Обещай мне.
5 августа 2021 г., 15:36
Машина съехала с асфальтированной трассы на гравийную дорогу. Доносился стук мелких камней о подкрылки. Пасмурно, лил дождь. Своими крупными каплями он прибил всю дорожную пыль, шлейф от которой обычно виднелся в зеркале заднего вида. По обеим сторонам мелькали коттеджи. На каждом участке установлен железный забор, скрывающий то, что находилось за ним, от чужих любопытных глаз.
Чонгук остановился около красного забора, заглушил мотор и вышел, хлопнув дверью. Дождь его не пугал, наоборот, это природное явление отлично понимало его состояние. Он запустил руки в карманы, посмотрел на самый верх железной преграды и на инстинктах прищурился, чтобы в глаза не попали крупные капли дождя. Глубоко набрав в лёгкие холодный воздух, шагнул вперёд, толкая железные ворота от себя, заходя во двор.
— Мам, ты дома? — крикнул, дёргая ручку входной двери сильнее на себя.
В коридоре послышался стук стрелки часов. Чонгук покрутил головой по сторонам в поисках кого-нибудь живого.
— Мама? — снова повторил он с надеждой.
Звон столовых приборов о тарелку. Скрип табуретки. Шаркающие шаги. Из-за угла показалась маленькая низкая фигура.
— Чонгук? О Господи! Ты откуда здесь? — с удивлением спросила женщина, вытирая руки о кухонное полотенце. Она подошла ближе и обняла сына.
— Привет, мам. — Чон крепко стиснул мать в ответ, блаженно прикрыв глаза.
— Почему без звонка? — Звук поцелуя в лоб. — Я не ждала тебя.
— Мне нужно поговорить с тобой. Это... это очень важно.
Они отстранились, закончив дарить друг другу долгожданную ласку. Взгляд парня упал на пуговицы домашнего халата матери. Он сжал зубы, пытаясь избежать прямого контакта с ней. Женщина встревожилась. Рассмотрев припухшее, скорее всего от слёз, лицо, ей стало ясно — разговор будет не из лёгких. В её взгляде ощущалась мольба в сочетании с беспокойством, пока ещё неизвестным для неё. Она очень хорошо знала своего сына и всегда безошибочно угадывала его душевное состояние.
— Хорошо, мой мальчик, — ласково произнесла она, касаясь его щеки ладонью. — Иди мой руки, а я пока заварю нам свежий чай.
Чон слабо кивнул и вялым шагом направился в ванную комнату.
Отражение в зеркале выглядело паршиво. После слёз веки отекли, покраснели, ресницы слиплись, а нос разбух, скапливая в себе препятствующий нормальному дыханию сгусток насморка. Подставив ладони под струю воды, Чонгук наклонился и плеснул холодную влагу в лицо. Нужно было собрать мысли в кучу перед тяжёлым предстоящим разговором. Взяв мыло, он начал интенсивно взбивать пену в своих руках, оттирая уже впившиеся в кожу кровавые подтёки. В данную минуту его сердце по поводу жизни Скотта тревожно ныло. В памяти вырисовывался образ его лица или того, что от него осталось. Крови было столько...
«А вдруг я его убил?.. Нет-нет, этого не может быть...» — крутилась навязчивая мысль в голове, когда Чонгук сидел, облокотившись спиной о бортик ванны.
С крана продолжала течь вода. Он сидел на полу, поджав ноги к груди, сложил руки на колени и спрятал в них лицо, продолжая корить себя за совершённый поступок. Боль и страх — вот что он чувствовал. Душевное состояние после случившегося ещё долго не придёт в равновесие. Да и придёт ли вообще?
Чонгуку понадобилось ещё какое-то время, чтобы успокоиться и выйти к матери на кухню.
— Как поживает мой прелестный Хосок? Давно он не приезжал сюда, — завела разговор издалека мама.
— С ним всё в порядке. Ты же знаешь, он весь в учёбе, — гнусавя, ответил Чонгук, следя за копошением изящных женских рук.
— Верно, он же у нас такой трудолюбивый, — произнесла мама, улыбаясь и наливая в кружку кипяток. — А у тебя как дела с учёбой? Не пропускаешь?
— Есть немного.
Её руки опустились. Громкий стук чайника о кухонную столешницу. Вид матери стал немного грозный, когда она развернулась и начала свою поучительную речь, махая ложкой перед лицом сына:
— Чонгук, учёба, это такое дело...
Но не успела она договорить, как резкий всплеск эмоций сына перебил её:
— Мам, я всё нагоню, не переживай ты так.
— Да как я могу не переживать? Ты же мой ребёнок, — добавила она, ворчливо грозясь: — Смотри мне, чтобы все долги закрыл!
— Хорошо, хорошо, — покорно кивнул Чонгук.
Бросив суровый взгляд на своё чадо, женщина развернулась, продолжив подготавливать вкусности к чаю.
***
Успокаивающий травяной чай был готов и разлит по кружкам. В самом центре стола на жёлтой скатерти находилась тарелка с испечёнными с утра оладьями. Усевшись напротив и подперев щеку ладонью, женщина пристально разглядывала лицо сына, но на том было лишь оцепенение. Он был сам не свой: ресницы почти не моргали, не смачивали сухие стеклянные глаза естественной влагой и смотрели куда-то в стену. — Пей, это ромашка, она успокаивает. Чонгук потихоньку придвинул горячую кружку к себе поближе. Слегка подув, сделал обжигающий язык глоток. Немного поморщился. Отставив кружку чуть в сторону, он наконец моргнул и спросил, глядя на мать: — А где отец? Что, опять в очередной командировке? — Ты же его знаешь. — Пф-ф, — фыркнул он, раздражённо облокотившись на спинку стула. Его нога под столом нервно дёргалась. Немного помолчав, Чон добавил: — А вообще, даже лучше, что его нет. Всё равно он меня не поймёт. Он нахмурился и стал кусать губы. Мать протянула руку и коснулась ладони сына. Тот вмиг изменился в лице: зубы перестали травмировать нежную кожу губ, а тёмного цвета брови расправились сами собой, встав на прежнее место. Она тихо вздохнула и, не скрывая беспокойства, спросила: — В чём дело, родной? Но парень абсолютно не знал, с чего начать. Он склонил голову. — Это сложно... — Не знаешь, с чего начать? Чонгук, понурив голову, кивнул. Мать вздохнула снова. — В таком случае начни с самого непростого. Начать с самого непростого было в тысячу раз больнее, потому что это как раз то, что так сильно уничтожало изнутри. Это настолько разрушало всего себя, отчего каждый вдох с той минуты приносил неописуемые страдания. Жизнь, существование — всё без Чимина не имело смысла. Сердце не издавало стука, оно разбилось, как когда-то в детстве. И снова склеить его по старым кусочкам уже не получится. Процесс необратим. Рука матери, которая гладила его собственную, была такой мягкой и нежной. Так приятно было получить сейчас эту необходимую поддержку. Несмотря на все усилия, Чону не удалось сдержаться, и слёзы потекли по щекам. Женщина мгновенно придвинулась на стуле ближе и обняла его, крепко сжимая в объятиях. Он вцепился пальцами в хрупкую спину матери и заплакал навзрыд, пачкая обжигающими каплями тонкую ткань халата на её плече. — Тише-тише, родной, — приговаривала она, поглаживая чёрные волосы на затылке сына. — Я так накосячил, мам! И... И... — Всхлипы не давали ему сказать. — Я совершенно теперь не знаю, что мне делать... — Тш-ш, тише. — Она поцеловала его в висок два раза. — Расскажи мне, в чём дело? Женщина чувствовала и слышала, как сын прерывисто дышал на её плече. Грудь Чонгука тряслась и ходила ходуном, как, впрочем, и всё его тело. С каждым новым вдохом он сильнее впивался в мать, хватаясь за неё, как за единственное спасение. Она никогда не видела его таким разбитым. Когда Чонгук более-менее успокоился, а тело уже не сотрясалось в ритмичном подёргивании, мать отстранилась на расстояние вытянутой руки, но по-прежнему продолжила держать ладони на его плечах. Тот, всхлипывая, вытирал пальцами еле прекратившийся поток слёз, умудряясь размазывать по лицу льющиеся сопли. Всё лицо стало красным и опухшим. Снова. — Я в-влюбился, — выдал, наконец, Чонгук, отрывисто вдыхая воздух. — Сильно? — Очень, мам. — Уголки его губ дрогнули в улыбке. Женщина облегчённо выдохнула и тоже улыбнулась. — Тогда что тебя так тревожит? — спросила она, убирая выбившуюся прядь волос за ухо с заплаканного лица. — Я очень плохо поступил с ним. Мать смутилась. — С ним?.. Нет смысла молчать, скрывая в себе эту тайну. «Хотя, такая ли это тайна? Уверен, что ты уже давно всё поняла», — сказал сам себе в мыслях Чонгук. — Да, мам, с ним. Мне нравятся парни, — не без труда признался он, быстрее пожелав спрятать глаза. На несколько секунд на кухне повисла гробовая тишина. Было слышно, как часы в дальней комнате продолжали свой вечный ход. Женщина взяла подбородок сына пальцами и аккуратно приподняла так, чтобы его лицо было параллельно с её. И тихо произнесла: — Я знаю. Знаю, малыш. — И обняла, снова притянув к себе. — Боже, как же долго ты скрывал! Почему? Почему не сказал раньше? Так долго держал в себе эту тайну. — Правда? Давно знаешь? — спросил Чонгук. Мать кивнула. — Я думал, что если скажу такое, то ты никогда не сможешь принять это во мне. Думал, что после того, как услышишь, навсегда отвернёшься. Она почувствовала, как сильно он стиснул её от признания. — Глупый, какой же ты глупый! — Думал, что ты, как и отец, не будешь меня даже слушать, выставишь за дверь, как собаку... — Я — не твой отец, — поспешила заявить мать. — Да, у нас с ним разные взгляды на жизнь, но я уверена, что со временем он сможет принять тебя таким, какой ты есть. Прошу, не злись на него за то, чего он не в силах понять. Все мы разные, просто его время для этого признания ещё не пришло. Он высвободился из объятий матери, и та поняла, что это не конец. Есть ещё что-то, что сын должен рассказать. И это что-то не менее серьёзное, чем признание. — Ты его любишь? — Очень. Я очень люблю его, мам. Не могу без него и дня прожить. Я дышать без него не могу нормально. — Понимаю, — качнула она головой. Чонгук затих, шмыгнув носом. Заметив новые скопившиеся в уголках глаз слезинки, женщина нащупала у себя в кармане халата маленький платочек и протянула сыну. Тот принял вещь, промокнул выступившие капли и дрогнувшим голосом, опечаленно произнёс: — Зачем вообще всё это чувствовать? Зачем, если после так чертовски больно?.. — Истинная любовь всегда сложна и болезненна. Не всем суждено её испытать. Но я рада, что тебе удалось. — Она положила ладонь на его колено. — Помиритесь, не волнуйся. Запрокинув голову к потолку, Чон отрывисто выдохнул через рот, в попытке остановить новый поток острых капель. В прозрачное окно до сих пор тарабанили крупные капли дождя. Через приоткрытую щёлку натекла с крыши вода и, попадая на белый подоконник, стекла вниз, образуя небольшую лужу на полу около батареи. Чонгук смотрел на улицу и видел клумбу, в которой цвели белые лилии. Из-за сильного дождя бутоны наклонились к земле, покорив на первый взгляд сильный стебель. Смотря на всё это, он ощутил себя на месте этих цветов. Такой же сильный, но одновременно сломленный. — Не помиримся... — мотнул Чон головой. — Видела бы ты его лицо. Он меня никогда не простит. — Возможно, он погорячился. На эмоциях мы можем сказать много лишнего, сам знаешь. Он остынет, и тогда у тебя будет шанс всё исправить. В мыслях всплыли последние слова. Они как самый сильный яд — убивают. — Чимин сказал, что я потерял его... Он нé дал мне шанса всё объяснить и... — Чонгук дёрнул плечами, прокручивая в голове их расставание. — Он просто ушёл. Вот так легко взял и ушёл. Глаза совершенно пустые. У Чонгука был такой вид, будто сознание больше не присутствовало в его теле. — Откуда ты знаешь, что ему легко далось это решение? Думаешь, он был бы с тобой, если бы ничего к тебе не чувствовал? — Он сказал, что мои чувства — ложь. Но они не были ложью! — вскрикнул Чонгук. — Они подлинные, самые настоящие! — Вот и докажи ему это. Я вижу, ты искренен со мной. Так будь искренен с ним тоже. Расскажи правду о своих чувствах. Скажи, как сильно он тебе дорог, как ты нуждаешься в его присутствии, как до безумия любишь и как болит сердце, когда его нет рядом. Всё зависит от вас двоих, но ты можешь сделать первый шаг, помочь себе и ему пройти и переступить эту боль. Иначе вы просто потеряете друг друга. Она права. Это будет трудно исправить, но нельзя сидеть и ничего не делать. Нужно действовать! — Иди к нему. Скажи, что он глупец, раз отказывается от твоей любви, — прошептала мать на ухо, крепко обняв сына. — Пусть он поймёт, какую ошибку совершил, когда оттолкнул тебя. Иди. Не медли ни минуты! Чонгук тут же сорвался с места. Его уже не остановить. Слова поддержки, которые он получил, были именно теми, которые он больше всего хотел услышать. Именно за ними он и приехал. Ему было важно знать, что мать приняла его таким, какой он есть. Чон очень благодарен за советы и за то, что мать всегда на его стороне. Это самое лучшее отношение среди родителя и ребёнка. Она была для него настоящим авторитетом, и только к её словам он прислушивался. В этих отношениях была полная гармония. Чонгук быстро добежал до машины, но безжалостный проливной дождь всё равно успел обжечь кожу колючими каплями. Сев в салон, изо всех сил захлопнул дверь, шустро застёгивая ремень безопасности. Как только вставил ключ в замок зажигания, экран телефона, стоявший на панели, загорелся, привлекая к себе внимание. Парень прекратил копошиться и протянул руки к телефону. На экране висели восемь пропущенных звонков от Тэхёна и только что пришедшее смс. Он нажал два раза на сообщение: Тэхён: Чимин в больнице. Вот адрес: 32 Уайлд-гэм. Приезжай, если тебе это важно. Глаза расширились от увиденного. Руки, держащие телефон, затряслись, по телу пошла дрожь, на лбу выступил холодный пот, а сердце на секунду словно замерло. От только что прочитанного смс внутри что-то надорвалось, болезненно кровоточа. Дышать стало труднее. Чонгук взглянул на адрес: он знал, где это. Машина с бешеной скоростью, буксуя колёсами по камням, рванула с места, забрызгав грязью красный забор его родного дома.***
В нос ударил запах лекарственных препаратов. Слух разрывал надоедливый сигнал стационарного телефона. Шум голосов. Повсюду люди, люди, люди... Много стариков, расхаживающих в больничных халатах, их родственники, сидевшие рядом. Они обнимали друг друга, улыбались, передавали личные вещи и что-то из еды. Всё вокруг такое раздражающее. Решительно Чонгук ринулся в единственный узкий коридор, который видел перед глазами. Но его остановил громкий оклик девушки-администратора: — Молодой человек, куда вы! Вам туда нельзя, вернитесь! — кричала она, навалившись на стойку и вытянув голову в сторону коридора. Он совсем не соображал, что делал. Мысли были только о нём и о желании поскорее его увидеть. Чонгук, отыскав в себе здравую крупицу извилин, обернулся, быстро сдал назад к стойке и огромными глазами спросил у девушки: — К вам недавно поступил парень, — протараторил он, часто дыша. — Его данные? — М-м... Чимин. Его зовут Пак Чимин. Двадцать шесть лет. — Минутку, сейчас посмотрю. Послышалось клацанье пальцев по клавиатуре. Чонгук стоял, пружиня на месте. Обычно он терпелив, но сейчас совершенно не мог угомонить своё дёрганое тело, не мог взять его под контроль. Он подался вперёд через стойку, намереваясь заглянуть в стоявший к нему задом монитор, но, уловив грозный взгляд голубоглазой девушки, сглотнул и опустился обратно на место. — Да, такой пациент действительно пару часов назад к нам поступил. Идите прямо по коридору и направо в самый конец. Палата сто одиннадцать. — Спасибо, — быстро бросил Чонгук и ринулся в узкий коридор. Так быстро, как в данную минуту, он давно не бегал. Позади всё тот же высокий женский голос кричал что-то о бахилах, но Чонгук пропустил это мимо ушей ровно в тот момент, когда зафиксировал в голове номер нужной палаты. Он совсем рядом. Не нужно терять времени. Возле двери на железном стуле сидел Тэхён: локти обеих рук упирались в колени, ладони удерживали склонившуюся голову. Рядом мельтешил взад-вперёд Чан, держа одну руку около губ. Он кусал ногти от волнения. Чонгук подбежал к парням и остановился, согнувшись пополам от нехватки воздуха. Дышал очень тяжело. Положив руку на бешено бьющееся сердце, он перевёл глаза сначала на Чана, потом на Тэхёна, но оба молчали. Это невыносимо. — Где он, почему вы не заходите?! — громко отчеканил брюнет, уверенно направляясь к двери палаты. Чан повернулся и, убрав пальцы с губ, разборчиво объявил: — Нельзя. К нему не пускают. — Что значит не пускают?! — возразил Чонгук, нахмурив брови. Он так же, как и секундой «до», намеревался дёрнуть серебряную ручку, как увидел перед собой тело Чана, преградившее ему дорогу. — Я же сказал, к нему нельзя! «Нет, они что, мать твою, издеваются надо мной?» — подумал в голове Чонгук. — Да что здесь происходит?! Что с ним? — взволновано крикнул он. — Это я у тебя хочу спросить! — подал гневный голос Тэхён. Он поднялся со стула и подошёл к брюнету вплотную так, что мог чувствовать на себе его дыхание. — У него сильное сотрясение. Его еле откачали! — Тэ взглянул глубоко в ничего непонимающие чёрные глаза. — Это твоих рук дело?! — хватая за грудки, закричал он, пачкая слюной испуганное лицо Чонгука. — Это не я! Я ничего не делал! — вскричал Чон, отталкивая от себя рыжеволосого. Тяжело выдохнув, Чон схватился за голову, тут же начиная копаться в черепной коробке, воспроизводя в памяти то, что увидел после того, как зашёл в уборную. И он всё понял. Сообразив, почему Чимин смог допустить к себе такое отношение, глаза брюнета распахнулись, сложив кусочки вместе. — Я знаю... это Скотт. Это всё Скотт! Чёртов ублюдок! — прорычал Чонгук. Он подошёл к стене и ударил её кулаком со всей силы. Было не больно. Уже не больно. — Какой ещё Скотт? — Мой друг. Я нашёл Чимина в туалете. Он его... — Чон сглотнул, вспомнив этот момент. — Он пытался изнасиловать его. Вокруг всё было разбито, вырвана кабинка. Скорее всего, Скотт его толкнул и Чимин ударился. — Я убью его! — рявкнул Тэхён, сжимая кулаки. — Похоже, тебе не придётся этого делать. — Чонгук отвёл глаза в сторону. — Почему это?! — Потому что я уже его избил и избил так, что даже не знаю, жив ли он. Я выбежал из туалета вслед за Чимином и только сейчас начинаю осознавать, что я мог реально убить его, если уже этого не сделал. Дверь палаты открылась. Вышел седовласый мужчина в голубом костюме. По внешним признакам ему чуть за пятьдесят. Все ребята мгновенно среагировали на скрип и тут же развернулись, окружив доктора обеспокоенными лицами. Тот держал в руках стопку белых бумаг. — Доктор, как он? — сходу выпалил Тэхён, взволнованно поднимая брови кверху. — Сейчас его состояние стабилизировалось, но в сознание он по-прежнему не приходил. — А когда придёт? — Через пару часов или через пару дней. А может вообще не придёт. У него сильная черепно-мозговая травма. Это чудо, что нам вообще удалось его спасти, судя по его диагнозу, — произнёс доктор, устремив глаза в белые листы. — К нему можно? — с надеждой спросил Чонгук. — Можете зайти, но ненадолго. Сегодня ему лучше отдохнуть, он сильно измотан. — Спасибо, — мгновенно ответил брюнет. Врач слегка кивнул, сунул свободную руку в карман и пошёл куда-то вперёд по коридору. Чонгук подошёл к двери, дёрнул ручку от себя и тихо зашёл внутрь. В палате было немного мрачно. На улице уже смеркалось, и свет, доносившийся оттуда, проникал и сюда. Рядом с мигающими экранами стоял высокий светильник, похожий на ночник, излучающий жёлтый свет. Длинная высокая койка на колёсиках стояла, придвинутая изголовьем к стенке, чётко посередине комнаты. По обеим сторонам располагались куча приборов, название которых Чонгук и в помине не знал. Единственное, что было знакомым, — это экран с колеблющейся ломаной линией, показывающей сердцебиение. С правой стороны к руке вели маленькие проводки, зафиксированные на тонких пальцах. В левую руку, в область чуть ниже сгиба, вставлена огромная игла, которая вливала в его тело прозрачную жидкость из стоявшей рядом капельницы. Чонгук с опущенными ресницами, не спеша, будто боялся разбудить, подошёл с левой стороны и взял Чимина за руку. Та была ужасно холодной. Его грудь понемногу вздымалась вверх, а дыхания практически не было слышно. Ресницы еле уловимо трепыхались, или Чонгуку хотелось так видеть. Чимин лежал такой крошечный, бледный и беззащитный… Новый поток проступающих слёз щипал глаза, но парень ничего не мог с собой поделать. Видеть его такого очень больно, просто невыносимо. А осознание того, что он так и не сказал те заветные слова, которые хотел, причиняло боль вдвойне. Проглотив ком в горле, Чонгук сморгнул слёзы. Те упали куда-то на постель. Он, вытянув правую руку вперёд, коснулся белокурых волос пальцами. Даже находясь в таком состоянии, парень являлся для него спасительным маяком в кромешной темноте. Чимин не мог его так оставить... Брюнет наклонился и, прикрыв глаза, поцеловал холодный лоб, опаляя своим жарким дыханием его кожу. И тихо прошептал: — Проснись, Чимин. Пожалуйста. Ради меня. Я люблю тебя.***
Вот уже три дня Чонгук сидел возле постели Чимина и не отходил от него ни на шаг. Он очень мало ел и почти не спал, стараясь не пропустить любые изменения в состоянии больного. На просьбы Чана поехать домой, чтобы поесть, или хотя бы сменить одежду, брюнет наглухо отказывался, пропуская всё в таком духе мимо ушей. Парни его понимали, но очень волновались за его молодой организм, поэтому под конец дня они привозили немного еды, чтобы тот хоть что-то перекусил. Чимин подавал самые разнообразные признаки: сначала Чонгук заметил шевеление указательным пальцем, потом большим, а потом дрогнула и вся рука. Небольшие судороги были и в нижней части тела, отчего доктор издал положительный прогноз о скором пробуждении пациента.***
Три часа дня. Окно приоткрыто, впуская в палату немного свежего воздуха. Пели птицы. Светило солнце. Чонгук, сидя на табуретке около койки, держал Чимина за руку. Он всё думал: «Что чувствуют те, кто держат любимых вот так, как он сейчас? Думают ли они о том, что биение пульса в это мгновение может стать последним? Или подобные мысли всплывали только у него?». — Тэхён принёс тебе цветы с утра, чувствуешь их запах? Да-а, они на вид очень красивые, совсем как ты, — произнёс Чонгук, касаясь пальцами нежных лепестков. — Не знал, что синие ирисы — твои любимые. Теперь буду иметь в виду. — Он провёл указательным пальцем по столу на наличие пыли. Скатал серые крошки между пальцами и добавил: — Чан, кстати, сегодня не придёт. Сказал, что на работе какой-то пьяный упырь разбил полбара. Он там весь персонал разносит, а на вид такой тихоня. — Чон жалобно улыбнулся, но в ответ снова лишь оглушающая тишина. Он развернулся к неподвижному телу и уткнулся лицом в мягкое одеяло. — Ты молодец, конечно, ничего не скажешь! — буркнул Чонгук в постельное бельё. — Думаешь, я буду просто сидеть и смотреть, как ты умираешь?! Ты, мать твою, такой эгоист! Его тут же пробило на слёзы, когда рука Чимина легла на его волосы на макушке. — Прости, Чонгук. Но ничего изменить нельзя. — Почему? Почему ты не сказал мне?! Ведь я люблю тебя! — Он вскинул голову и с красным заплаканным лицом начал ударять Чимина ладонями по ногам. — Извини, не хотел ранить тебя ещё больше. — Но ты ранишь! — закричал Чон и подорвался с места, отчего ножки табуретки со скрежетом проехались по полу. — Ты оставляешь меня одного... снова! Что я буду делать? Как мне жить, когда... Как мне жить? — Я всегда буду с тобой, Чонгук. У нас ещё есть время. Ничего не кончено. Брюнет фыркнул и подошёл к окну, со слезами на глазах глядя вдаль горизонта. — Ты не оставляешь мне право выбора. Я не хочу жить без тебя эту жизнь, — твёрдо сказал он, решившись на что-то в своей голове. — Но ты должен. И ты будешь. Обещай мне.
