого источника света, только одинокая лапочка, что висела за пределами стальных прутьев, немного освещала тусклым жёлтым у самого изголовья. У каждого заключённого имелась в наличии неудобная кровать, стоявший в углу унитаз и маленькая раковина, которая будет служить местом умывания и подмывания ещё очень долгое время.       Подъём осуществлялся достаточно рано. По команде раздавался сигнал — распахивались клетки, принуждая выйти наружу для переклички, которая не заканчивалась быстро. Этот сигнал уже настолько въелся в голову, что до его подачи ты уже стоишь весь готовенький в ожидании открытия этих холодных сдерживающих прутьев. За то время, пока охранник произносит имена каждого, ничего не остаётся, кроме как стоять прямо по стойке и шевелить глазами в разные стороны, наблюдая за лицами других.       Четыре этажа. Четыре высоких яруса и множество заключенных с разными причинами, по которым они оказались здесь. Среди них есть те, кто хладнокровно убивал, грабил, продавал наркотики или выращивал их. Но также были и те, кто был незаконно обвинен и находился здесь абсолютно ни за что. В этой каше варились все, и для охраны ты никто — мерзость, ничтожество, кусок мяса, с которым можно делать всё, что взбредёт в голову, и ничего за это не будет. Они избивали до полусмерти, а кого-то и насмерть за несоблюдение дисциплины или недобросовестное выполнение возложенных обязанностей. А за драку можно угодить в карцер, где время идёт бесконечно долго. Ты сидишь там в полном одиночестве, а ближайшие друзья на этот срок — твои тараканы в голове.       Тюремная жизнь состоит из рутины: подъём, еда, работа, еда, отбой, и так изо дня в день. Каждому в начале месяца выдавался кусок мыла, который необходимо растянуть до начала следующего, иначе придётся намыливать собственную слюну, так как друзей, если можно это так назвать, первое время найти очень проблематично.       Что касается труда в тюрьме, то здесь всё довольно стандартно. Работа в прачечной разделена на группы: кто-то занимается стиркой, кто-то глажкой, а кто-то складывает постельное бельё или одежду всех заключённых. В это время другие моют полы в том участке, который им назначен, и за недобросовестное выполнение работы строго наказывали. Иногда случались выезды за пределы тюрьмы, где работа была не менее тяжёлой, чем обычная. В летнее время осуждённые вспахивали землю, рыхлили её и высаживали зелень. Иногда тех, кто умел держать молоток и знал, что такое гвозди, брали на строительство небольших одноэтажных домов в полях. В зимнее время по всему периметру чистили снег. Никто особо не жаловался, ведь тюремные стены плохо влияют на людей, а занимаясь подобной работой, можно хотя бы почувствовать себя полезным. В заточении необходимо, чтобы мозг и руки были чем-то заняты, иначе просто сойдёшь с ума от этой деградации.       Каждый день в одно и то же время производили выгул всех содержащихся здесь псов, которым разрешалось бродить только по чётко установленной подворотне. По всему периметру встроен высокий забор в виде мелкой сетки. На него невозможно залезть, и так же нереально зацепиться, так как сетка настолько мелкая, что максимум, что в неё пролезет, это большой палец какого-нибудь здорового тупого верзилы. Вся зелень росла только снаружи, за забором, внутри же не росло ничего. А если и зарождалась жизнь, то её тут же вырубали на корню, не давая вкусить такую роскошь этим жаждущим плоти гиенам.       Побои присутствовали в жизни каждого и случались довольно ежедневно. Кому-то просто становилось скучно, и необходимость в избиении являлась как развлечение, дабы поднять своё эго и авторитет среди остальных. Такие экземпляры никогда не передвигались в одиночку: у них имелась собственная свора для выполнения мелких и не очень дел. В основном они придерживали беззащитного, в то время как сам глава банды наносил удары. Это, несомненно, не было честным делом, но никого это не волновало. Далее по списку шли отбитые на всю голову гомосексуалисты, которые брали в свои руки силой всё одушевлённое. Они не заботились о личной неприкосновенности, праве выбора или о личном пространстве, получали того, кого хотели, не спрашивая разрешения. Таких боялись больше всего и считали, что уж лучше быть избитым, чем нагло изнасилованным. Среди всей этой кучи присутствовали умелые руки, имевшие достаточно обширный подкупный круг, который мог достать с внешнего мира всё, что угодно, — в пределах разумного, конечно. За отдельную плату можно пронести любую контрабанду: будь то постеры на стены в виде голых девушек, чтобы хоть немного скрасить свои одинокие вечера в одиночной камере, карты для игры с мужиками где-нибудь в непроглядном закутке или же диски с записями песен.       Каждый вечер из колонок доносился голос начальника тюрьмы, объявлявший о вечерней проверке. Это значило только одно: охрана перевернёт всю конуру вверх дном в поиске того, что, по их мнению, может помочь тебе сбежать или же нанести другим серьёзные увечья. Если слышались громкие умоляющие вопли с сопутствующим глухим звуком, стало быть, у бедняги что-то обнаружили, и ему обеспечена ноющая, полной страданий и боли, ночь.

***

      Первые два года в тюрьме оказались для Чонгука особенно тяжёлыми. Избежать наказания ему не удалось. Скотт получил серьёзные повреждения головного мозга и находился в крайне тяжёлом состоянии на момент прибытия кареты скорой. Он едва не скончался на руках врачей, но те успели вовремя доставить его в больницу и правильно оказать нужную помощь. Уён всё это время находился с ним, и именно он нашёл его в том самом туалете в луже собственной крови.       По вердикту, который вынес врач, парень навряд ли когда-нибудь сможет дышать самостоятельно, как и передвигаться. В данный момент он подключен к аппарату искусственной вентиляции лёгких, что, несомненно, облегчает его жизнь.       По собственной глупости он навсегда остался инвалидом, не способным самостоятельно что-либо сделать.       Об учёбе и обо всех составляющих пришлось забыть. Чонгуку дали восемь лет за причинение особо тяжкого вреда здоровью, но из-за показаний, которые Уён дал в суде в его пользу, срок на три года скостили, и того — пять лет лишения свободы.       Спустя несколько дней после избиения Уён наконец смог дозвониться до Чонгука с целью рассказать, какая беда произошла с их общим другом. Брюнет сразу, как только увидел имя звонившего, понял, что это не телефонный разговор, и предложил встретиться где-нибудь в уединённом месте, чтобы рассказать о случившемся самому. Парень с тяжёлым сердцем поведал другу абсолютно всё от начала и до самого конца: рассказал об их отношениях с Чимином, о его чувствах к нему и о том, как увидел любимого в туалете, прижатого к стене в полуобморочном состоянии, а рядом — Скотт со спущенными штанами, готовящийся вот-вот сделать непоправимое. У Уёна после услышанного были все стадии принятия. Сначала он злился по причине того, что так жестоко его избил именно Чонгук, но когда узнал истинную причину, то в первую очередь испытал сожаление, что Скотт так поступил с ними.       Уён признался о камере, которую они установили в комнате в коттедже, как следили, когда влюблённые находились наедине. Он искренне попросил прощения за это и за то, что не сразу понял, как Чимин для него важен. Они долго разговаривали на тему взаимоотношений между друг другом и отношений в целом. Уён поделился, что тоже начал замечать за Скоттом одержимость Чимином, и это, по правде говоря, в последнее время его сильно настораживало.       В суде он и Хосок подтвердили слова осужденного, что такая грубая расправа с последующими тяжёлыми травмами была чистой воды защита. Чимин, как пострадавший от рук негодяя, не смог посетить судебный процесс, но его слова были переданы и услышаны, а это самое главное.       Мать Чонгука была в шоке, когда узнала, что натворил её сын. Она чувствовала, что в тот день, когда он приехал поговорить с ней, между ними присутствовала некая недосказанность, но она не придала этому значение, и, как выяснилось, зря. Женщина сразу же начала звонить мужу в надежде, что тот, обладая достаточно обширными связями почти что в любой области, сможет помочь сыну избежать наказания, отделаться штрафом или условным сроком. Но ни связи, ни деньги не помогли. Чонгука упрятали на пять долгих лет отбывать наказание, отчего он впал в шок до самого своего заключения.

***

      По воскресеньям велись приёмные часы, но мать первое время приходила каждый день. Она плакала, проливала самые горькие слёзы. Молила охранников, чтобы они вывели повидать сына. И каждый раз с большим трудом им удавалось вывести её наружу.       Так же не забывали приходить и друзья. Они поднимали настроение и рассказывали обо всём, что творилось в мире за пределами этих жутких стен, хотя мало что могло измениться за месяц заточения.       Спустя ещё месяц жизнь Чонгука разделилась на до и после.

***

      «И снова здравствуй, мой дорогой Чонгук. За эти два месяца я написал тебе столько разных слов, сколько не говорил и не писал за всю свою недолгую жизнь. Когда в твои руки попадёт это письмо, меня уже не будет на этом свете, поэтому заранее говорю тебе — прости. Прости за то, что соврал, сказав, что у нас ещё есть время. Я дал тебе ложную надежду на будущее, но оно не предоставило нам с тобой такую возможность. Прости, что не был рядом с тобой в суде в такую трудную для тебя минуту. Прости за то, что оттолкнул… Ещё никогда, совершив что-то подобное в своей жизни, я не чувствовал себя более разбитым и пустым, как в тот день, когда ушёл от тебя… Но всё это уже в прошлом.       Скажи, ты веришь в существование альтернативной реальности? Нет? А я верю. Я также верю в то, что где-то там, далеко в космосе, имеется планета с абсолютно таким же городом, как наш. В нём живут двое, по уши влюблённых, и у них нет тех проблем, в которых оказались мы оба. Один из них абсолютно здоров, а второй не совершал того, о чём потом жалел. Они живут и проживут счастливо всю жизнь, от начала и до самого её конца. Будут нога в ногу идти навстречу новому дню без страха за будущее. Мы тоже могли бы быть этими влюблёнными, но судьба распорядилась совсем не так, как мы этого хотели. Но я благодарен ей за всё, что произошло в моей жизни. Благодарен, что встретил тебя. Лишь ты являешься моей болью. Я принимаю её, и теперь мне не страшно умирать.       Ты подарил мне уйму прекрасных эмоций и незабываемых приключений. Показал, как сильно можно любить кого-то. Без тебя — я не вижу себя. И я хочу сказать тебе одну вещь: не сдавайся, борись за жизнь, ведь у тебя есть ещё годы!       Не бойся, я всегда буду с тобою рядом. Буду смотреть на тебя с облаков и оберегать от всего на свете, только не сдавайся! И если тебе не хватит духа справиться со всем тем, с чем когда-то ты столкнёшься в будущем, то я отдаю тебе все свои силы. Забери всё, выпей меня до капли. Я дарю тебе свою любовь — моё сердце полностью в твоей власти.       P.S. Я понимаю, что тебе, как никому другому, будет меня не хватать. Но я прошу тебя, держись! Потом будет легче, обещаю. Время залечит даже самые глубокие раны.       Будь счастлив и прошу, не торопись сюда. Живи как можно дольше. А когда придёт время, мы с тобой обязательно встретимся.       Люблю тебя и уже смертельно скучаю.       Навсегда твой, Чимин».       За мучительно долгие пять лет Чонгук уже не помнил, какой по счёту раз перечитывал это письмо. Он брал его в руки и читал в те моменты, когда чувствовал себя разорванным на куски.       Чимин ушёл, вырвал за собой частичку из груди, из-за которой Чон уже никогда не станет прежним. Несомненно, жизнь в тюрьме сделала его сильнее, но в то же время он стал настолько слабым в глазах семьи и друзей. Все это видели, и никто не стремился отрицать или убедить в обратном.       Без своей второй половины жизнь забрала всё разноцветное, поменяв мир в чёрно-серые тона. Существование стало абсолютно ненужным, да и бессмысленным, несмотря на просьбу Чимина держаться. Он держался, правда, держался, пытался найти хоть какую-то причину для продолжения жизни. Но их не было. Семья? Друзья? Пф, это смешно. Причина жить ради этих людей была для него недостаточной. — Ты прав, у нас не было времени. Его и не могло быть... — тихо прошептал Чонгук, сидя около холодной стены камеры. Он запрокинул голову и соприкоснулся с ней затылком: — А я-то, дурак, размечтался! Извини, но я буду эгоистом и не стану выполнять то, что когда-то пообещал.       Затянул петлю на шее плотнее. — Жди меня, мы скоро встретимся.

***

      Его холодное бездыханное тело нашёл охранник поутру при перекличке. В руке, рядом с сердцем, он держал письмо Чимина, а чуть дальше лежал сложенный пополам лист белой бумаги, на обратной стороне которого было одно единственное слово: «Маме».       Да, он покончил с собой, не в силах терпеть это болезненное расстояние и постоянную нескончаемую ноющую боль в груди. Это решение было принято ещё в тот момент, когда в руках оказалось убивающее письмо Чимина. Что-то надломилось в тот день, а когда слова на бумаге подкрепились чувством, он умер вслед за ним.

Сейчас они оба свободны.