выход

Всё что я хочу это умереть. Прочувствовать пустоту перед последним своим вздохом и покинуть этот мир, в котором ничего меня больше не радует. Это эгоизм, но даже любимая сестра не остановит меня, когда я наконец-то решусь на действия. Когда я найду подходящий момент и идеальный вариант, такой чтобы мне было даже приятно умирать. Утро. Будильник мерзко звенит прямо над ухом. Зачем я вообще его завожу каждый раз, если всё равно выключаю и продолжаю мирно спать, пока мать не войдёт ко мне и не крикнет дежурное: «Антон! Ты почему в постели до сих пор?! Совсем от рук отбился!» Действительно, после девятого класса, я совсем изменился. Перестал получать удовольствие от любых дел, даже тех, что так сильно любил. Например рисование. Каждый новый штрих карандашом вызывал у меня лишь раздражение и непомерную скуку. Я чувствовал лишь сильное желание сжечь то, что успел нарисовать, а после этого пойти и лечь на кровать, закрыть глаза и надеяться, что я уже никогда не открою их. Как бы то ни было, сегодня мне придется идти в ненавистную школу. Смысла я в этом не вижу, как и во всём, что меня окружает в принципе. Однако, пока я не придумал идеальный план самоубийства, мне придётся следовать правилам жизни обычного одиннадцатиклассника, коим я и являюсь для всех окружающих. Нужно соответствовать статусу, ну или хотя бы пытаться, чтобы ни дай бог никто не узнал, о чём на самом деле я думаю и мечтаю. Тогда мне точно не светит спокойное прощание с жизнью. Меньше всего мне хочется слышать, что я идиот, который не ценит жизнь или ещё хуже, уговоры перестать думать о таком, ведь «мы так тебя любим, подумай о нас, Антон». Бесит. — Антон! Ты опять спишь до последнего?! Быстро вставай! Ничего не отвечаю, нет сил и желания. С трудом поднимаюсь с кровати, чувствуя неприятную боль в спине, опять неправильно уснул. Кто вообще придумал правильное и неправильное положение сна? Надеваю первое, что попалось под руку и иду на кухню, где уже сидит довольная сестра. Мама приготовила её любимые оладьи. — Тоша! Смотри какая вкуснятина, попробуй! Сестра повзрослела годами, но точно не душой. Она всё такая же энергичная и весёлая как в детстве, даже слегка наивна в некоторых моментах. Завидую ей. — Нет, не хочется. Я пойду. — Иди, иди. И так опоздал, опоздавшим завтрак не положено. Мама как всегда строга. Почему у меня ощущение, что она ненавидит меня? На улице свежо. Мороз пробирается под мою куртку, застёгнутую не до конца. Шапку я не надеваю, меня давно не волнует моё здоровье. Лес, покрытый белым пушистым снегом, не пугает, как было в детстве. Наоборот, он манит меня. Так и хочется забыть про всё, убежать, скрыться от всего мира в нём. Сесть под одно из высоких чёрных деревьев, прикрыть глаза, наслаждаясь холодом окружающего тебя снега, и уснуть. Уснуть навсегда. Из приятных мечтаний меня выдёргивает давно знакомый голос. Рома. Он стоит возле школы, мирно потягивая сигарету. — Привет, Тоха. что с тобой? Выглядишь ужасно. Отвечать не хочется, как и утром маме, но почему-то Рому игнорировать не получается, как бы я не пытался. — Ага, знаю. Всё на что способен мой мозг. Я стою возле друга, пока он вдыхает едкий дым. Рома не стал ничего больше спрашивать и говорить, за что я ему благодарен. Наверное, только из-за этого качества мы с ним всё ещё общаемся. Вот с Бяшей так не получилось, он не выдержал моих холода и отстранённости. — Идём. Коротко бросает Ромка и зачем-то берёт меня за запястье, а после чего тянет куда-то в сторону заднего двора школы. — Что?.. Выдавливаю я из себя, даже не думая вырваться или уйти куда подальше. Покорно плетусь за другом. Я не волнуюсь, не размышляю над тем куда и зачем мы идём. Единственное, что я испытываю это лёгкое, давно забытое, но такое живое чувство — интерес. Что же это? Неужели есть ещё вещи способные вызвать у меня какие-то эмоции. Рома заводит меня в какой-то сарай, где лежат садовые принадлежности и разного рода хлам. Я бывал здесь всего пару раз, когда в школе проводились субботники, и парней просили принести метлы и грабли для сбора листьев. — И как давно ты решил убить себя? Вопрос в лоб. Я даже немного опешил. Неужели, это настолько очевидно? Я думал, что довольно тщательно скрывал свои потаённые мыслишки. Рома прожигает взглядом, всё ещё держа меня за запястье. Я чувствую как напряжена его рука. Мне кажется, что под таким давлением, кости вполне могут треснуть, словно стекло из-за высоких нот. — Больно… Тихо, почти шёпотом говорю я, после чего Рома отдёргивает ладонь, как ошпаренный. Видимо, он сам не заметил, что всё ещё держит меня. Румянец выступил на его щеках, что удивило меня. Немного. — Отвечай. Уже не так уверенно, но Рома продолжил гнуть свою линию. — Давно, наверное. Не знаю. Безразлично отвечаю я. Раз он догадался, мне не зачем придумывать оправдания или делать вид, что это не так. Если Рома понял, я уже не смогу обмануть, переубедить его. Удивительно, но после того, как я ответил ему, мне стало легче. — Обещай, что обязательно попрощаешься со мной перед тем как… Он не закончил, опустив глаза в пол. Почему-то мне стало неловко находится рядом с ним. Только сейчас я обратил внимание на обстановку, в которой находился. Я и Рома, в тесном сарае, где единственным источником света является приоткрытая дверь, стоим в паре сантиметров друг от друга. Всё это время, я смотрел на свою руку, которую ещё недавно держал Рома. Но теперь, мне неистово захотелось поднять свои глаза и посмотреть на друга, стоявшего так близко. Грустный взгляд, полный печали, но в тоже время, полный понимания и принятия. Губы, сжатые в тонкую полоску и нахмуренные брови. Взъерошенные волосы после зимней шапки. Мне захотелось обнять Рому и я сделал это. Он явно не ожидал такого, потому что как только мои руки образовали кольцо вокруг его талии, а голова уткнулась куда-то в районе ключицы, он вздрогнул, и сердце его ускорилось. Пару секунд спустя, Рома вышел из ступора, и я почувствовал, как его руки обнимают меня в ответ. Крепко. Тепло. Приятно. — Обещаю.